Изысканные трупы

В кухне особняка стоял густой, тяжелый пар. На старой плите, громко похрустывая дровами, кипел огромный чан. Запах вареного мяса заполнил всё пространство, въедаясь в одежду и волосы. В другой ситуации он мог бы показаться аппетитным, но сейчас от него сводило челюсти от тошноты. Зубы вгрызались в мясо Пса. В этот раз всё происходило куда более «по-человечески», чем в прошлый раз, когда они, словно дикие звери, рвали на части Сока. Теперь на столе даже была скатерть, а перед каждым стоял бокал с тем самым старым вином из подвала. Уже никто не дрался за кусок. Пёс был небольшим, и мяса на его костях оказалось пугающе мало для такой толпы изголодавшихся подростков. Суп был жидким, но каждый обгладывал ребрышки своего спасителя с какой-то фаталистичной тщательностью. Тишину нарушал лишь стук ложек о дно тарелок и тяжелое, хриплое дыхание Брайана. Раптор медленно потягивал вино, прикрыв глаза. В этот момент он ощутил нечто странное: терпкая, вяжущая сладость старого напитка смешалась на его языке с жирным, солоноватым привкусом собачьего мяса, которое он только что проглотил. Этот контраст больше не вызывал у него отвращения. Напротив, сочетание изысканного алкоголя и плоти единственного существа, которое их защищало, казалось ему теперь единственно верной формулой существования. В этом глотке была вся суть их нового мира: благородство прошлого, утопленное в крови и грязи настоящего. В Рапторе окончательно умер школьник, и на его месте утвердился вожак — человек, способный переварить любую трагедию, если она дает калории для следующего шага. — Он был огромным... — тихий голос Брайана разрезал тишину, заставив всех вздрогнуть. Брайан сидел, ссутулившись, и смотрел в свою тарелку, к которой почти не прикоснулся. Его память, обостренная шоком, выдавала детали одну за другой. Он рассказал всё в мельчайших подробностях: про маску из человеческой кожи, про рваную одежду гиганта, про ледяной, скучающий взгляд пепельноволосого Ворста, который поправлял прядь волос, пока Пёс бился в агонии. — Гигант не просто убивал, — продолжал Брайан, и его голос задрожал. — Он наслаждался хрустом ребер. А тот, второй... Ворст... Ему было просто скучно. Для них мы — даже не добыча. Мы просто декорации для их развлечения. Даша тихо всхлипнула, прижимая ладони к лицу. Её тарелка стояла нетронутой. Она знала, что если съест хоть кусочек того, кто еще утром лизал ей руки, её тут же вывернет. Одесса Мама сидела рядом, механически помешивая ложкой в миске. Она смотрела на свои чистые руки, но всё равно видела на них ту красную жижу, которую не смогла остановить. Раптор открыл глаза. Его взгляд стал тяжелым, почти свинцовым. Он слушал Брайана, но в его голове уже шел холодный расчет. Собачьего мяса хватит ненадолго. Голод вернется уже завтра к вечеру, и тогда маньяк снова станет их единственным «поставщиком». Или им придется искать мясо среди тех, кто сидит за этим столом. Сеня, сидевший напротив, заметил эту перемену. Он увидел, как пальцы Раптора слишком сильно сжали ножку бокала, словно тот хотел раздавить стекло. — Не хочешь рассказать, о чем ты думаешь?— негромко спросил Сеня, откладывая пустую кость в сторону. — У тебя такой вид, будто ты уже нас всех похоронил. Или у тебя есть план, о котором нам стоит знать? Раптор медленно поставил бокал на стол. Тяжелое стекло глухо стукнуло о дерево. На дне осталось несколько капель густого вина, подозрительно похожих на свежую, еще не успевшую свернуться кровь. Он небрежно, почти с брезгливостью, посмотрел на Сеню и ответил ледяным тоном: — Поверь, тебе лучше не знать, о чем я думаю. Сеня лишь тяжело вздохнул, не в силах больше выносить этот свинцовый взгляд вожака. Он отвел глаза и поймал ими тень, скользнувшую вдоль стены. Это был Брайан. Семнадцатилетний юноша, который в этом особняке окончательно превратился в призрака самого себя. На его переносице неизменно сидели круглые чёрные очки, за толстыми стеклами которых глаза казались огромными и полными застывшего ужаса. Они делали его облик менее заметным, словно Брайан пытался спрятаться за ними от всей этой реальности. Тёмные, вечно растрёпанные волосы грязными прядями закрывали его лоб, придавая ему сходство с каким-то забытым, печальным героем готического романа. Бледное, почти восковое лицо Брайана было усыпано пёстрыми веснушками. В другой жизни они могли бы казаться милыми, но здесь, в полумраке кухни, они напоминали пятна разложения на старом пергаменте. Лишь густые брови придавали его взгляду хоть какую-то выразительность, подчеркивая глубокую, затаенную боль. Брайан медленно, словно преодолевая сопротивление самого воздуха, отодвинул стул. Резкий, надрывный скрежет дерева о каменный пол заставил всех присутствующих вздрогнуть, но парень даже не повел бровью. Он поднялся — высокий, болезненно худой, похожий на надломленный стебель. Его костлявые плечи под плотной тканью пальто едва заметно вздрогнули, когда он выпрямился, пытаясь удержать равновесие в этом поплывшем от усталости и голода мире. Он стоял мгновение, глядя куда-то сквозь соучеников, сквозь стены особняка, прежде чем сделать