Калейдоскоп

      Для Мисти, пожалуй, не существовало «хорошо». Вся её жизнь качалась между «плохо» и «нормально», как качается в петле висельник, в различных градациях и наименованиях. Её детство, «ужасное» с точки зрения одиннадцатилетнего ребёнка и «приемлимое» для двадцатичетырёхлетней неудачницы, было детством в лишениях, зато с отцом и его тёплыми большими руками, которые были с ней, пока она спала и засыпала; с ласковыми поцелуями в макушку и сказками на ночь хриплым голосом. Детством с полноценной семьёй, показателем «хорошо» для общества, но с пьющей на кухне матерью, ссорами. Криками там, где общество не имело права на оценку.       Мисти было десять с половиной, когда папа однажды сказал, наклонившись к ней почти вдвое из-за высоты своего роста: "Береги маму, Смитти. Не подпускай к ней никого"       Мисти пообещала, смотря на папино лицо горящими твёрдой решимостью глазами. А после он ушёл. Как уходил до этого, только куда дольше. И пошли мужчины. Много мужчин. Они шли, не обращая внимания на тонкоголосые протесты, а мать принимала их с охотой зависимой женщины, не обращая внимания на детские мольбы. Мисти было больно. Она сидела в своей комнате — «нормальной» для ребёнка и удивительно «приемлемой» для двадцатичетырехлетней неудачницы, и плакала, забившись к самому изголовью узкой кровати.       Она не сдержала обещание. Не сдержала. И папа из-за этого звонит реже. Из-за этого не приходит. Он разочарован в своей дочери, которой дал всего одно наставление, а она не исполнила его. Мисти плакала, слишком тихо, не заглушая аккомпанимент пьяных шумных разговоров, звона бутылок, хлопанья дверей, а после — обязательно — громкого скрипа кровати в комнате напротив и слишком громких стонов матери.       Маленькая, бледная и худая, одиннадцатилетняя предательница несостоятельных родителей, она чувствовала себя так ужасно, что замкнулась в себе. Перестала существовать детская площадка, перестали существовать несмелые разговоры с тихой девочкой из параллельного класса, перестала существовать школа, как место, полное таких же, как она. Остался только шум, рутина, задания и изучение нового. Походы домой, надежды, что там не будет никого и будет папа, ложные надежды, напоминающие детские сказки. Мужские насмешки, касания грубых рук на голове, плече или капюшоне кофты, невыносимая вонь перегара и грубые голоса на кухне и перед ней, среди которых можно различить сиплый голос матери: «Что там трогать? Одни кости!». Смех следом и давящее ощущение, что кто-то часто останавливается около её двери и стоит, готовый постучать по хлипкому дереву, стоитстоитстоит       Мисти почти двенадцать, когда она — бодрая, не спящая! — видит высокую фигуру папы. Видит папу из грязного окна своей комнаты. Его сутулую фигуру, его руки-в-карманах. Сердце трепещет в её груди настолько, что становится больно, но ей всё равно. Папа! Папа! Папа!       Мисти почти двенадцать, когда она видит одного из мужчин матери и всё её тело напрягается, как струна скрипки, как один сплошной нерв. Мисти почти двенадцать, когда она наблюдает за короткой перепалкой, не успевает проследить быстрое, приятельское, движение и видит кровь. Кровькровь.

