Калейдоскоп

      Мерри Бет постояла в дверном проёме, продолжая удерживать в руках письмо. Полученное приглашение откровенно льстило и безмерно радовало.       Она не была квалифицированным специалистом, но усердно выполняла свои обязанности, и усердие откликнулось ей предложением, наверное, всей её жизни, если выражаться с пафосом, пропорционально волнению и радости, переполнвше всё её существо.       Один из знакомых Мерри Бет докторов приглашал её на работу в санаторий «Роудс-Хилл». И такую зарплату, такие условия и такое место работы (в конверте было приложено фото) для себя, скромной медсестры, она искренне считала подарком судьбы.       Мерри Бет вышла, наконец, из дверного проёма в сторону залитой солнцем маленькой кухни. Чайник уже закипал на плите, а в воздухе витал чудесный запах черничного пирога, который в этот раз получился просто потрясающим.       Её тихая жизнь налаживалась так стремительно, что в это сложно было поверить. Она ласково провела пальцами по фотографии на холодильнике, обвела контуры кудряшек на снимке шестилетней давности.       — Всё будет хорошо.

***

      Мерри Бет приехала в назначенное время, взяв с собой чемодан и сумочку со всем необходимым. Оставлять дом было тревожно, но она договорилась с соседкой и та кивнула, пообещав поливать цветы и иногда сметать пыль со шкафов и полок.       Сделала глубокий вдох, стараясь успокоить боящееся неизвестности сердце, и начала подниматься по ступенькам.       Лечебница была холодной и пустой, без единой жизни в белых стенах и красивом дворе. Мерри Бет старалась убедить себя, что всё это ей кажется, ведь она привыкла к светлым тонам, приятным запахам, солнечным лучам. И на этом контрасте санаторий, величественное здание, казался лишенным радости.       Она поднялась по ступенькам и открыла тяжёлые двери, очутившись в гигантском главном холле, где уже стояла небольшая толпа из десяти-пятнадцати человек с такими же чемоданами, как у неё. Мерри Бет поспешила к ним, стараясь не смотреть по сторонам, поскольку по лестнице спускался некто важный в белом халате, и упускать хоть слово из его предстоящей речи (а Мерри Бет была уверена, что человек спускался к ним и за ними), она не представляла возможным даже мысленно.       Действительно, некто важный в халате остановился перед ними, как останавливается ментор перед новыми учениками, и начал речь.       Он говорил о том, что для каждого попасть в эту лечебницу — невероятная удача и возможность начать новую жизнь с целым набором рекомендаций от ведущих специалистов. Каких именно, Мерри Бет не знала, потому что посещала только курсы, а на них учили ставить капельницы и оказывать первую помощь, но всё равно кивнула и улыбнулась самыми уголками губ. Рекомендации от ведущих специалистов всё равно повышали мотивацию начать работать и работать усердно. Рекомендации, потому что, это всегда хорошо. Её, можно сказать, по рекомендации наняли.       Человек продолжал говорил. Об истории этой лечебницы, о том, как важна поставленная (перед каждым!) задача, как велики риски, но как достойна награда… Внимали ему все, кого Мерри Бет видела. И Мерри Бет невольно ощутила прилив гордости. Всегда приятно быть частью единого правильного организма.       Речь закончилась примерно через пятнадцать минут, после чего человек пригласил их пройти в западное крыло, чтобы подписать контракты и получить ключи. Мерри Бет шла одной из последних, поскольку ей всегда было проще следовать за толпой, чем быть впереди неё. И по пути осматривала восхищенным взглядом холл и изысканные, дорого выглядевшие, коридоры. Здание даже внутри напоминало музей или особняк миллионера, и слово «лечебница» ему явно не подходило.       Если только с приставкой «частная» и фамилиями пациентов, на банковском счёте каждого из которых минимум два миллиона долларов.       Но Мерри Бет не должна и не будет об этом думать, потому что чужая жизнь её не касается. Особенно, когда в своей вот-вот произойдут официально задокументированные перемены. Села на стул в коридоре, положив на колени сумку и подогнав чемодан под ноги. Ждала своей очереди и наслаждалась странной тишиной, нарушаемой лишь далёкими звуками работы административного крыла за многочисленными дверьми в коридорах и поворотах. Секунды тянулись медленно, будто бы лениво превращаясь в минуты. Мерри Бет пожалела, что не взяла с собой кроссворд, потому что полагаться на свои мысли уже не могла. Сердце подгоняло разум, металось от странной тревоги и волнения на новом месте. Разум рождал странные, напрягающие и даже пугающие картины. И сердце билось намного, почти до неприятной ощутимости, сильнее, создавая так не любимую Мерри Бет вариацию замкнутого круга. Состояние грозило отразиться на лице, в движениях, и испортить такое важное здесь и сейчас первое впечатление.       Но женщина-секретарь назвала её имя, и Мерри Бет вошла, пытаясь скрыть улыбку облегчения.

***

«13 мая. Мой первый день. Едва не вспотели ладони, пока сидела в очереди, но потом подписала контракт. Почему-то был пункт «компания не несёт ответственности за жизнь работника», но, наверное, это очередные попытки сэкономить. Как работодатели озабочены этим в последнее время! Меня привели в комнаты. Лечебница такая большая! Пока шла, успела увидеть кухню, гостиную, площадку с роялем (Лаунж-бар!) Для персонала отдельный коридор, отданный под жилые помещения. У меня маленькая комната, которую я делю с соседкой. Милая. И соседка и комната. Напоминает студенческие годы… Ладно, напишу позже»

***

      Мерри Бет посчитала интересным раз в неделю записывать свои мысли и наблюдения в дневник. Действительно, первую неделю (и особенно первый день) голова шла кругом настолько, что записи помогали утрамбовать мысли и привести сознание в относительный порядок. Санаторий встретил её неведанной ранее роскошью и странной сосредоточенностью докторов, с которыми ей приходилось сталкиваться. Непривычной вялостью некоторых пациентов, за которыми она ухаживала, и необычной (и иногда пугающей) активностью других, за которыми тоже приходилось смотреть.       Странное дело: у Мерри Бет не было ни «закрепленных» за ней пациентов, ни «закреплённых» за ней палат. Её вызывали почти как врача к тому или другому, не разьясняя ничего. И Мерри Бет послушно ходила. Потому что иногда пациенты выглядели так… Безнадёжно, что она мысленно благодарила за то, что не привязана к одному или нескольким. И это перевешивало недоумение и любопытство.       Мерри Бет как раз ставила капельницу пациенту, когда в палату, стремительно распахнув дверь, вошёл некто очень высокий и следом за ним старшая медсестра. Некто очень высокий остановился, и Мерри Бет почувствовала его взгляд на себе. Взгляд задержался, как задерживались взгляды до этого, и Мерри Бет подняла глаза только, когда закончила. Но знакомый по многочисленным фото мужчина больше не смотрел на неё, внимательно и как-то оценивающе рассматривая старика на кушетке и слушая рапорт старшей медсестры.       Тогда Мерри Бет кивнула больше самой себе, выпрямилась и повернулась к двери, чтобы незаметно выйти из палаты и не мешать.       — И да… Мерри, — в середине речи отвлеклась на неё старшая медсестра, бросив беглый взгляд. Мерри увидела, как мужчина тоже посмотрел на неё, в рассеянной задумчивости, и отчего-то почувствовала, как забилось сердце. — Зайдите в палату 4-B.       Мерри кивнула и вышла. У неё всегда была работа в больничном крыле. И в последнее время начала находиться даже в крыле администрации. И это всё, что должно было иметь значение.       По крайней мере, Мерри Бет старалась так думать, чтобы выбросить из головы пристальный и даже пугающий взгляд бледного очень высокого мужчины, чтобы в очередной раз не волновать сердце. В этой лечебнице она и так часто страдала от кошмаров. Почти также, как шесть лет назад…       Мерри Бет покачала головой. Об этом точно думать не стоило!