первый шаг. Его взгляд за круглыми стеклами очков оставался неподвижным и пустым. Брайан шёл по залу молчаливо и независимо, словно двигался по своей собственной, невидимой для остальных орбите. Его тонкая фигура была укутана в длинное красное пальто — он не снимал его никогда, словно это была единственная броня, способная защитить его от могильного холода особняка. Мальчишка сильно горбился, словно на его спину невидимой горой легли все те знания, которые в этом лесу оказались абсолютно бесполезными. Он направлялся прочь от обеденного стола, прочь от запаха вареного мяса, который теперь навсегда ассоциировался у него со смертью преданного друга. Его путь лежал к Креветке Хаоса — единственному человеку, в разговорах с которым еще теплились остатки его прежней, книжной жизни. А в это время в глубине полумрака своей комнаты Креветка сидела плечом к плечу с Креветкой Хаоса. В вязкой тишине слышалось только их тяжелое, прерывистое дыхание и тошнотворный, влажный хруст. Они жадно догрызали обглоданную лапу Пса — всё, что им удалось урвать из общего котла. Девушки были изнурены голодом до такой степени, что разум отступил, уступив место первобытным инстинктам. В их мире больше не существовало ни жалости, ни памяти о том, как этот пес вилял хвостом еще утром. Было только мясо. Они разорвали жесткую плоть на две части, впиваясь зубами в волокна. Горячий, металлический привкус крови и жира наполнял рты, принося почти болезненное облегчение. Они ели жадно, не обращая внимания на то, как липкий сок стекает по подбородкам и пачкает пальцы. В этот миг они не были людьми — просто два изголодавшихся хищника в темной норе, чьи животы наконец перестали кричать от пустоты. Но этот кошмарный пир был прерван коротким, деликатным стуком в дверь. Девушки замерли, мгновенно спрятав остатки костей под одеяло, словно пойманные на месте преступления дети. — Входи... — хрипло отозвалась Креветка, вытирая рот тыльной стороной ладони. Дверь медленно отворилась, и в полосе тусклого света из коридора появился Брайан. Его красное пальто казалось в этом полумраке черным, а стекла очков зловеще блеснули. Он замер на пороге, стараясь не смотреть на то, чем пахнет в комнате. — Привет... Вижу, ты тут не одна? — Брайан обратился к Креветке Хаоса, стараясь, чтобы его голос не дрожал. — Я просто хотел занести тебе одну книгу... Нашёл в библиотеке особняка. Она потрясающая. Он прошел вглубь комнаты, прижимая к груди потрепанный том в кожаном переплете, словно это была величайшая ценность в мире. — Я решил, что лучше отдать её тебе сейчас, — продолжал он с горькой усмешкой. — Потому что Раптор... боже, этот идиот Раптор считает, что книги — это только дрова. Костер нужно поддерживать, видите ли! Скоро в библиотеке вообще ничего не останется. Он просто вандал... Можно же иначе огонь разводить, а он сжигает историю, мысли, чьи-то жизни... Креветка Хаоса посмотрела на него, и в её глазах, еще минуту назад диких и пустых, промелькнула искра прежнего тепла. — Ой, Брайан... Я всегда рада тебя видеть. Ты мне как брат, единственный, кто еще помнит о чем-то, кроме еды, — она попыталась выдавить улыбку, обнажая испачканные зубы. — Что за книга? Она сделала попытку привстать, чтобы дотянуться до подарка, но тут же со стоном повалилась обратно на подушки. Лицо её исказилось от резкой, пронзительной боли, которая эхом отозвалась во всем теле. Травмы и истощение давали о себе знать — каждое движение превращалось в пытку. — «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?» — Брайан бережно провел пальцем по корешку. — Вроде бы, какая-то старая фантастика. Судя по названию, там про войну миров или что-то в этом роде. — О-о-о, я люблю фантастику... Это мой любимый жанр, — в глазах Креветки Хаоса, еще минуту назад мутных и пустых, вдруг вспыхнул крохотный огонек интереса к жизни. Словно эта пыльная книга была ключом от двери, ведущей прочь из этого особняка. — Я бы не советовал ерунду, — Брайан сделал осторожный шаг к кровати, стараясь не наступить в тени, где на полу могли валяться кости. В комнате все еще висел тяжелый, сладковатый запах вареного мяса и сырости, но книга в руках парня пахла иначе — старой библиотекой, сухой бумагой и забытым временем. — Ну, тогда я с радостью её прочитаю, — девушка слабо протянула тонкую, подрагивающую руку. Брайан наклонился и вручил ей тяжелый том в черном переплете. Золотая надпись на обложке, выполненная еще в старой орфографии — «Что такое «друзья народа» и какъ они воюютъ противъ соціал-демократовъ?» — тускло блеснула в полумраке. Когда Брайан нагнулся совсем близко, Креветка Хаоса внезапно подалась вперед. Она прикоснулась губами к его щеке. Когда Брайан нагнулся, чтобы передать тяжелый том, Креветка Хаоса внезапно подалась навстречу. Её губы, нежные и пугающе горячие на фоне его обветренной, ледяной кожи, коснулись его щеки. На долю секунды мир замер. Брайан почувствовал это мягкое, почти невесомое прикосновение, и в его душе что-то робко отозвалось, заставляя сердце пропустить удар. Это было то самое тепло, о котором он читал в книгах, — чистое, искреннее, обещающее спасение. «Так вот оно