***

      Мисти почти двенадцать, и она плачет на похоронах отца навзрыд, тщетно стараясь подавить рвущееся наружу, разрывающее изнутри. Люди вокруг неё — чёрные, как шахматные фигуры — смотрят с пониманием, кивают, переговариваются сплошным посторонним шумом. Наверное, на похоронах принято плакать. Они не осуждают её, хотя Мисти уверена: знай они, что она предательница, они бы не разрешили ей плакать. Они бы выставили её вон и были бы абсолютно правы!       Мисти не слышит посторонний шум только от женщины напротив, по другую сторону гроба. Поднимает голову. Женщина кажется очень красивой через призму слёз, и знакомой. Мисти не понимает, не может понять, где видела её. Не может вспомнить. У женщины поджатые губы и блестящие щёки, слегка вьющиеся чёрные длинные волосы, совсем не напоминающие кое-как собранные в хвост больные волосы матери, которые скорее серые, чем чёрные, как кот или ворона. Женщина смотрит на неё, как смотрит Мисти, но прочитать, о чём она думает — не получается.       Мисти кажется, что женщина подойдёт к ней, и женщина подходит, стуча каблучками туфель по мрамору. «Мисти, верно?»       Спрашивает она, и через несколько минут Мисти сама выбегает из зала на улицу, в дождь, и воет, прячась в ярких высоких цветах. Воет, трогая руками лицо, впиваясь в волосы. Не из-за сказанного, которое не может нормально осмыслить и понять в двенадцать лет и с рухнувшей психикой. Из-за чувств, что оно вызывает, принятое на каком-то интуитивном уровне.       Мисти двенадцать, когда она, после нескольких недель в стерильно-чистой, стерильно-белой больнице, переезжает к дяде и тёте, которых не знала прежде, но которые знали папу и женщину, которая была на его похоронах. "Он приходил, чтобы забрать тебя, дорогая"

***

      Эту часть её жизни можно назвать «нормально». Может быть, кто-то сказал бы, что тогдашняя Мисти, Мисти-двенадцати-с-четвертью-лет, глупая сучка, но ей, Мисти-двадцатичетырёх-лет, всё равно. Для неё отрывок собственной жизни в доме дяди, тети, сестры и двух братьев — «нормально» с небольшими вкраплениями «отвратительно».       Даже общение с улыбчивой соседкой, угощающей её пирожными и свежей, крупной вишней, «нормально». И Мисти двадцати четырех лет не поменяла это мнение, несмотря на «опыт» и взросление.

***

      Мисти почти тринадцать, и она выходит из комнаты ранним утром, когда три остальные жилые комнаты (ДядиТётина, Кейси, которой уже шестнадцать, Дерека и Лиама) ещё безмолвстуют. Её шаги лёгкие из-за недостатка веса, заметно обозначившегося за последний год, не заставляют скрипеть обычно чертовски шумные половицы.       Она тихой мышью выскальзывает на улицу, в утреннее-прохладный влажный после ночного дождя воздух. Балетки оставляют заметную дорожку в грязи у забора, но Мисти пока всё равно. Все спят, спит весь городок, и Мисти может просто подтянуться на вытянутых руках и смотреть в чужой сад на яркие ровные цветы, мокрые от росы. Красные россыпи маков, остроугольные бутончики тюльпанов, клумбу с гвоздиками. Может углядеть за этой красотой три кукольнообразных подсолнуха с листьями-руками и гривой жёлтых лепестков. Может на пару минут раствориться в том, что видит, перестав существовать для всего мира, вселенной и солнечной системы. Красный — очень красивый цвет. Яркий, цепляющий что-то внутри до желания улыбнуться широко-широко.       Мисти улыбается.       Но улыбка гаснет сама собой, когда дверь соседского дома распахивается и из неё стремительно, широкими шагами, выходит мужчина. Слишком резко, слишком серьёзный, слишком быстрый. Проходит мимо неё, даже не повернув голову. За какие-то считанные секунды, за которые даже спрятаться не получается.       А за мужчиной — соседка, «Бетси, дорогая». Выскакивает, будто он что-то украл у неё. Плачет. Заламывает руки. Мисти становится плохо. К горлу подступает тошнота, но сейчас она — только глаза и немного дыхание, а потому смотрит, не отрываясь.       Бетси бежит в лёгком халате, босиком, прочерчивая дорожку из отпечатков на грязи. Волосы растрепанные, спутанные. Глаза чёрно-красные, потому что расширены зрачки и лопнули капиляры. На щеках как будто роса, а может, она и есть, потому что Бетси всегда улыбается и никогда не плачет.       Бежит, цепляется за край пальто. «Нетнетнетпожалустанеуходи!»       Спешной, истеричной скороговоркой. Мисти чувствует тошноту у самого горла и как горят щеки. Это — не её, и хочется перестать смотреть, но рук, чтобы отцепиться от забора, нет. Ног, чтобы оттолкнуться и прыгнуть — тоже.       Мужчина вырывается из её рук. Уходит, не обернувшись. Но Мисти успевает заметить непонятно почему стылые, как у дохлой рыбы, глаза.       Бетси плачет прямо там, обхватив себя руками. Слабая, жалкая.       Ничтожно маленькая Мисти невольно вздрагивает, когда слышит гнусавое высмаркивание. Ровная походка отца. Обьятия. Кровьковькровь       Кривится, чувствуя желание убежать: это… не с ней, это… неправда, это… Само как-нибудь.       Мисти убегает, исчезая, как вспугнутая с ограды птица, прочерчивая новую дорожку следов.       Но ей не до этого. Её тошнит.