***

«30 мая. Вот и прошла моя вторая неделя на новом месте. До сих пор волнительно порой ходить по коридорам, но уже ощущения куда легче, пусть я и теряюсь иногда в административном крыле. Эмили, моя соседка, говорит, что это неудивительно. «Я ведь почти всё время провожу в больничном крыле!» © А что такого? Я же медсестра. Мне платят за то, чтобы я следила за пациентами, а не слушала игру на пианино в лаунж-баре (слово-то какое необычное) или играла в рулетку в гостиной. Платят, кстати, удивительные деньги! Аванс пришёл и был размером чуть меньше моей зарплаты в прошлой больнице. Аванс! Может, учитывается количество обходимых пациентов?.. Тогда я точно стану миллионершей в следующем году. Пациентам, кстати, я почти всем нравлюсь, хоть кто-то и говорит, что я «жирная корова с грустными глазами». Но от капельниц не отказывается никто. И от ласковых слов тоже. Удивительные люди! Тот высокий, бледный человек — Виктор Гидеон, главный в этой лечебнице. Странно, я ведь думала, он просто какой-то доктор хороший. А он — главный. И ходит по палатам, как обычный работник. Бдит, наверное, за каждым пациентом. Таким и надо быть главными! А не тем, кто чаще всего сидит в своём кабинете и носа оттуда не высовывает»

***

      Чем дольше Мерри Бет работала в «Роудс-Хилл», тем больше проникалась этим странным местом. С каждым днём её всё меньше напрягали холодная стерильность восточного крыла и деловая роскошь западного. Коридоры не казались пустыми и отталкивающими, а поведение докторов и персонала — полным возвышенного официоза и вынужденного снисхождения. Преподаватели на курсах правильно говорили Мерри Бет (и всей группе), что всё имеет свойство приедаться. Будь то больница, государственная или частная, будь то работа мечты или «самая ненавистная работа на свете». Углы стачиваются всегда, видимое ежедневно перестаёт вызывать эмоции, потому что мозг и другие чувства (если говорить о такой профессии, как медсестра) привыкают к постоянству.       Так случилось с Мерри Бет и сейчас. В пустых коридорах восточного крыла она видела спокойствие и порядок, отсутствие чрезвычайных ситуаций. В комнатах западного — доступную её глазам красоту и изыканность, возможность вообразить себе, что этот огромный особняк — её жилище.       В коллегах — сосредоточенных в своих перспективах людей, любящих иногда выпить, поругать начальство и посплетничать. В пациентах — людей, которым нужно помочь согласно указаниям докторов.       И можно было сказать, что Мерри Бет была счастливым человеком, если бы не кошмары. Плохие сны мучали её стабильно, словно по расписанию. Часто казалось, что кто-то кричал вдалеке. Кричал надрывно, и порой крик превращался в бульканье, потому что человек (то мужчина, то женщина) захлёбывался кровью. Реже — что что-то шуршало, в стенах, совсем как крысы в одном из тех страшных рассказов, которые Мерри Бет читала в юности. Иногда Мерри ничего не видела и не слышала, но чувствовала. Невыносимые судороги по всему телу, не позволявшие двинуться, сделать шаг, закричать во весь голос.       Мерри Бет часто просыпалась посреди ночи или вовсе не могла заснуть после рабочего дня, хотя, казалось, «пробегала» достаточно, чтобы спокойно проспать до самого будильника. В течение третьей недели, когда сон не шёл даже во втором часу ночи, Мерри Бет решила занять себя дополнительной работой и не терять напрасно время.       Мерри Бет, в попытках уснуть ловившая каждый звук, знала, что по ночам кто-то сменами моет полы и решила взять на себя часть обязанностей. Выяснить, кто именно это был, не составило особого труда, потому что эти же люди занимались уборкой и в дневное время. Объяснить и договориться оказалось куда проблематичнее. По протоколу, одна должность была закреплена за одним человеком, и «уступить» её значило потенциальные проблемы с начальством, если схема ракроется или Мерри Бет захочет себе часть денег за дополнительную работу. А в то, что Мерри Бет хотела делать это ради себя, верили совсем уж неохотно.       Но верили. Потому что, наверное, знали, что Мерри Бет по большей части работала и по меньшей — трепала языком, даже когда выдавалась свободная минута.       Уступили. С тем условием, что дополнительной платы за инициативу не будет, а в случае разбирательств с начальством крайней выставят её. Мерри Бет на это лишь охотно кивнула. Она была старательным человеком, и старания её часто вознаграждались.

***

      Ночные смены помогали. Убирая в основном коридор комнат для персонала и второй этаж, Мерри Бет практически перестала мучиться от кошмаров. Потому что за пять часов сна буквально не успевала увидеть ничего. Лишь темноту, раньше пугавшую, но сейчас спасительную и спокойную. В темноте, правда, изредка мелькали образы, но Мерри Бет не успевала их ни понять, ни даже различить.       Два (иногда три) часа кропотливой работы стали спасением и даже научили не бояться, находясь наедине с мирно спящей лечебницей. Мерри Бет подучила карту коридоров, в которой нет, нет, да терялась иногда. Научилась ходить, практически не издавая шума (чтобы не разбудить других), и всё чаще стала заходить за пределы выделенной ей территории.       В частности, в начале четвёртой недели, Мерри Бет вплотную подобралась к кухне, которая не закрывалась даже ночью, и к среде начала полноценно её мыть, заодно и домывая остальное, что оставляли повара и кухонные работники.       Мерри Бет всегда питала слабость к кухням и не смогла удержать себя от соблазна. Сложные пятна жира будто бы сами собой растворялись, когда она проводила по ним губкой, а кастрюли и чаны — когда замачивала особенно загрязненные участки специальным раствором из соды и мыла. Мерри Бет умела и любила управляться с кухней. Более того, она всё чаще начала думать о том, что соскучилась по готовке.       Кто-то готовить не любил, но Мерри Бет — просто обожала. Супы, вторые блюда, пироги и запеченноё мясо — у неё всё получалось легко и очень вкусно. Кроме, пожалуй, рыбы, но про это не стоило вспоминать.       Про такие моменты всегда не стоило вспоминать, чтобы не омрачать себе настроение.

***

«26 апреля. Больше не могу. После еды всё чаще появляется изжога. На каком количестве масла повара готовят мясо и обжаривают овощи? На галлоне каждую готовку? Просто ужасно! Кажется, что скоро я и потеть буду маслом! Марк Клаус мне сказал, что можно поговорить с шефом по этому поводу… Вообще-то он сказал «Жалуйся шефу, раз тебя всё не устраивает! Не мне!» ©, но не в этом суть. Я знаю, кто такой шеф. Ужасно грубый человек. Постоянно ругается и кричит, не стесняясь в выражениях! Но, может быть, он поймёт мою проблему? В конце концов, он тоже не так молод»

***

      Когда Мерри Бет пришла на кухню после ужина вечером, шеф её не понял. Сперва — что она вообще сказала, потому что кричал на зашуганного парнишку-посудойщика, после — чего она от него хочет. Так и сказал. Если переводить на приемлемый лексикон.       — Могу ли я что-то готовить для себя здесь? У меня изжога. Болит желудок, — послушно повторила Мерри Бет, чувствуя себя немного странно и напряженно из-за того, что смотрела на Шефа, задрав голову и с лёгкой тревогой, потому что тот был шире её едва ли не в два раза. А Мерри Бет нельзя было назвать «худой». Даже с натяжкой.       Шеф посмотрел на неё, как на дуру. Но до этого не примянул окинуть взглядом с ног до головы.       — Я… Не помешаю. Просто буду приходить… С трёх до четырёх, когда у меня перерыв на работе. Я медсестра, — продолжила Мерри Бет, приняв молчание за знак продолжить и возможность разъяснить ситуацию. — Просто я не могу работать, когда у меня болит желудок…       — Мне какое с этого дела, сисястая? — пророкотал Шеф так грубо, что Мерри Бет покраснела. — Болит желудок — жри грёбанный салат. Твоя территория — палаты пациентов, а не моя кухня.       — Пожалуйста! Для полноценной работы нужно разнообразное питание, а не только салат! — Мерри Бет вновь сделала попытку, взглянула на Шефа. — Я умею готовить и не спалю кухню. Я буду убирать за собой.       Шеф посмотрел на неё, скрестил на груди руки, которыми мог (и, кажется, собирался) скрутить ей шею.       — Это ты шароёбишься по моей грёбанной кухне ночами?       Мерри Бет аж замерла от столь неожиданного вопроса. Поморгала несколько раз густыми ресницами.       — Как… Как?       — Стью мне сказал, что какая-то полоумная дура вызвалась делать его работу. А у тебя синяки под глазами. И выглядишь ты как полоумная дура, — произнёс шеф и ещё раз окинул её взглядом. — За то, что шароёбишься — выебал бы до посинения. За то, что после тебя кухня как новенькая — спасибо.       Мерри Бет покраснела, побледнела, потом опять покраснела.       — Не за что… Могу я хотя бы попробовать? Прошу вас, — она посмотрела на шефа.       Тот кивнул.