какое... счастье...» — пронеслось в его голове, и он невольно прикрыл глаза, желая продлить этот миг. Но вместе с теплом в его чувства ворвалось нечто иное, липкое и чудовищное. Он почувствовал, как к его коже прикоснулась не только мягкость губ, но и тонкая пленка жира, оставшаяся на них после недавнего пира. В нос ударил густой, приторно-сладковатый запах вареного собачьего мяса — тот самый аромат, который исходил из их тарелок. Брайан ощутил на лице влажный, горячий след, и осознание того, чем именно пахнет дыхание девушки, прошило его мозг ледяной иглой. Это был поцелуй смерти. Нежные девичьи губы несли на себе вкус его единственного друга, вкус Пса, чьи кости сейчас догрызали в темноте этой комнаты. Брайан замер в этом кошмарном диссонансе: его сердце разрывалось от нежности, а желудок мучительно сжимался от подступившей тошноты. Он всё еще чувствовал мягкость её кожи, но теперь она казалась ему испачканной в крови спасителя. Счастье в этом доме оказалось не просто хрупким — оно было пропитано трупным ядом и жиром. Он медленно отстранился, чувствуя, как на щеке остывает липкий след. Брайан невольно коснулся этого места пальцами, ощущая под ними скользкую влагу. Он хотел улыбнуться, но его губы лишь жалко дрогнули. — Ну, тогда отдыхайте... А я пойду. Попробую поискать табак. Может, в кабинетах завалялась пара забытых папирос. — Удачи. Береги себя, — сказала Креветка Хаоса, и её улыбка в этот миг была по-настоящему светлой, несмотря на липкий ужас вокруг. — Да, удачи, — добавила вторая сестра. Её голос прозвучал куда холоднее. Она всё это время сидела в тени, не выпуская из рук обглоданную кость, и внимательно наблюдала за этой сценой. В её взгляде не было места для романтики — только горькое понимание того, что в этом лесу за любой момент счастья придется платить кровью. Когда за Брайаном закрылась дверь, иллюзия нормальной жизни исчезла вместе с ним. Запах старой книги на секунду перебил смрад вареного мяса, но тяжелый, жирный дух остывающего жира снова навалился на комнату, забивая легкие. Креветка, всё это время молча грызшая хрящ в тени, наконец подняла глаза на сестру. — Ты правда запала на него?.. — спросила она, вытирая сальные пальцы о край простыни. — Он... Он хороший, — Креветка Хаоса прижала книгу к впалой груди, глядя в темное окно, по которому хлестал дождь. — Единственный, кто здесь не превратился в зверя. Жаль... Жаль, что у нас ничего не выйдет. — С чего это вдруг? — в голосе старшей сестры проснулась звериная, собственническая решимость. — Не смей так говорить! Я всё устрою. Хочешь, я горло перегрызу Раптору, но выбью вам отдельную комнату? Твоё слово для меня — закон! Креветка Хаоса слабо улыбнулась, но улыбка тут же превратилась в гримасу боли. Она перевела взгляд на сестру. В её глазах стояли слезы — не от страха, а от бесконечной усталости. — Креветка, послушай... — её голос дрогнул и сорвался на шепот. — Я не хотела тебя пугать, но... Вчера меня осматривала Одесса Мама. Старшая сестра напряглась, замерев с куском мяса у рта. — Она сказала, что процесс необратим. Сепсис. Я гнию изнутри, сестренка. — Креветка Хаоса произнесла это тихо, почти с облегчением. — Органы отказывают один за другим. Мне осталось пару дней, может меньше. Для неё самой эта мысль не была страшной. Смерть здесь казалась избавлением, мягкой темнотой без боли и вечного голода. Но мысль о том, что она бросает сестру в этом аду одну, разрывала сердце страшнее любой инфекции. Пальцы Креветки разжались. Обглоданная собачья кость выскользнула из руки и с сухим, деревянным стуком ударилась об пол. Этот звук прозвучал как выстрел в тишине. Новость ударила её сильнее, чем все ужасы леса. Это было страшнее маньяков, страшнее голода. Это был конец её личного мира. Хуже было только тогда, два года назад, когда они стояли у гроба матери. На глазах Креветки выступили злые, горячие слёзы бессилия. — Нет... Ты врешь... Заткнись! — прошипела она, а затем рванулась к сестре, как раненый зверь. Она сжала младшую в объятиях так крепко, до хруста ребер, словно пыталась физически удержать её душу в этом искалеченном теле, не дать ей вытечь наружу. — Прости меня... Прости... — как мантру повторяла Креветка Хаоса, уткнувшись носом в плечо сестры, пахнущее потом и кровью. — Прости, что оставляю тебя одну... Я люблю тебя больше жизни... Прости... Креветка ничего не отвечала. Горло сковал ледяной спазм, превративший крик в немой хрип. Она лишь прижимала сестру к себе, не замечая, как из её собственных плохо перевязанных ран на руках снова сочится кровь. Густая алая жидкость пачкала бледное лицо Креветки Хаоса, смешиваясь с её прозрачными слезами, размазываясь по щекам жуткой маской скорби. В этом объятии слилось всё: любовь, смерть, грязь и святость. Они сидели так долго, раскачиваясь в такт шуму дождя. Две сломленные фигурки в темноте, окруженные запахом съеденного друга и неумолимо приближающейся смерти. Дождь превратил лес в бесконечное, чавкающее болото. Ноги разъезжались на мокрой глине, и этот звук — чвак, чвак — ударил Кактуса по нервам. Это был тот же звук. Осень 99-го. Подвал цеха на Урале. Только там