***

      Мисти почти тринадцать, когда она сидит перед взрослым мужчиной в форме полицейского и не смотрит на него влажными глазами. «Ты точно ничего не видела?»       Спрашивает тот голосом, похожим на голос отца. Смотрит глазами, похожими на глаза отца. Стучит, ровняя, стопкой бумаги о стол большими руками, похожими на руки отца.       Мисти молчит. Красные маки. Остробутонные тюльпаны. Гвоздики и кукольнообразные подсолнухи.       Мужчина вздыхает свистящии лёгкими, похожими на свистящии лёгкие отца. Мисти поднимает взгляд. В нагрудном кармане — тёмный квадратик начатой пачки. «Хочешь?» «Отстань от девчонки»       На какой-то миг Мисти вновь глаза и немножко дыхание, сбитое из-за всхлипов. Около крепкой фигуры, похожей на фигуру отца, офицер выше и худощавей. Без пальто.       Но со стальными глазами. Стылыми, как у дохлой рыбы.

***

      Мисти почти тринадцать, когда Кейси нападает на неё, толкая в плечи прямо в грязь под забором. «Ты что, тупая?»       Мисти почти тринадцать, когда она смотрит на кривой рисунок Дерека и неожиданно чётко представляет на месте палка-палка-огуречик человечка Бетси. С петлёй на шее.

****

      Мисти четырнадцать, когда она переезжает в комнату уехавшей в колледж Кейси. Она такая же замкнутая, такая же худая. Такая же странная. Мисти четырнадцать, когда она знакомится с Паоло, повисшем на заборе со стороны трёх подсолнухов.       Мисти четырнадцать, когда она слышит и слушает, когда пьёт и блюет, блюёт и пьёт. Мисти четырнадцать с половиной, когда она после девяти вечера сидит, болтая ногами, смеётся и слушает. Мисти четырнадцать с половиной, когда она хочет попробовать и кивает, потому что слышала и слушала, пила и блевала, смеялась и плакала.

****

      Мисти четырнадцать и семь месяцев, когда стылые рыбьи глаза впиваются в неё вместе с ослепительной яркостью фонаря. «Нашёл одну»       Мисти четырнадцать и семь месяцев, когда она, слушая и анализируя, скрипит зубами до звука в ушах и неприятного ощущения на эмали. «Ты уже взрослая, должна понимать!..»       Мисти четырнадцать и семь месяцев, когда она, вырвавшись из потока мыслей, спрашивает: «А почему Бетси не поняла?»       И офицер со стальными глазами звонит дяде и тёте.