***

      Мерри Бет никогда не чувствовала себя так спокойно и привычно, как на кухне. Правильно говорили, кухню из настоящей хозяйки не вытравишь никакими средствами.       Достаточно ловко управляясь, она доказала Шефу, что её «выебоны» действительно не несут для кухни практически никаких потерь. Даже наоборот — Шеф любил наблюдать за её готовкой, делая грубые, развлекавшие его, комментарии. И любил пробовать результаты её трудов.       Особенно нравились ему рагу и пироги с различными ягодными начинками. Он даже удостаивал Мерри Бет кивком и многозначительным «Хм», которое говорили больше, чем его грубые насмешки. Порой он забирал половину от приготовленного, но Мерри Бет была готова это принять.       Ей разрешали готовить! Позволяли брать продукты, инструменты, пользоваться плитой и духовкой. Закрывали глаза на её «охрененную для простой медсестры» (цитата) самонадеянность. Терпели и даже хвалили.       И это было главное. Её маленькая победа. Подтверждение того, что старательность приносит плоды.

****

      Через две недели после такой жизни, когда Мерри Бет, к её изумлению, прониклась грубостью Шефа, тот вспылил.       Вспылил громко, выразительно, с матами. Из его речи Мерри Бет поняла только то, что «Гидеон опять заказал особое меню».       — А что, мистер Гидеон чем-то болеет и у него особое питание? — спросила Мерри участливо. Её очередной пирог допекался в духовке, а вокруг никого не было — час между третьим и четвёртым считался тихим и многие работники предпочитали отдыхать в гостиной или Лаунж-баре.       — Болеет? Если только сильными выебонами! — вскинулся Шеф. — Стандартное меню его не устраивает! Он хочет отдельный комплект из трёх грёбанных блюд. И почти каждый чёртов раз. Ебись как хочешь, Шеф, но к шести часам должен быть готов ужин для докторов, для персонала, для пациентов и отдельно для Гидеона!       Мерри помолчала. Осторожно взяла со стола записку, написанную изящным, почти каллиграфическим, почерком. «Суп с мидиями. Судак с запечённым картофелем. Меренговый рулет»       — Может быть, я помогу? — неуверенно предложила она, и Шеф тут же впился в неё маленькими глазками.       — С хера ли? Ты домохозяйка, а не шеф-повар, сисястая, — произнёс он, но окинул её взглядом. Он всегда так делал, когда был в задумчивости.       — Ну, рулет я умею готовить. Суп тоже… Читала рецепт. Рыбу тоже несложно готовить, — Мерри Бет немного неловко повела плечами. Шеф буравил её взглядом. Потом кивнул.       — Но если меня вызовут на ковёр, сисястая, я тебя сдам со всеми потрахами. Поняла?! — Мерри Бет кивнула и улыбнулась так, что в уголках глаз пошли морщинки.

*****

      Мерри Бет чувствовала, как дрожь бьёт всё её тело. Было страшно, но ещё больше ощущалось волнение. Оно буквально раскачивало изнутри, как зверь раскачивает клетку. Каждый шаг давался с трудом, ноги казались деревянными и ватными одновременно. Мерри Бет представляла, что упадёт или по пути или в кабинете. Настолько её состояние было шатким.       Но она дошла до самой двери, постучала. Сначала жалко, неслышно, потом поувереннее. Но всё равно в кабинете несколько секунд никто не отвечал.       — Входите.       Раздался, наконец, мягкий голос, и Мерри Бет вошла в кабинет, закрыв за собой дверь.       Виктор Гидеон сидел за своим столом, читая какие-то бумаги, но поднял на неё взгляд, как только Мерри Бет встала прямо напротив, как обычно принято. Поднял, осмотрел с ног до головы, и… Улыбнулся уголками тонких бледных губ.       — А, мисс Бет. Садитесь, пожалуйста, — мужчина указал рукой на кресло перед столом. На длинных пальцах было несколько крупных перстней, которые Мерри уже замечала во время редких встреч. Она села, положив руки на колени. Сердце билось в груди, щёки буквально пылали. Мерри Бет знала, что её могут уволить. Знала, что после мягкого тона Виктор Гидеон мог закричать так, что составил бы конкуренцию Шефу. И ждала. — Кого-то вроде Вас я и ожидал увидеть. Хотя, признаться, для меня это всё-таки было неожиданностью. Давно Вы готовите на кухне, мисс Бет?       Мерри Бет растерялась, на пару секунд метаясь в своих мыслях.       — Около двадцати лет, мистер Гидеон.       — А конкретно на кухне «Роудс-Хилл»? — усмехнулся мужчина, продолжая смотреть на неё. Мерри Бет покраснела, а после побледнела.       — Пару… Недель.       — Вот как? И почему же, позвольте спросить? У Вас так много свободного времени или Вы недовольны качеством еды и предпочитаете всё делать самой? — мужчина продолжал смотреть на неё со снисходительно усмешкой. Мерри Бет впервые видела его так близко вживую и впервые была с ним наедине. И поэтому решила отвечать честно, как привыкла, как делала всю свою жизнь.       — В-второе, мистер Гидеон. Еда в лечебнице очень вкусная, но от неё у меня начались боли в желудке. Боли мешали мне хорошо выполнять мою основную работу, и я решила…       — Продолжайте, мисс Бет. Что же Вы решили? — Он наверняка издевался над ней. Потому что не мог взрослый мужчина такой внешности, главный доктор такой лечебницы говорить так мягко и участливо просто так. Не с такой, как Мерри Бет, которую видел несколько раз во время обходов пациентов.       — Поговорить с поварами, мистер Гидеон. Я решила, что проще поступить странно и даже против… Кхм… Правил, чем плохо делать мою работу. В конце концов, пациентам нужен уход…       — Который Вы, без сомнений, оказывает в полной мере, — улыбнулся Виктор, и Мерри Бет кивнула.       — Да. И если я буду страдать, то пострадают и пациенты. Вот я и пришла к выводу…       Мужчина покачал головой и приподнял руку.       — Я понял Вас, мисс Бет. Но стоило ли «правильное» питание рисков вылететь с работы? — спросил он, и в его тоне прозвучала констрастирующая с недавним мягким тоном холодность. Мерри Бет даже растерялась, хотя знала, что так и будет.       — Н-нет, мистер Гидеон… Но если бы я ничего не сделала, я бы не могла выполнять свою работу.       — Вы так преданы своей работе? — усмехнулся Гидеон, приподняв бровь. — Какое… Похвальное качество. Но позвольте я спрошу прямо. Почему ВЫ готовили для меня?       От его пристального взгляда Мерри Бет вздрогнула. Покраснела.       — Я… Сама попросила. У меня было свободное время. И я решила помочь…       — Помочь? На кухне так явно не хватало рук? — Виктор усмехнулся. Он усмехался так часто, что Мерри Бет догадывалась, что… разговор забавляет его. Что лучше — гнев начальства или его насмешки, Мерри Бет пока решить не могла.       — Н-нет, но у меня было свободное время. Мне было несложно…       Виктор Гидеон вздохнул, откинулся на спинку кресла. Взял со стола ручку и начал ею поигрывать. Внимание Мерри Бет на мгновение перескочило в сторону.       — Что мне с Вами делать, Мерри Бет? — спросил он. — Вы превосходная медсестра, доктора отзываются о Вас крайне пложительно. В Вашем личном деле практически нет чёрных пятен. Кроме того, Вы производите впечатление человека, который готов взяться за любую работу…       Мерри Бет не смогла сдержать судорожного вздоха. Слышать похвалу в свой адрес всегда было приятно, пусть та и граничила с порицанием.       — Но Вы также нарушаете правила, мисс Бет. Вы так рвётесь к работе, что выполняете чужую. Не спорю, хозяйка Вы прекрасная, но медсестра не должна работать на кухне.       Мерри Бет кивнула.       — Кроме того, медсестра не должна брать на себя работу уборщика и горничных, — Мерри Бет потупила глаза и пошевелила пальцами. Виктор Гидеон вздохнул, посмотрел на неё вновь. Он часто смотрел на неё. Это напрягало.       — Вам повезло, Мерри, что Вы умеете готовить. Суп и рулет вышли изумительными, — произнёс мужчина, и Мерри Бет взглянула на него широко распахнутыми зелёными глазами. — Но судак…       — Да, мистер Гидеон, я знаю. Я не очень справляюсь с рыбой, — она прервала его и сама же испугалась себя. Но Гидеон только кивнул. Положил ручку на стол.       — Мерри, — привлёк он внимание. — За Ваши выходки я должен был бы уволить Вас… Но Вы мне нравитесь. И поэтому я дам шанс оставить это место при себе. Вы готовы выслушать меня, Мерри?       Мерри Бет активно закивала. Как китайский болванчик.