под ногами была не глина, а бурая каша из опилок и крови. Голос «Бога» в голове затих, но его приказ выжегся на подкорке раскаленным клеймом: «Убей!». Кактусу на секунду показалось, что он снова стоит в ржавой клетке, а сквозь гул толпы пробивается визгливый голос Дяди Толи: «Фас, Витя! Кончай его!». Кактус остановился, прислонившись лбом к шершавому стволу дуба. Он посмотрел на свои руки. Огромные, сбитые костяшки, шрамы от чужих зубов. Когда-то эти руки были «совершенным оружием». Стальными тисками, которые ломали людей, как сухие ветки. Он помнил тот звук — сухой хруст шеи Дяди Толи, когда тот посмел разбить горшок с его единственным другом-цветком. Тогда он убил, чтобы защитить то, что любил. А сейчас? — Я не хочу снова быть зверем... — прошептал он в темноту. В памяти всплыл образ Рико. Человека в чистых лакированных туфлях посреди помойки, который протянул ему руку, когда весь мир отвернулся. «Ты — броня, Витя. Живая сталь. Но без хозяина сталь — это просто лом. Я дам тебе применение». Рико дал ему имя. Дал дом. Дал горшок для его кактуса, пообещав, что больше никто не посмеет его сломать. И вот теперь, чтобы выжить, чтобы снова стать «броней», а не ржавым ломом, выброшенным на свалку, он должен сделать то, что умел лучше всего. Убивать. «Если я не сделаю это, я сдохну здесь, в лесу. И мой кактус погибнет вместе со мной», — эта мысль была страшнее совести. Кактус оттолкнулся от дерева. Теперь его лицо, усыпанное веснушками, снова стало пугающе пустым. Тем самым лицом с ринга, в глазах которого была только бездна. Он загнал свои чувства глубоко внутрь, туда, где уже давно было мертво всё, кроме инстинкта подчинения силе. Когда он вышел к заднему двору особняка, он уже не дрожал. Он был машиной. Он подошел к нагромождению ящиков под стеной. Гнилые и скользкие, они напомнили ему ту самую сырую подсобку, где он спал на корточках перед боями. Кактус поставил ногу на первый ящик, готовый начать восхождение к окну своей жертвы. Внезапно внизу скрипнула дверь. Кактус замер, вцепившись в мокрые доски, мгновенно превратившись в камень. Из-за угла вышел Сеня. Луч его фонарика нервно метался по грязи, выхватывая из темноты куски мусора. Кактус смотрел на Сеню сверху вниз. В его мозгу, натренированном годами боев, на секунду всплыл образ «Шустрого» — того жилистого бойца, который танцевал вокруг него на ринге перед тем, как Витя сломал ему позвоночник. Сеня был таким же: маленьким, суетливым, живым. «Один удар сверху, — механически оценил мозг Кактуса, помимо его воли. — Прыжок. Вес тела плюс инерция. Свернуть шею. Три секунды. Тихо. Безболезненно». Сеня был беззащитен. Он радовался найденным железкам, бормоча: «Да-да, я их нашёл!», не подозревая, что прямо над ним, в двух метрах высоты, нависла смерть весом в сто килограммов. Но Кактус не шелохнулся. Он лишь наблюдал, как Сеня прижимает к груди детали, пытаясь спасти их всех. А он, Кактус, висел в тени, готовый убить одного, чтобы спасти только себя. Рико бы плюнул ему в лицо, если бы увидел это. Когда Сеня ушел и дверь хлопнула, Кактус выдохнул. Этот выдох был тяжелым, с хрипом. Ему повезло, что не пришлось убивать прямо сейчас. Но ночь только начиналась. Он подтянулся на руках и бесшумно, как огромный паукНочь сменилась таким же беспросветным, свинцовым утром. Небо затянуло плотной серой пеленой, и морось, не прекращавшаяся ни на минуту, превратила двор особняка в грязное болото. Казалось, солнце умерло вместе с Псом этой ночью. Павук сидела на крыльце под козырьком, кутаясь в куртку. Вокруг неё были разбросаны инструменты, которые быстро покрывались конденсатом. — Да-да, я их нашёл, вот они! — раздался голос Сени из кустов. Он вымок до нитки, пока лазил по свалке позади дома. — Вот, держи. Сеня высыпал перед ней горстку мокрых, ржавых деталей. Павук брезгливо потыкала в кучу отверткой. — Спасибо, конечно, но тут половина сгорела, а вторая — просто мусор... — она вздохнула. — От них пользы меньше, чем от кода на Malbolge. — Чего? — не понял Сеня, вытирая мокрое лицо рукавом. — Языка для программистов-мазохистов. Забей. Как и наша жизнь тут, — буркнула Павук. Она начала перебирать хлам и вдруг наткнулась на странный предмет. Тяжелый металлический цилиндр, похожий на конденсатор, но с непонятной маркировкой и лишними контактами. — Ты не знаешь, что это? — она подняла находку. Сеня взял деталь холодными пальцами, повертел, прищуриваясь от дождя. — Без понятия. Я не видел такое под капотом, значит — мусор. Он размахнулся и небрежно швырнул странную деталь в высокие заросли мокрой крапивы. Штуковина — возможно, самая важная деталь пазла — исчезла без звука. За углом дома Павук чиркнула спичкой. Запахло канифолью — странно уютным запахом в этой сырости. — Готово, — крикнула она, припаяв последний контакт. — Сеня, тащи корпус! Пока Сеня шел обратно, он заметил в саду одинокую фигуру. Брайан в своем неизменном красном пальто, которое уже потемнело от влаги, бродил среди кустов. Он что-то искал, сжимая в руке букетик сухих, ломких сорняков — единственное, что смог родить этот мертвый сад. — Эй, Брайан! — крикнул Сеня сквозь шум дождя. — Зачем