***

      Мисти пятнадцать, когда она для себя разделяет происходящее на простое «плохо» и «нормально».       Нормально: Приближающиеся экзамены, игнорирование в классе, уехавший в колледж Дерек и отправившиеся на уик-энд к забеременевшей Кейси дядя и тётя, оставившие на Мисти семилетнего Лиама. Тишина в доме и удивительно осмысленная, тихая компания, которая впервые не есть кашу на завтрак. Чёрные волнистые волосы и грудь практически второго размера. Мечты о поездке в колледж. Первые накопления, которых хватит разве что на новую сумку.       Плохо: Кошмары. Панические атаки из-за предстоящих экзаменов. Выпирающие рёбра. Старая соседка за забором и её собаки. Счастливые посты на странице Кейси. Воспоминания. Триггер на имя «Паоло» практически до скрипа зубов. Намеренное избегание ювелирного магазина и улицы вокруг него. Любовная записка на одной из перемен. Темнота одной из ниш школьного коридора. Горячее тело. Сухие губы. Паника, подкатившая к горлу. Визги ярости и боли. Кровь под ногтями.       Отвратительно: походы к школьному психологу. Качание головой в ответ на отрицание. Некое «сама виновата» в менее плачевном развитии событий.       Мисти почти восемнадцать, когда она начинает новую жизнь в другом городе. Почти восемнадцать, когда она устраивается на работу и снимает квартиру. Почти восемнадцать, когда начинает любить яркие апельсины.       Восемнадцать, когда её в первый раз направляют к доктору.       Девятнадцать, когда её приглашают на похороны тёти. Девятнадцать, когда после, в два часа ночи, Кейси стоит с ней на веранде, куря в затяг. «Знаешь, лучше вообще не рожать…»       Говорит Кейси хрипло, устало моргая накладными ресницами. Мисти слушает. «…Чем терпеть такого идиота, как Дерек» Мисти вспоминает. Дерек на церемонии не был. Не был ни до, ни после. Не было даже сообщения. «Заботишься, всю душу ему отдаёшь, а потом он оказывается свиньёй»       Мисти молчит, но соглашается. Дерек с детства свинья. «Мой тоже от отца не отлипает. Мать ему не надо! Сиську перестала давать и всё — не нужна стала»       Кейси делает глубокую затяжку и выпускает дым через нос. «Порой думаю, что надо было как Бетси поступить… Не настолько радикально, конечно»       Смеётся хрипло, закашлявшись. Мисти интуитивно поворачивает голову на соседний дом, где нет ни старушки, ни собак, ни подсолнухов. А после спрашивает, наконец, хрипло, как будто свистящими лёгкими. Волнительно потому что. Противно. Скребёт внутри. Коричневое, доктор, как молочный шоколад, но блестящее, как застывший янтарь. «А что с ней случилось? Ты знаешь?»       Кейси смотрит на неё, будто впервые видит и всё это время стояла одна. Усмехается криво. «Ты же с ней общалась. Не поняла? Правильно, куда тебе. Бетси… Шашни с женатым крутила. Офицером местным. Говорят, любила его без памяти. А он гордый был, жену бросать не хотел и в семью новую вступать тоже желанием не горел. Присунуть-то после работы — всегда пожалуйста, А жизнь свою менять, да от жены уходить… Да и не по совести, офицер ведь, какой пример бы подал… Месяца три точно ходил к ней. А потом «всё», сказал, «хватит». Она с горя и повесилась»       Кейси улыбается, будто рассказала шутку, но тоже смотрит на соседский дом. «Говорили, беременная была. Правда или нет, но все верили охотно… Нам с девками нравилось думать, что она не хотела мелкого в одиночестве воспитывать. Парни, да и мужики, одно в основном говорили: «Стыда б не набралась, если б от женатого родила». А вот я думаю, что она просто не вытянула бы. Что там пирожки, да цветочки по сравнению с живым ребёноком: с говном, с орами и слежкой постоянной, чтобы голову себе не разбил. А потом — всё к отцу тянется, всё за ним, всё за ним…»              Мисти не прерывает. Мисти не слушает. Смотрит на соседский дом, не моргая, точно вновь только глаза и немного — дыхание.

*****

      Мисти двадцать три, когда она решает срезать путь по парковке, чтобы побыстрее оказаться дома, включить сериал и отвлечься от непрошенных воспомианий. Когда последнее, что она видит — расыпавшиеся по асфальту яркие апельсины…