***

«12 мая. Сказать честно, у меня тогда было множество вариантов на уме! Учитывая специфику лечебницы, характер некоторых пациентов и общую…таинственность я тогда думала о самых разных, ужасных, вариантах! Показывали же в фильмах сюжеты о том, как медсестёр вовлекают во всякие преступные схемы только потому, что те малозначимы для общества! Но мистер Гидеон сказал мне… Продолжить готовить для него. По крайней мере десерты. И отвозить в его кабинет когда он напишет в записке… Звучит так просто! Надеюсь, так будет и в реальности»

***

      Мерри Бет не напрягала, а даже поощряло её новая неофициальная подработка. Готовить для главного доктора частной лечебницы она считала очень почётным и оттого приятным занятием. Пусть Шеф, в присутствие которого она готовила почти каждый день, и делал грубые замечания вроде «Сначала ужин, потом — минет», но Мерри Бет не принимала их близко к сердцу. Все люди разные, мужчины в том числе. И если Виктор Гидеон, главный доктор в этой лечебнице, сказал «ужин», то никакого «потом» не будет. Не все всё склоняли к постели.       Конечно, Шефу она так не говорила, но думала об этом почти каждый раз, когда тот подначивал её. А подначивал Шеф так часто, что ни одно приготовление ужина не обходилось без его фирменного грубого «юмора».       И именно частота этих грубых реплик в купе со странной обходительностью Виктора, все же посеяли внутри Мерри Бет сомнения. Небольшое, крохотное зёрнышко. Потому что Мерри Бет была уверена, что, если уж мистеру Гидеону и выбирать кого-то для «потом», то только среди других, более красивых медсестёр, или симпатичных горничных. Более молодых и привлекательных. Мерри Бет ведь уже за тридцать и она совсем не стройная блондинка, будто бы сошедшая со старых плакатов…       Как бы то ни было, Мерри начала смотреть, пытаться замечать и анализировать, видеть что-то в обходительном тоне и частых взглядах.       Но получилось только обидеться на Шефа. Наблюдение и следующие за ним мысли отвлекали от работы, придавали некоторую рассеянность. А это было отвратительно. Из-за рассеянности Мерри Бет однажды едва не промахнулась мимо вены, когда ставила капельницу особенно нездоровому пациенту. Тогда Виктор Гидеон как раз был в палате, буднично выслушивал отчёты старшей медсестры, и руки сами собой дёрнулись следом за мыслями. Из-за рассеянности едва не раздавила пакетик с кровью, когда задумалась и слишком сильно сжала руку в кулаке. Из-за рассеянности едва не спалила пирог и едва не добавила в рагу собственный палец, когда промахнулась при резке мяса большим мясницким ножом.

****

      — А, Мерри, Вы как всегда во время.       Произнёс Виктор, увидев её с небольшой сервировочной тележкой, на которой Мерри Бет обычно привозила ужин из трёх блюд. Мерри кивнула и слегка улыбнулась, покраснев. Несмотря на то, что она привозила ему еду уже больше недели, комплименты и ласковый тон всё ещё смущали. Обращение главного доктора не могло не смущать её, привыкшую молча, но кропотливо, выполнять свою работу.       — Как Вы просили, в половине восьмого, мистер Гидеон, — ответила она, привычно накрывая на стол в западной части кабинета. У доктора был удивлённо большой кабинет, который включал в себя основную рабочую зону и стол с креслом у одной из стен. Наверняка, обычно там что-то стояло, статуэтка или тот большой, красивый глобус, который сейчас мостился на полках с книгами, но все визиты Мерри Бет столешница была пуста, и ей оставалось только ставить на стол тарелки и бутылки вина. Виктор Гидеон любил выпивать за ужином, и всегда вежливо просил Мерри Бет «наполнить его бокал». Виктор даже научил её пользоваться штопором, показав во второй вечер механизм использования так обыденно, что Мерри Бет сперва не поверила.       Но, тем не менее, сейчас Мерри Бет совершенно буднично ставила на стол первое блюдо, грибной суп-пюре, следя за эстетической красотой блюда. До своей неофициальной подработки Мерри Бет мало задумывалась об «эстетике». По её мнению, блюдо просто должно было быть аппетитным и приятным глазу. Но Гидеон Виктор был эстетом и научил её придавать блюдам эстетически-красивый, «правильный» вид, хоть Мерри Бет не до конца этот «правильный» вид понимала. Еда — не картина или статуэтка, чтобы украшать дом. Она должна быть аппетитной, но не быть произведением искусства, ведь в этом нет смысла. Еду съедят, останется тарелка и ничего от эстетики.       — Вы очень старательный работник, Мерри Бет, — улыбнулся мужчина, сев за стол. Он был таким высоким, что едва ли не возвышался над Мерри даже в сидячем положении. А ещё у него была очень бледная, нездоровая кожа, и цвет её напоминал болота. Мерри Бет испытала невольное желание помочь ему, поухаживать за ним, но обругала саму себя. То, что она привыкла ухаживать за больными, не значило, что она должна ухаживать ЗА ВСЕМИ.       Особенно, если бледный мужчина с болотного оттенка кожей с исследовательским интересом смотрел на неё, слегка прищурив глаза.       — Что-то не так, мистер Гидеон? — спросила Мерри Бет, слегка покраснев, будто уличённая на плохой мысли. — Суп вышел невкусным?       — Нет-нет, — мужчина улыбнулся, покачал головой. — Суп, как всегда, изумителен. Я просто думал о том, что Вам всё-таки нужно хотя бы садиться напротив меня, а не стоять над душой.       Мерри Бет немного улыбнулась в ответ и покраснела немного сильнее. Она действительно стояла у сервировочного столика, немой тенью ожидая просьбы поменять тарелки.       — О, мистер Гидеон, я… — она замялась, отчего-то смущённо забегала глазами по комнате, будто бы искала то, на что можно было отвлечь внимание. Но не находила ничего. — Я уже ужинала. В шесть часов вечера.       Виктор Гидеон усмехнулся.       — Прощу меня простить, мисс Бет, но я ничего не говорил про ужин. Просто сядьте напротив, чтобы у меня была приятная компания, — указал рукой напротив, где Мерри заметила изящный чёрный стул на тонких ножках. — Сядьте. Вас никто не уволит за то, что Вы исполнили приказ начальства.       Мерри Бет вздохнула и села, привычно сложив руки на коленях. Виктор удовлетворённо кивнул и посмотрел на неё.       — Итак, мисс Бет, Вы принимаете пищу только в специально отведённое время?       Мерри Бет удивлённо подняла брови.       — Д-да.       — И не нарушаете режим? — Виктор Гидеон поднял бровь. — Насколько я слышал, повара и особенно кондитеры не приминут после ужина перекусить чем-нибудь.       Мерри Бет замерла. Ей не нравилась ни тема разговора, ни такой интерес к её жизни от главного доктора. Но она вздохнула вновь и проговорила спокойным тоном:       — Да, мистер Гидеон. Я соблюдаю режим. И я не из тех кондитеров, которые могут перекусить сладостями на ночь.       — Прощу прощения, если мои слова задели Вас, мисс Бет. Во мне взыграл исследовательский интерес, только и всего. Кроме того, я судил по Вашей фигуре, — Виктор замолчал, вновь взглянув на неё, и Мерри Бет сглотнула, опустила глаза.       — Это не из-за того, что я много ем. Я полная из-за проблем с гормонами. После родов…       Виктор кивнул.       — Да, я видел ваше личное дело… Мне жаль.       Мерри Бет издала непонятный даже для неё звук. То ли всхлип, то ли смешок, то ли придушенный визг. В груди вновь воспалилась рана, и пульсация распростронилась по венам ко всем органам и конечностям. Перед глазами вновь калейдоскопом пронеслись вспышки событий почти семилетней давности и любимое личико, бледное, как мел… На этот раз Мерри Бет всхлипнула, быстро-быстро заморгала, прогоняя непрошенные слёзы. Захотелось встать, что-то сделать.       — Подать второе блюдо? — спросила она, и удивилась тому, как непривычно прозвучал её голос.       Виктор Гидеон кивнул, не переставая смотреть.       — Пожалуйста. И бокал вина. Мне и Вам, Мерри.       Мерри едва не уронила тарелку со вторым блюдом под клошем, когда услышала. Побледнела, а потом покраснела. Прошло столько лет, а она не научилась контролировать себя! Показала эмоции и, должно быть, разочаровала Гидеона. Ведь любое начальство хочет от подчинённых только выполнения работы. Без лишних эмоций.       — П-простите, мистер Гидеон. Я не пью, — произнесла, почти прошептала, Мерри, поставив перед мужчиной второе блюдо — тушённую индейку и аккуратно нарезанный овощной салат в небольшой салатнице.       — Я настаиваю, Мерри. Я виноват перед Вами. И, кроме того, Вы заслужили, — Виктор Гидеон махнул широкой, большой ладонью, и Мерри Бет послушно достала из шкафа второй бокал. Спорить было бессмысленно, да и не хотелось больше. Мерри Бет не пила, но иногда ей хотелось ощущить на языке терпкий вкус вина и вспомнить то приятное чувство лёгкости и беззаботности, которое появлялось после пары бокалов.       Мужчина сам наполнил бокалы, поставил перед ней, нервно севшей обратно на стул.       — Прошу вас, Мерри, — сказал он странным тоном старого знакомого, и сделал глоток. Мерри осторожно, будто боялась разбить, взяла свой бокал за ножку, посмотрела на насыщенно-красную жидкость. Было похоже на кровь, но кровь более густая и на ней не могло быть таких красивых бликов от включённых ламп. Мерри Бет пригубила.       Терпкая горечь защипала вкусовые рецепторы, прокатилась по горлу и разлила уютное тепло по всей грудной клетке. Мерри Бет успела забыть, почему ценила вино больше других алкогольных напитков.       — Как тебе? — спросил Виктор Гидеон с интересом, псмотрев на неё. Мерри невольно отметила переход на «ты» в его обращении, но не уделила внимания, занятая странными ощущениями.       — Очень вкусно. И горячо, — призналась Мерри, почувствав, как после нескольких глотков в груди прямо-таки разожгли пламя. А потом распахнула глаза, услышав хриплый смешок. — Прошу прощения! Я очень давно не пила, мистер Гидеон!       — Не стоит так паниковать, Мерри, — проговорил Виктор, пригубив вина из своего бокала. — Меня очень радует такая честная оценка моего выбора.       Мерри Бет вздохнула. Вино было хорошим. Атмосфера — располагавшей, компания — вполне дружелюбной.       Виктор больше не говорил с ней, и Мерри Бет постепенно успокоилась. Спокойно допила вино, спокойно поменяла блюда, заменила пустую тарелку на аппетитное пирожное, которое приготовила в качестве десерта. Улыбнулась, когда Виктор похвалил её выпечку и спокойно увезла сервировочный столик с собой после, как делала почти дни до этого.