тебе этот гербарий? — А? Мне? — Брайан вздрогнул, словно очнувшись от транса. Он посмотрел на мертвые цветы с нежностью. — Да так... Хочу Креветке Хаосу сделать приятное. Ей сейчас нужно... хоть что-то красивое. Сеня лишь кивнул, подумав: «Молодец парень. Крыша едет, но сердце на месте». — Так ты идёшь? — окликнула Павук. — А... Да, бегу. Сеня притащил корпус приёмника в свою комнату. Как только они начали сборку, в дверях материализовался Раптор. Он выглядел уставшим и злым, вытирая руки тряпкой. — Чем заняты? — спросил он, облокотившись о косяк. — Реанимируем труп, — кивнула Павук на радио. — Нашли этот хлам. Думаю, сможем починить. — А смысл? — Раптор скептически осмотрел груду железа. — Тут глушь. Ни связи, ни сети. Это просто коробка с шумом. Бесполезная трата времени. — Может... ты и прав, — задумчиво протянула Павук. — Но это тебе не Python, который тут бесполезен без сервера. Это старая школа. Кстати... Она указала отверткой внутрь корпуса: — Приемник мутный. Смотри сюда. Мало того, что на плате чья-то старая засохшая кровь, так ещё и впаяно вот это. Она постучала по микросхеме. — Это кустарный модуль памяти. Я при всех своих инженерных знаниях не понимаю, зачем он в обычном радио. — И как это должно работать? — перебил её Раптор, нахмурившись. Павук вздохнула, понимая, что лекцию читать бессмысленно, и объяснила на пальцах: — Смотри. Обычное радио только ловит сигнал и играет музыку. А эта штука... она работает в обе стороны. Она может записывать. Это не просто приемник, Раптор. Это чей-то «черный ящик». Если я его запущу, мы можем услышать то, что тут происходило до нас. Раптор смотрел на Павука полминуты тяжелым, немигающим взглядом. В комнате повисла тишина, нарушаемая только стуком дождя по крыше. Он взвешивал риски. — Окей, — наконец сказал он, и его губы тронула кривая усмешка. — Запускай. Если там есть карта выхода — отлично. Если нет — пойдет на растопку. И ушёл, оставив их наедине с шипящим прибором. Тем же временем Кактус уже был у окна жертвы. Он постучался, ибо был уверен, что жертва не поднимет тревогу. И правда так было. Креветка Хаоса, увидев в окне Кактуса, улыбнулась, и попыталась открыть окно. — Эй, привет! — тихо сказал Кактус. — Не говори, что я тут. Впустишь меня? Креветка Хаоса знала, что он натворил, но ей было очень интересно узнать его мотивы и как всё было, поэтому впустила его через окно. К тому же ей было жалко Кактуса. За то, что он получил изгнание. — Кактус, как ты тут оказался? — слабым голосом произнесла Хаоса. — Тебя все ищут… Парень выглядел тревожно и до конца не хотел делать этого. За его спиной был нож, который Креветка Хаоса не заметила. Кактус решил отойти от этой темы и бросил взгляд на книгу, которую читала Креветка Хаоса прямо сейчас. Рядом с девушкой также находился свитер, который она сшила. — Что ты читаешь? — спросил он. — А… Да так, Брайан дал. У него такой хороший вкус на книги! — было видно, как Креветка Хаоса при любом упоминании Брайана загоралась от счастья. Кактус подошел к ней ближе, якобы, чтобы посмотреть, что за книга, хотя на деле он не прочел ни одной за всю жизнь. Парень готовился достать нож. В то же время, в другом крыле особняка, Одесса Мама и Даша пробирались вглубь старой кладовки. Это место больше напоминало пыточную камеру, чем склад для припасов. Стен здесь не было видно — их скрывали бесконечные ряды покосившихся стеллажей, уходящих под самый потолок. Полки ломились от странной смеси старой, покрытой многолетней пылью посуды и пугающего количества острых предметов. Ржавые тесаки, крюки для мяса, длинные разделочные ножи и какие-то хирургические инструменты валялись вперемешку с треснувшими тарелками. На некоторых лезвиях виднелись бурые, давно засохшие пятна. Кровь это была или ржавчина — проверять не хотелось. Вся комната была оплетена густой, серой паутиной, которая липла к лицу и волосам, словно пытаясь поймать незваных гостей. — Милая… Слушай, ты уверена, что это была хорошая идея — идти сюда? — спросила Даша, идя след в след позади Одессы. Её голос дрожал. Даше было безумно страшно, каждое движение теней казалось ей угрозой, но отпустить подругу одну в этот лабиринт она не могла. — Даша, блин! — воскликнула Одесса Мама, резко обернувшись. Её голос эхом разлетелся по огромному складу, отражаясь от металла и стекла. Звук получился таким громким и жутким, что где-то в углу что-то упало и разбилось. Одесса тут же прикусила язык и продолжила уже свистящим шёпотом: — Тише ты... Я хоть и понимаю, что ты по знаку зодиака Рыбы и тебе положено всего бояться и драматизировать, но давай не будем привлекать внимание. Лучше давай найдем что-нибудь полезное. Бинты, спирт, может, консервы. Даша лишь кивнула, проглотив обиду. Она решила окинуть взглядом местность, пытаясь найти хоть что-то, кроме орудий убийства. В полумраке, среди нагромождения коробок, её внимание привлек странный предмет в дальнем углу. Это был высокий, узкий шкаф из темного дерева. Он стоял отдельно, словно изгой. Его форма была неестественно вытянутой, и он больше походил на вертикальный гроб, чем на мебель. А ещё... даже отсюда доносился тяжелый, сладковатый запах гнили. — Ну… Например, можно посмотреть, что в том шкафу, — Даша указала на него дрожащим пальцем. На самом деле, больше всего на свете ей хотелось бежать отсюда, а не открывать эту жуткую дверь. Одесса проследила за её взглядом и нахмурилась. — Ладно. Выглядит стремно, но вдруг там медикаменты? — она кивнула сама себе, пытаясь сохранить уверенность лидера. Девушки начали пробираться через лабиринт из куч гнилых коробок и перевернутых стульев. Чем ближе они подходили, тем холоднее становился воздух. Холод пробегал по спине ледяными мурашками, но любопытство и желание найти хоть что-то полезное пересиливали страх. Одесса подошла к шкафу вплотную. Запах здесь стал невыносимым — смесь формалина, сырости и чего-то протухшего. Она протянула руку к черной, липкой от грязи ручке. — Готова? — одними губами спросила она. Медленно, с протяжным, жалобным скрипом, который резанул по ушам, Одесса потянула дверь на себя. Из темного нутра шкафа на них пахнуло таким смрадом, что у обеих заслезились глаза... Кактус замер. Его пальцы, судорожно сжимающие рукоять ножа за спиной, вдруг ослабли. Холодная сталь, которая всегда была продолжением его руки, сейчас казалась чужеродной и невыносимо тяжелой. Он смотрел на эту девушку, полулежащую в груде подушек. Она была такой бледной, такой хрупкой... Её тонкая шея с голубыми прожилками вен казалась стеблем того самого сломанного кактуса. Ему действительно не нужен был нож. Достаточно было одного движения его огромной ладони — просто сжать, как он сжал горло Дяди Толи. Щелчок — и всё закончится. Он вернется домой. Но он не мог. Что-то внутри него, та часть, которая поливала цветок из кружки и прятала его от сквозняков, взбунтовалась против «Бога» и его приказов. В Кактусе, несмотря на годы в бойцовской яме, всё же осталось что-то человеческое. Креветка Хаоса заметила, как исказилось лицо парня. Вместо угрозы она увидела в его глазах глубокую, черную тоску. — Кактус, ты выглядишь очень огорчённым... — тихо произнесла она, пытаясь приподняться на локтях, но силы изменили ей, и она со вздохом опустилась обратно. — Что случилось? Я понимаю, ты сделал плохое дело... И тебя никто тут не ждёт, но... Она сделала паузу, чтобы перевести дыхание. Её легкие свистели, но она улыбалась — искренне, без тени страха. Она всегда всех пыталась поддержать, даже тех, кого остальные считали монстрами. — Ты все равно хороший! — твердо сказала она, глядя прямо в душу убийце. — Я это вижу. Знаешь, я могу сказать всем, что ты заходил ко мне... Что ты плакал и просил прощения. Раптор злой, но ребята... они поймут. Может, они тебя простят? Я заступлюсь за тебя. Эти слова ударили Кактуса сильнее, чем кастет. «Ты хороший». Никто и никогда не говорил ему этого. Ему говорили «зверь», «машина», «сталь», «лом». Но никто не называл его хорошим. В горле встал горячий ком. Он пришел сюда, чтобы забрать её жизнь, а она предлагала ему спасение. Она хотела защитить того, кто стоял над ней с ножом. Рука с ножом за спиной разжалась окончательно. Оружие бесшумно скользнуло в задний карман джинсов. Кактус рухнул на колени перед кроватью, словно подкошенный. Его огромная фигура сжалась, стала меньше. — Я уже могу сейчас сказать «извини»... — его голос сорвался на хрип, плечи затряслись. — Извини меня, Креветка Хаоса... Прости меня... Он просил прощения не за прошлое предательство. Он просил прощения за то, что собирался сделать. — Ну что ты, глупый... — Креветка Хаоса протянула слабую руку и коснулась его жестких, рыжих волос. — Я же говорила. Ты не злой. В тот же самый миг, этажом ниже, Одесса Мама и Даша стояли у того самого жуткого шкафа, который формой напоминал гроб и источал сладковатый смрад разложения. — Ну... была не была, — выдохнула Одесса и потянула ручку на себя. Дверца со скрипом отворилась, и на Одессу сразу же вывалилась тяжелая, липкая груда плоти. Труп буквально рухнул в её объятия, прежде чем сползти к ногам, оставив широкий, бурый след на её белоснежном платье, которое она постирала только сегодня утром. Даша громко, пронзительно закричала и отпрыгнула назад, прячась за соседние ящики. — Какая мерзость! Фу... Господи! — воскликнула Одесса Мама, брезгливо отряхиваясь, хотя платье было безнадежно испорчено. — Что это такое?.. Труп, лежавший у её ног, выглядел кошмарно. Он находился здесь не меньше года — кожа высохла и потемнела, но всё ещё обтягивала кости, окутывая тело вонючим коконом. — Так, спокойствие! — скомандовала сама себе Одесса, пытаясь унять дрожь в руках. Она оглянулась в поисках подруги. — Я видела подобные трупы у нас в больнице, в морге! Я знаю про них хоть что-то. Даша, ты где? Вылезай! Даша тряслась за ящиками, боясь даже смотреть в ту сторону. Но спокойный, почти командный голос Одессы привел её в чувство. Она осторожно выглянула и на ватных ногах подошла ближе к источнику вони. — Чем... чем он таким был убит? — спросила Даша, зажимая нос рукавом. — Тут видны глубокие раны... похоже на удары ножом... На мумифицированном теле действительно зияли черные провалы — следы от лезвия. В них копошились мелкие жучки, доедающие остатки плоти, от