***

«26 мая Так странно совмещать работу с пациентами и заботу о мистере Гидеоне! Никогда бы не подумала, что буду днём бегать по палатам, а вечером подавать ему приготовленную мной еду. А он будет её хвалит! Всегда! Подмечать детали, упирать на то, что я могла бы стать превосходным кондитером и даже выйти на мировой уровень. Смущать меня, а после смеяться и говорить, что «не стоит смущаться от правды" © … С того самого вечера он не предлагал мне вино и не настаивал. Лишь начал смотреть, но он всегда смотрел, разве что не так часто. Да мне и не привыкать к частым взглядам. Взять того же Шефа! Невыносимый грубый тип, который вечно вставляет свои комментарии. И, ладно, если бы комментарии были хорошими. Но всё отвратительные, грубые и пошлые! Чем больше слушаю, тем больше убеждаюсь в том, что, по мнению Шефа, мистер Гидеон «трахает» меня каждый день и каждый час, пока я в его кабинете. И как мне это терпеть?! С каждым я всё ближе к тому, чтобы высказать всё. Шефу и Эмили, которая тоже подкалывает меня. «С такой фигурой, как у тебя, не удивительно, что ты проводишь с Шефом столько времени!» © Будто то, что у меня широкие бедра, обязывает меня делить со всеми постель! Это, пожалуй, единственное, что омрачает мою работу теперь. Кошмары-то каким-то магическим образом ушли. Я стала и засыпать быстрее… Не знаю, с чем это связано. Кстати, заметила странную вещь. Некоторые пациенты последнюю неделю ужасно беспокойные! Дергаются, кричат, ругаются. Они всегда были такими, но сейчас особенно! Сару даже пытался укусить мистер Блэк из палаты 2-A! Еле успела отскочить. И старшие медсестры беспокойные, бегают на пару с докторами. Даже сам мистер Гидеон появляется чаще. Ещё более бледный, будто бы обеспокоенный. Может, какой вирус от новенького пациента из палаты 5-С?»

***

      — Как насчёт того, чтобы поужинать со мной, Мерри Бет? — спросил мистер Гидеон, когда она в очередной раз в очередной день ставила перед ним тарелку с первым блюдом, восхитительным по текстуре тыквенным супом-пюре.       Мерри Бет на мгновение замерла, не ожидав такого вопроса. Такого предложения. Щеки вновь запылали, дыхание сбилось.       — Ч-что Вы такое говорите, мистер Гидеон? — спросила она странным, сиплым голосом.       — Предлагаю тебе разделить со мной трапезу, только всего, — улыбнулся тонкими губами, продолжая смотреть с лёгким прищуром. — Я знаю, что ты не из тех, кто соглашается, Мерри. Но я настаиваю.       Он сказал это так мягко и вместе с тем так безаппеляционно, что Мерри Бет невольно растерялась.       — Пожалуйста, Мерри. Составь мне компанию, — его тембр убаюкивал, располагал к себе, как и тёплая улыбка. Мерри, наверное, впервые заметила морщинки, которые появлялись у его глаз при улыбке. Мерри приоткрыла губы, чтобы отказать, но встретилась с ним взглядом и кивнула.       Всё внутри трубило о том, что она поступает неправильно, но Мерри Бет лишь глубоко вздохнула. Послушно принесла второй бокал, послушно положила перед собой запасную тарелку, которую возила на нижнем ярусе тележки про запас из-за вероятности несчастных случаев.       Тарелка была под второе блюдо, и Мерри Бет рванулась, чтобы привычно заменить посуду, но Виктор повелительным взмахом руки заставил её сесть на место напротив него и молча наблюдать, как он сам совершенно обыденно ставит грязные тарелки на тележку, как методично (с хирургической точностью!) разрезает стейк на две равные части, как аккуратно и изящно орудует ножом и вилкой.       — В этом нет ничего сложного, Мерри, — сказал он мягко, поставив перед ней тарелку. Наполнил её бокал вином. — Любой мужчина должен знать, как ухаживать за женщиной.       — Но Вы главный доктор, мистер Гидеон! — Мерри покраснела и посмотрела на него. — А я всего лишь медсестра. С дополнительной работой.       — Не принижай себя, Мерри. Сейчас ты женщина. Красивая и… Восхитительная, если ты позволишь мне быть честным.       Мерри Бет почувствовала, как щеки буквально запылали. Как сбилось дыхание. Как сердце в груди гулко застучало о рёбра.       — Ч-что Вы такое говорите, мистер Гидеон? — произнесла она, кое-как справившись с нахлынувшим на неё смущением.       — Виктор, — мягко поправил он и улыбнулся. — Сейчас, раз ты приняла моё приглашение, мы не начальник и подчиненный, Мерри. Мы просто мужчина и женщина. Так что называй меня Виктор и забудь на этот вечер любой официоз, хорошо?       Мерри Бет только кивнула, пригубив вина. Оно приятной волной разлилось по телу.       В течение всего ужина Мерри Бет казалось, что она не в санатории «Роудс-Хилл». Что не в кабинете начальника, не посреди роскошни. А напротив неё, рассказывает, спрашивает и шутит не главный доктор, не Виктор Гидеон, которого все боятся и уважают, а кто-то на него похожий. Всё было здорово. Более, чем здорово. Всё было прекрасно. Еда, вино, обстановка вокруг, высокий обходительный мужчина рядом. Мерри, первые несколько минут сидевшая, как на иголках, не могла вновь сосредоточиться, как бы ни хотела. Сытость, лёгкое опьянение и звук бархатного голоса расслабили её, усыпили бдительность и притупили выработанные годами вежливость и кроткость.       Мерри Бет смеялась, рассказывала, слушала с явным интересом. Смотрела.       Виктор Гидеон, если перестать обращать внимание на бедную кожу, следы, будто от оспы, на лице, и общую грубоватость черт, был… Привлекательным мужчиной. Высокий, крепкий, с красивыми сильными руками, с большими, внушающими, перстнями на пальцах. Опрятный, если не смотреть на тонкие, всегда зачёсанные назад, волосы. Он был привлекательным, и Мерри Бет, слишком давно не имевшая связи с мужчиной, успевшая забыть, что значит чувствовать себя женщиной, позволила себя непозволительные мысли о том, как бы ощущалось его руки, его губы, его тело.       Опьянённое, не видевшее рамок приличия, воображение услужливо нарисовало картины. Передало почти с поразительной точностью ощущения, касания, едва ли не запахи. Внизу живота всё затрепетало. Стало жарко.       Мерри Бет запустила руку в рыжие короткие волосы, убрала их со лба под пристальным, внимательным взглядом.       — Что-то случилось, Мерри? — спросил Виктор вкрадчивым, приглушенным тоном.       — Н-ничего. Просто… Стало жарко после вина, — она неловко улыбнулась, практически не соврав. Алкоголь и правда сыграл не последнюю роль в её состоянии, разогнал кровь по венам, расслабил мысли.       Виктор усмехнулся.       — Да, вино действительно… Согревает. Мне включить кондиционер? — спросил он участливо, и Мерри Бет поспешно помотала головой.       — Нет, всё хорошо. Всё… Правда хорошо, — она улыбнулась, провела ладонью по покрытому испариной лбу. — Давно я не пила так много. Я думаю.       — Ты не выпила и трёх бокалов, — Виктор засмеялся, поднялся с места. Высокий, наверное, все семь футов, широкоплечий, но не такой… Здоровый, как Шеф. Не такой массивный.       Мерри Бет покачала головой, скосила глаза на полный бокал по правую руку. Первый тянула, второй проглотила почти залпом из-за необычного волнения.       — Как насчёт потанцевать со мной, Мерри? — ласково предложил Виктор и протянул ей большую, бедную ладонь с сеточкой синеватых вен. Откуда-то заиграла красивая, нежная мелодия. Словно по волшебству.       Мерри дёрнулась, поступила глаза.       — Я… Не умею. Никогда не умела.       — Это не страшно. Никогда не поздно научиться. Кроме того, я тоже не танцор. Но никто не запретит нам просто двигаться под музыку, правда?       Ей понравилось это «Нам». Такое ласковое, такое… Уверенное, такое интимное, волнующее. Улыбка возникла сама собой.       Виктор вывел её в центр кабинета, положил руку на талию и притянул к себе. Кожа у него была едва тёплой, будто он замёрз, но от тела исходил жар, от которого Мерри Бет едва не задохнулась.       — Ты прекрасна, Мерри, — произнёс Виктор и повёл её в незатейлевом танце, смотря на неё, наблюдая за ней.       Мерри Бет тоже смотрела. Он был так близко. Такой высокий. Такой сильный. Такой… Надежный и обходительный. От него приятно пахло лекарствами, вином и мясом.       Это было так похоже на сон.       — Вы мне нравитесь, Мерри, — сказал Виктор низким, интимным тоном, и Мерри первая потянулась к нему. Первая поцеловала в бледные, тонкие губы.       В голове не было мыслей. Не было сомнений. Был только импульс, который толкнул вперёд. Хотелось просто поцеловать его.       И Виктор ответил. С неожиданной страстью, со сбивающим с ног напором. Скользнул языком в её рот, прижал ближе к собственному, невероятно горячему, телу. Руки собственническим, немного грубым движением, опустились на её задницу, смяли почти до боли.       Но Мерри понравилось. Она почувствовала, как собственное тело отозвалось на эту животную грубость.       Она позволила увлечь её в его спальню, скрытую специальным механизмом. Позволила повалить себя на роскошную кровать       Позволилапозволилапозволила       Его крепкие руки снимали с неё униформу. Его тонкие губы издевались над её губами и шеей. Его голос шептал на ухо задевающие за живое слова, приятные обострённому слуху.       «Прекрасна», когда он обвёл руками контур её тела.       «Произведение искусства», когда скинул её униформу на пол и обвёл фигуру вглядом.       «Богиня во плоти», когда сжал пальцами широкое бедро, прокладывая дорожку поцелуев к её большой, часто вздымавшейся от шумного, рваного, дыхания, груди.       Его тело накрыло её, погрузило в адский жар, который должен был сжечь до тла. Длинные пальцы коснулись лона, собрали влагу. Мерри Бет со всем захватившим её существо иступлением облизала их, когда он предложил.       Его резкий, быстрый темп внутри был подобен смерти. Но Мерри нравилось… Как ей нравилось.       Тело, отвыкшее от ласк, от страсти, от неистовства плоти билось на светлых простынях, подчинялось целиком и полностью.       Она могла только стонать, только беззвучно кричать, открывая рот. В глазах выступали слёзы. Внутри закручивалась пружина. Мерри Бет не принадлежала себе.       Принадлежала Виктору, который доводил её до края и сбрасывал из раза в раз в море блаженства.

***

      Мерри не помнила, когда именно всё закончилось. Когда он упал на вторую половину кровати, когда притянул её к себе, почти лениво укусив взмокшую шею. Она всё никак не могла восстановить дыхание.       — Ты не представляешь себе, как я удивлен, Мерри, — прошептал он, рукой пробираясь под её так и неснятый бюстгальтер. — Такая чувствительная, такая узкая. Если бы я не читал твою биографию, подумал бы, что встретил девственницу. Святую девственницу с телом богини.       Мерри Бет задержала дыхание, вспыхнула до самых корней волос. Теперь она понимала в полной мере его слова, теперь могла удивиться по-настоящему.       Никто никогда не говорил, что её тело — тело богини. Многие просто маслянисто смотрели, кидали грубые, пошлые фразы и стремились хватить, потрогать, мерзкими липкими пальцами. Но никто не сравнивал её тело с телом богини. Никто не говорил, что её большая грудь, выпирающий животик и полные бедра — произведение искусства.       Мерри Бет открыла рот, чтобы ответить, чтобы оспорить его слова, но осеклась. Рука Виктора скользнула ниже, нырнула между ног и накрыла её лоно.       Длинные пальцы раскрыли влажные складки. Большой надавил на набухший клитор, вызвав искры от низа живота по всему телу. Начал круговые движения.       — Какая нежная, — Виктор усмехнулся ей на ухо. — Держу пари, ты не знаешь и половины того, что можешь почувствовать.       Мерри вздрогнула всем телом, задрожала, издала неконтролируемый всхлип. Но схватила за крепкое запястье.       — Пожалуйста. Не нужно, — промолвила она, удивившись мольбе, прозвучавшей в собственном голосе. Она боялась, что умрёт. Что не выдержит. Что мышцы натянуться до предела и их разобьёт судорога. — Не сейчас. Пожалуйста. Виктор.       Он усмехнулся. Но кивнул.       Мерри Бет уснула в чужой постели, как делала всего лишь раз в своей жизни. И кошмары даже не думали мучить её.

***

«17 июня Как долго не писала. Боже мой. Но мне было не до этого! Будет тут… Не знаю, что написать. Пишут ли такое в дневнике. Я продолжаю ходить к Виктору. Продолжаю спать в его постели и заниматься с ним… Делить с ним постель. Он так нежен. Так иногда нетерпелив. Я чувствую себя так, будто мне опять шестнадцать, и я с тем парнем. Но сейчас немного по-другому. Наверное, сейчас это больше похоже на нормальные отношения между взрослыми людьми. Не знаю. Я ничего об этом не знаю. Но мне так хорошо»

***

      — Как… Это называется? — спросила Мерри Бет несколько недель спустя, когда слишком часто для «случайной» связи стала оставаться в его покоях, в его роскошной мягкой постели. Виктор как раз что-то писал за столом, как всегда делал перед сном. Отвлёкся, поднял на неё взгляд. Улыбнулся. Мерри покраснела, но не прекрылась, продолжая лежать, полуприкрытая одеялом, в белье.       — Что именно? — вкрадчиво спросил Виктор и записал что-то на листе.       — Наши… отношения, — уточнила Мерри, опустив взгляд на его руки. Красивые руки, сильные, с длинными пальцами.       — Хм. Как насчёт… Романа на работе? — предложил Виктор лёгкой шуткой. — Никому не мешающего, приятного романа на работе.       — Но… Я сплю в твоей постели.       — И? Романы на работе не только про быстрый секс, дорогая. У нас роман менее… Пошлый. Ты так не считаешь?       Мерри закрыла глаза, сглотнула слюну. Ей вдруг стало хорошо, щемящая нежность лопнула внутри, разлилась по всему телу. Их роман. Их нежный, полный прикосновений роман, лишенный дешёвой пошлости и секса в одежде. Их отношения. Её отношения.       — А что… Потом? — спросила она тихо, не сумев скрыть надежду в голосе. Виктор покачал головой, улыбнулся. Отложил бумаги, подошёл к кровати. Коснулся её руки.       — Потом… Думаю, я покажу тебя лучший мир.       Мерри засмеялась, подумав, что это шутка. Но прильнула, коснулась губ.       Как мало нужно было для счастья. Как мало.

****

      Все будто бы посходили с ума. Стали более громкие, более разражительные. Пациенты, другие медсестры, Шеф, всё чаще орущий на поваров, горничные и Эмили, откровенно издевающаяся над ней. «Не ночуешь в комнате. Думала, тебя будут трахать раньше»       Мерри хотелось доказать, что её не трахали. Что её любили и ценили, но она молчала. Она и Виктор — тайна, которую нужно бережно оберегать в сердце. Которую она хотела, вопреки данному почти семь лет назад обещанию, сохранить в глубине своей души. И поэтому лишь качала головой, вздыхала. Отчасти потому, что придумать правдопобную ложь никак не получалось, отчасти потому, что Эмили день ото дня становилась громче, разражительнее и всё чаще видела грязь там, где была чистота.