чего Дашу едва не вывернуло наизнанку. — Это был мужчина... — Одесса присела на корточки, стараясь дышать через рот. — Это можно понять по очертаниям черепа и таза. Широкие плечи... что-то похожее на гениталии сохранилось. И, судя по зубам и костям, парень был в хорошей форме. На момент смерти ему было где-то семнадцать лет. — Не думала пойти на криминалиста? — нервно усмехнулась Даша, пытаясь разрядить обстановку. — Очень смешно! Ты же знаешь, я буду отличным доктором... Если выживу, — огрызнулась Одесса. — Так, вот насчёт трупа... О, смотри. Тут есть какой-то листочек рядом с его рукой. Одесса нехотя нагнулась ещё ближе к мертвецу. Привыкнуть к такому невозможно, даже если ты будущий врач. Мерзкий трупный запах заполнил всю кладовку, вытесняя воздух. Одесса задержала дыхание, быстро выхватила пожелтевший от времени листок из-под костлявых пальцев и выпрямилась. — Уходим, — бросила она. Они поспешили к выходу, оставив кусок плоти валяться на пыльном полу, чтобы прочитать послание в более безопасном месте. А наверху, в комнате с теплым светом, время для разговоров закончилось. Кактус снова и снова шептал «прости», но разве слова могут искупить то, что он должен сделать? Выбора нет. Рико, «Бог», холод, страх стать ломом — всё это перевесило чашу весов. Парень шагнул вплотную к кровати. Его лицо стало каменным. Он резким движением выхватил нож из-за спины. Креветка Хаоса даже не успела ничего понять, её добрая улыбка ещё не сошла с губ. Первый удар пришелся прямо в грудь. Лезвие с тошнотворным звуком вошло в мягкую плоть, разрезая тот самый милый зеленый свитер, который она с такой любовью связала своими руками. Алая кровь мгновенно пропитала шерсть, превращая узор в грязное пятно. Креветка Хаоса захрипела. В её глазах застыло невыразимое удивление. Кактус выдернул нож и ударил снова. И еще раз. Сил кричать или плакать у девушки не было. Она лишь булькала, захлебываясь собственной кровью, которая хлестала из ран, заливая постельное белье и раскрытую книгу о «фантастике». Кактус, словно в трансе, схватил её за хрупкие бёдра, рывком поднял с пропитанной кровью постели и швырнул на грязный пол, как сломанную куклу. Она упала с глухим стуком. Креветка Хаоса всё ещё тяжело дышала, пытаясь поймать воздух пробитыми легкими. Её зрение затуманилось, мир сузился до одной точки. Сквозь пелену слез и боли она смутно видела силуэт: огромный, накачанный мужчина с рыжими кудрями нависал над ней. Он больше не был тем «милым мальчиком», которого она жалела. Это была смерть. Кактус подошел к маленькому, беззащитному существу, которое корчилось у его ног. Он перехватил нож поудобнее, нацеливаясь точно между ребер. И со всей силы, вкладывая в удар вес всего своего тела, воткнул лезвие ей прямо в сердце. Она дернулась в последний раз и затихла. Её сердце остановилось навсегда. Сеня, в то же время, в приподнятом настроении направлялся в южное крыло. Он шёл, слегка подпрыгивая, и радостно напевая какую-то прилипчивую мелодию себе под нос. — Only you... only you... — разносилось эхом по пустым коридорам. Ему казалось, что жизнь налаживается. Они нашли детали, скоро будет радио, дождь кончился. Он проходил мимо комнат одноклассников, улыбаясь своим мыслям. Но когда он поравнялся с дверью комнаты Креветки Хаоса, песня оборвалась на полуслове. Сеня резко остановился. Из-под деревянной двери медленно, густой темной змейкой выползала лужа. Кровь. — Что это?.. — смутился парень, чувствуя, как внутри всё холодеет. Он подошел ближе, напрягаясь всё больше. Запах железа ударил в нос, перебивая сырость особняка. Он робко постучал костяшками пальцев. — Эй! С тобой всё в порядке? — его голос дрогнул. Ответа не последовало. Тишина за дверью была тяжелой, мертвой. Ему стало по-настоящему страшно за девушку. Он схватился за ручку и дернул. — Чёрт, закрыто… Делать нечего. Придется вламываться. Сеня отошел назад, набрал воздуха в грудь и с разбегу ударил плечом в дверь. Дерево треснуло, но не поддалось. Он ударил ещё. И ещё. На третий раз старые петли не выдержали. Дверь с грохотом рухнула внутрь, и Сеня, не удержав равновесия, влетел в комнату вместе с ней. Сеня упал на пол. Что-то мягкое и влажное хлюпнуло под ним. Раздался странный, тошнотворный хруст. Он попытался встать, опираясь руками о пол, но почувствовал, как его ладони скользят в густой, теплой жиже. Он поднес руку к лицу — пальцы были багровыми. Он поднял глаза, и его зрачки сузились в крохотные точки от шока. Весь особняк огласил душераздирающий, звериный крик, который вырвался из его глотки сам собой. Креветка Хаоса лежала прямо перед ним, изуродованная и сломанная, словно тряпичная кукла, которую в ярости растерзал бешеный пес. Её поза была неестественной, вывернутой: ноги подогнуты, одна рука отброшена в сторону, словно она пыталась дотянуться до упавшей книги. Её милая зеленая кофта, которую она с таким усердием вязала ночами, вкладывая в каждую петельку надежду на тепло, теперь была варварски разодрана. Шерсть пропиталась кровью настолько, что стала почти черной и тяжелой. Вязкая, пузырящаяся жидкость всё ещё сочилась из ткани, собираясь в лужу под её