***

      — С моей соседкой, Эмили, что-то происходит. Она всё чаще хочет помыть то, что уже помыто. И визжит, если я мягко замечаю это.       Делалась Мерри привычно, лёжа на безволосой груди Виктора. Он в ленивой ласке водил по её спине пальцами и слушал, как всегда, внимательно.       — Странная. И другие тоже. Будто все заразились каким-то вирусом, — Мерри пошутила и сама же немного неловко посмеялась со своей шутки. — Барри из палаты 2-С укусил вчера Джона. Говорят, было много крови.       Мерри говорила, рассказывала, делилась, а Виктор слушал. Эти моменты она любила больше всего.       Тепло его тела, странное, будто бы замедленное, биение сердца под ухом. Его запах, смешанный с её. Ненавязчивая, стильная роскошь его покоев. Вкусное вино, всё ещё согревавшее изнутри.

******

      — Мне… Нужно будет уехать, — проговорила Мерри, когда он только повёл её в спальню после ставшего традицией совместного ужина. Рука как всегда на талии, горячий шепот на ухо. — Скоро… Годовщина смерти Джули. Я всегда езжу на кладбище и… В общем, мне нужно будет уехать. На неделю или две.       Виктор, подумав, кивнул. От него странно пахло. Сладковатый запах, близкий к приторному смраду разложения… Мерри покачала головой. Мысли о кладбище, мысли о смерти, всегда вызывали этот чёртов запах. Запах мёртвого тела, лежавшего в гробу. Запах покойника, который перебивает даже масла и цветочный аромат, врываясь в лёгкие вязкой грязью, заполняя их, оседая в подкорке сознания.       — Ты мне так и не рассказала, что именно случилось в том магазине, милая, — он подвёл её к кровати, сел, посадил на свои колени. Он часто садил её на колени, держа руку либо на бедре, либо ниже поясницы. Мерри сглотнула. На мгновение, на краткое мгновение, ей показалось, что зловоние идёт из его рта, что у Виктора гниют внутренние органы. Но она поспешила отвлечься, проморгаться. Его зубы были блеклые, почти серые, и у дёсен темнели, как у заядлых курильщиков. Мерри вспоминила, что видела его пару раз с сигаретой, но промолчала, сдержалась.       Виктор был старше, Виктор был увереннее, и не терпел наставлений даже от неё. Тем более, от неё.       Вместо этого Мерри взяла его за руку, провела пальцами по особо прослеживавшейся под бледной кожей синей вене. Отметила грязь вокруг ногтей, похожей цветом на запёкшуюся кровь.       — Джули было тринадцать, — начала она, невольно отгородившись от его дыхания, от его присутствия. — Она с подружкой зашла после школы в магазин на углу улицы. Дети часто покупают после школы сладости. И она захотела.       Мерри не знала подробностей, не видела всё собственными глазами, но слышала, слушала.       — Выбирали чипсы у стеллажа, когда ворвался грабитель. Тощий, нервный, с пистолетом в руке. Приказал всем стоять на месте, не двигаться. Потребовал деньги от кассира.       Мерри вздохнула, вновь провела пальцем вдоль вены. Другой рукой Виктор сжал её бедро.       — Нервничал, наверное, больше самих покупателей… Всё шло тихо. А потом подруга Джули, Клэр, всхлипнула, заплакала громко. Она была чувствительным ребёнком, не умела скрывать эмоции. За это, наверное, Джули и полюбила её…       Мерри всхлипнула сама, вздохнула полной грудью, прежде чем продолжить.        — Сама Джули, наверное, испугалась за Клэр. Двинулась, чтобы прикрыть её собой. Наверное, это и спровоцировало. Грабитель мог не услышать, не среагировать… Но увидел. Выстрелил. Джули… попало в бок. Пули были холостые, но Джули была довольно слабым рёбенком…       Мерри всхлипнула ещё раз.       — Грабитель сразу бросил оружие. Сразу после того, как она упала. Вызвали скорую. Полицию. Грабитель сдался сам. А Джули увезли. Я приехала, как только мне позвонили. «Разрыв селезёнки» сказали, когда только пришла. Была операция, затем вторая, почти через день. Я до сих пор не поняла почему… Я… Взяла отпуск. Или больничный. Или просто не вышла на работу, написав сообщение начальству. Я не могла ни о чём думать. Неделю Джули, моя девочка, моё любимое маленькое солнышко, лежала в палате, почти не приходя в себя. Неделю я сама за ней ухаживала. Не уходила, упиралась, чтобы не уходить. Мне выдали халат, выдали разрешение. Она… Ушла через неполные две недели, когда я вновь задремала рядом с ней в кресле. Организм не выдержал… Ушла во сне, когда уснула после сказки на ночь… Моя маленькая девочка.       Мерри задрожала, прижалась к его руке, коснулась губами сухой кожи. Горячие слёзы струились по лицу, попадали в рот. Виктор обнял её.       — Я пришла к нему в камеру спустя три дня после похорон. Тощий, напуганный, с синяками под глазами. Не старше девятнадцати. «Как… Она?» Спросил сипло, точно сразу узнал. «Умерла» только и смогла ответить я. Он завыл. Начал повторять, как мантру, «проститепроститепростите»… — Ты?.. — Простила. Когда были в суде молчала, не настаивала на ужесточении наказания… Не могла. Не могла, Виктор!       Мерри воскликнула, обернулась к нему, точно сама была преступницей. Виктор кивнул, поцеловал её лоб ужасно сухими губами.       — Я понимаю, милая.       — Ему дали четыре года. Четыре… Я помню, как смотрел на меня судья. Как шептались, что я могла дать ублюдку десять или пятнадцать лет. Помню.       Мерри глубоко вздохнула, осмотрела ставшую привычной спальню.       — Он вышел через три с половиной года. Пришёл в больницу, в которой я работала… Я ушла из кухни, стала медсестрой… Встал на колени. Крепкий парень с татуировками и глазами оленёнка. Попросил прощения. Пообещал сделать всё, чтобы помочь… Я помню, что он не сказал «возместить». Понимал, что это невозможно.       — Помогал?       — Да. Как мог. Устроил меня в ту больницу, в которой работал сам. Оказывается, он учился на доктора. До тюрьмы и даже в ней… Блестяще учился… В той больнице платили больше. Он всегда давал хорошие рекомендации обо мне…       Мерри замерла, замолчала. Не хотелось говорить, что именно по его рекомендации её приняли в «Роудс-Хилл». Виктор не требовал.       Обнял сильнее, начал целовать в шею. — Жду тебя назад через две недели, — произнёс он, опрокидывая её на кровать. Мерри посмотрела в его глаза. Что-то странное было там, в его суженных от заливавшавшего спальню солнечного света зрачках. Но Мерри не придала значение.

*****

      Было немного сложно возвращаться в обычную жизнь. В тот же город, на ту же улицу, в тот же распорядок дня. Пока Мерри работала в «Роудс-Хилл», то выходила разве что во внутренний двор, и то, когда не была занята работой. В основном все её время занимал бег по многочисленным коридорам, расположение которых успело отложиться в памяти точной картой местности.       В её скромной квартире мало что изменилось. Цветы были политы (спасибо соседке), тянулись к солнцу, все ещё бьющему из окон, несмотря на раннюю осень. Все вещи оказались на тех же местах, на которых Мерри их оставила. Квартиру, маленькое уютное убежище одинокой женщины, по-прежнему озарял мягкий свет, придавая пространству тепло и атмосферу домашнего очага. Разительный контраст после лечебницы и её красивой, но какой-то пустой и отстранённой, обстановки.       Мерри Бет разулась, помыла руки в ванной, и прошла на кухню, где привычно провела пальцами по фотографии, по рыжим кудряшкам.       — Я дома, милая.       Улыбнулась Мерри Бет, глядя на свою дочь.       — Заработала много денег. И встретила… Мужчину… Прости, что не сдержала обещание.       Мерри Бет поджала губы. Джули в ответ радостно улыбалась, обнажая крепкие зубы. Солнечные лучики плясали на её веснусчатом лице, пытались проникнуть в сощуренные карие глаза.

***

      Мерри Бет рассказывала ей обо всем, что с ней случилось за эти несколько месяцев, утаивая лишь интимные детали. Так работать, убирая траву, очищая плиту от грязи, было легче. Мерри Бет рассказывала о пациентах, выдирая сорняки, как часто они менялись и как её саму не закрепляли ни за одним из них. Рассказывала о персонале, об Эмили, о Шефе, когда с тщательностью перфекциониста стирала пыль и грязь с мрамора тряпочкой. Не обошла стороной грубые замечания, хоть и смягчила их так, чтобы тринадцалетний ребёнок не испортил себе психику.       С каждым словом будто бы становилось легче на душе. Выходило то, что копилось внутри, что хотело выхода. Напряжение, неловкость, отсутствие комфорта, страх и раздражение. Джули будто бы слушала, впитывала весь негатив, дарила успокоение, хоть Мерри и не обращалась к ней напрямую. Не сейчас, когда доделывала уборку в разгар солнечного дня.       — И всё-таки в этой лечебнице происходит что-то странное, — закончила Мерри Бет спустя несколько часов уборки и несуразного, но искреннего, рассказа. Села рядом с могилой на траву, вытерла пот со лба. — Слишком она… Пустынная, если так посмотреть. Слишком… Частная. Как будто лаборатория какая. И пациенты эти.       В голове на краткое мгновение промелькнула мысль уйти. Вернуться, чтобы написать заявление, и уйти. Деньги Мерри Бет поднакопила, опыт работы в подобной среде получила. Ей незачем было там оставаться. Разве только ради Виктора… И нежности их отношений.       Мысль удивительно ясная, удивительно чёткая. Мерри Бет была из тех, кто верит в странную атмосферу кладбища. В странную атмосферу вокруг могилы усопшего. Джули советовала ей, помогала мысли проникнуть в сознание.       Не нужно там оставаться. Там что-то происходит. Что-то страшное, что-то опасное.       Мерри вздохнула, погладила пальцами нагретый на солнце мрамор. Тёплый, почти как человеческая кожа.       — Я приду через неделю, милая. И мы поговорим, — улыбнулась Мерри. Вытерла слёзы тыльной стороной ладони и ушла, собрав весь мусор.

***

      Все эти семь дней кошмары сводили её с ума. Мерри Бет не могла спать, не могла есть, не могла дышать и нормально думать. Стоило лечь в постель, закрыть глаза, как возникали кошмарные картины.       Стены лечебницы в крови. Кровоточащие глаза у пациентов, у докторов, у горничных и уборщиков. Чёрные пятна на коже у всех до единого. Не смолкаемые крики на каждом этаже, в каждом крыле. Хруст костей и позвонков, раздающийся слишком часто, слишком звонко. Неестественные движения. Первобытная агрессия. Насилие. Много насилия.       Бледная кожа Виктора. Шрамы, будто бы от многочисленных операций. Уродливые коричневые зубы, то ли выпавшие, то ли золотые и потускневшие. Чёрный язык между ними.       И всюду запах разложения. Приторно-сладкий смрад мёртвой плоти. В каждой комнате, на каждом этаже. Смешивается с вонью гниения, с тяжестью запаха крови. Больше нет стерильности, больше нет чистоты, больше нет специальных химических средств. Больше нет приятного на интуитивном уровне аромата лекарств.       Мерри Бет не могла избавиться от него. Не могла, сколько бы не проветривала квартиру, сколько бы не брызгала духов, тратя целые флаконы. Запах был с ней. Был в ней, как начало казаться после нескольких дней нескончаемой пытки.       Её постоянно тошнило. Она не могла есть. Спать. Лицо осунулось, появились страшные синяки под глазами, немощь захватила тело. Не было сил что-то делать, что-то приготовить, с кем-то пообщаться, куда-то сходить. Мерри Бет замыкалась в себе.       Замыкалась на своём зарождавшемся безумии. Всё чаще она осматривала себя перед зеркалом. Всё чаще щипала своё тело, выискивая чёрные пятна, проверяя, живая ли она, или уже разлагается.       Кожа розовела, в мозг поступали импульсы боли. Мерри Бет была здорова.       Но её сознание этого не понимало. Мерри Бет сама этого не понимала.

***

      Она пришла на кладбище поздно, после восьми вечера, когда село солнце, потому что с недавнего времени стало казаться, что днём запах разложения усиливается в несколько раз, душит даже через открытые окна.       Вечером было не так. Было тёмно, было по-осеннему холодно. Ничего вокруг, никого вокруг.       Мерри Бет подошла к могиле, положила сиреневые пионы, помолилась и села рядом с плитой.       — Привет, дорогая. Моя маленькая, любимая, нежная девочка. Я пришла, как обещала. Хоть мне было трудно. Трудно, понимаешь? Последнюю неделю я хожу, как чумная, как зараженная каким-то вирусом. Ладно, что ходить могу, ноги слушаются.       Облокотилась на неё, доверчиво, будто бы в порыве нежности, положила голову. Мрамор пах недавно прошедшим дождём и, совсем немного, мокрой собачьей шерстью — неизменным в их районе спутником ливней.       — Я скучаю по тебе, милая. Мне тебя не хватает… Как мне тебя не хватает… Мне… Жаль, что всё так получилось. Если… Если… Иисусе… Прости, дорогая, любимая, но я до сих пор не понимаю, чтобы могла сделать. Что от меня бы зависело. Многие родители, потерявшие детей, я знаю, ходила на такие встречи, винят себя, винят телефоны, но я не могу. Не могу. Я была не в праве запрещать тебе развлекаться после школы. Была не в праве запрещать дружит с Клэр. Была не в праве запрещать тебе проявлять себя… Я могу только сожалеть о том, что воспитала тебя не так… Но об этом НЕЛЬЗЯ сожалеть. Ты смелая, моя маленькая девочка. А я… Я трусиха. Какой была всю жизнь, какой останусь. И то, что я не испортила жизнь Чарли… Я не виню себя, но мне так тяжело, Джули, милая. Осадок я до сих пор не могу выскоблить изнутри.       Мерри сморгнула слёзы.       — Прости. Я каждый год говорю одно и то же. Каждый год на меня накатывает. Что я за мать, которая не может перестать плакать и жаловаться на могиле собственной дочери?.. Прости меня, милая… За это. И за то, что разделила сердце между тобой и… Виктором. Прости меня. Мне просто… Не хватало тепла рядом. Кого-то близкого. Кого-то сильного. Наверное, у женщин есть потребность в этом. У людей. Люди не могут одни… Я бы, наверное, могла построить с ним семью. Наверное, могла бы родить тебе братика или сестрёнку. Если бы… Если бы… Мне страшно возвращаться в «Роудс-Хилл», милая. Ты не представляешь, как мне страшно. Что-то внутри говорит, что там опасно. Что там стало слишком опасно. Но я не могу здесь. Когда я дома, когда я одна, я схожу с ума. Мне начинает казаться…       Мерри Бет замолчала, сглотнула ком в горле и сделала глубокий вдох. — Я посижу дома ещё пару дней. А потом уеду. Но я буду приходить. Ты не против, милая? Визиты сюда дают мне цель.       Лёгкий ветер коснулся рыжих коротких волос, как одобрение, как невесомая ласка.

***

      Она приходила через день на протяжение двух недель. Понимала частью сознания, что это ненормально, что это обсессия, но не могла ничего с собой сделать. Визиты на кладбище и подготовка к ним отвлекали, наполняли жизнь достаточным смыслом. Запаха разложения почти не было, кошмары были не столь явными. Появился аппетит, появились силы.       Всё было хорошо, всё налаживалось. Нужно было только выделить день, чтобы съездить в «Роудс-Хилл». Написать заявление. Решить все вопросы. Взглянуть в глаза Виктора.       Она… скучала по нему. По его рукам. По его голосу. По странному теплу его тела. Она хотела поговорить с ним, убедить его. Извиниться.       Был поздний вечер. Почти одиннадцать часов. Мерри сидела у могилы, договорившись со смотрителем кладбища, и слушала тишину, слушала лёгкий осенний ветер, морозный, почти зимний. Здесь было спокойно. Здесь было хорошо.       Мерри понимала, что это не навсегда. Что надо будет жить дальше. Но пока… Пока можно было. Побыть наедине с собой. Наедине со своей малышкой, которая появилась слишком рано и также рано ушла, прожив всего тринадцать лет.       Она сидела, положив голову на холодный мрамор. Смотрела вдаль, на пустой пейзаж. Вокруг буквально звенела тишина. Мёртвая, необыкновенно напрягающая, точно очередной порыв ветра унёс с собой умиротворение.       Мерри напряглась, повела плечами. Попросила про себя. Слабой, предательской мыслью.       На горизонте, со стороны кладбищенских ворот, возникла длинная, явно мужская, тень. Повеяло разложением, повеяло болотом. Тень зашаталась, как пьяная.       И двинулась на Мерри.