спиной. Под лохмотьями испорченной одежды виднелось тошнотворное месиво. Глубокие, рваные ножевые раны превратили её хрупкое тело в кровавое решето. Удары были такой силы, что плоть буквально вывернуло наружу. Грудная клетка была вскрыта с пугающей жестокостью, словно консервная банка, из которой вываливалось содержимое. Белые осколки переломанных ребер торчали из ран, смешиваясь с розовой пеной пробитых легких. В воздухе стоял густой, тяжелый запах железа и вскрытых внутренностей — запах скотобойни, который мгновенно забил нос и осел привкусом металла на языке. Лицо девушки было белым, как мел. Её рот был приоткрыт в безмолвном крике, а остекленевшие глаза смотрели в потолок с выражением детского, немого удивления. Она так и не поняла, за что её убили. У Сени закружилась голова, а к горлу подступила желчь. Мир накренился, стены комнаты, казалось, начали пульсировать в такт его бешеному сердцебиению. Его мозг отказывался обрабатывать эту картинку: минуту назад он пел песню, а теперь сидит в крови подруги. Сколько ещё им смертей придется встретить? Сколько ещё ужасов пережить, прежде чем этот проклятый лес насытится их плотью? Парень согнулся пополам, его вырвало прямо на пол, рядом с телом. Он упал на колени, не в силах больше держаться на ногах, и зарыдал. Из его глаз несдерживаемым потоком хлынули слёзы — солёные и горячие, смешиваясь с грязью и кровью на его лице. Парень упал на колени, прямо в лужу крови, пачкая джинсы. Из его глаз несдерживаемым потоком хлынули слёзы — солёные и горячие, как и та кровь, в которой он сидел. На его истошный крик сбежались все, кто был поблизости. Топот ног, тревожные голоса, вопросы... Но всё стихло, когда в дверях появилась она. Креветка застыла на пороге. Она смотрела пустым, стеклянным взглядом на то, что осталось от её сестры. Её сердце сжалось в крохотный, ледяной комок и, казалось, перестало биться вовсе. Горло сдавил невидимый спазм — она пыталась вдохнуть, но воздух не проходил, словно чья-то рука сжала её трахею. Самое худшее, что могло произойти в её жизни, произошло. Кто-то вбежал в комнату, кто-то кричал, Одесса Мама кинулся проверять пульс, которого уже не было. Но для Креветки это всё стало фоновым шумом. Немым кино. Её мир рухнул. Фундамент её существования был уничтожен. Креветка безэмоционально, как статуя, смотрела на мёртвое тело. Креветка Хаоса была не просто сестрой — она была её смыслом. Её якорем. В этом аду именно Хаоса заботилась о ней, именно она сохраняла остатки человечности и тепла. Креветка почувствовала, как внутри, где-то глубоко в груди, с треском рвется последняя нить. Душа умерла раньше тела. Теперь впереди была только тьма, холод и бесконечное, звенящее одиночество. Следом в комнату вбежал Брайан. В его руке всё ещё был зажат тот самый дурацкий букет мокрых полевых цветов, который он собирал под дождем. Увидев кровать, залитую красным, и тело на полу, он замер. Цветы выпали из его ослабевших пальцев, рассыпаясь по грязному полу — яркие пятна жизни рядом с лужей смерти. Любовь всей его жизни, та, что подарила ему первый поцелуй всего час назад, была мертва. Его мозг отказывался в это верить. До этого момента он жил по инерции, но появление Креветки Хаоса дало ему искру. Теперь эту искру залили кровью. Брайан сполз по стене, обхватив голову руками. Та, которую он полюбил, лежала у его ног куском мяса. Теперь для него не осталось ничего. Ни формул, ни книг, ни будущего. Только абсолютная пустота и отчаяние, черное, как обложка того тома Ленина, который она так и не успела дочитать. Раптор перешагнул через лужу крови, стараясь не запачкать ботинки. Он окинул взглядом истерзанное тело, но в его глазах не было жалости — только расчет. — Ладно, это, конечно, всё очень трагично, но давайте включим мозги. Кто её убил? — он подошел к разбитому окну, в которое все еще задувал холодный ветер. — Не мог же наш лесной маньяк пройти среди белого дня незамеченным через весь двор и убить её. Тут что-то нечисто. Он вошёл через окно. Еж, который стоял, привалившись плечом к косяку выбитой двери, ехидно фыркнул: — Правда, что ли? Спасибо, капитан Очевидность, мы не знали. А я-то думал, она сама об нож споткнулась двадцать раз. Раптор медленно повернул голову. Его желваки дернулись — ему безумно хотелось врезать Ежу за эту наглость, стереть ухмылку с его лица. Но сейчас было не время для внутренних разборок. Он глубоко вдохнул, успокаиваясь, и так же спокойно ответил: — Это Кактус. В комнате повисла тишина, нарушаемая только всхлипами Сени. — Кактус?! — возмущённо, с ноткой недоверия крикнул Лизард. — Да он же... он же свой! Ну, был своим. — Он самый, — жестко отрезал Раптор. — Подумайте сами. Маньяк — это зверь, ему нужен азарт, погоня. А это убийство... оно личное. Холодное. К тому же, посмотрите на шпингалет. Окно не взломано. Она сама его открыла. Она впустила убийцу, потому что знала его. Маньяка она бы не впустила. А Кактуса — да. Раптор наклонился к раме и аккуратно снял с деревянного скола длинный волос. — Рыжий. Жесткий. — Он показал улику остальным. — И сила... Посмотрите на раны. Тут нужна была грубая, звериная сила, чтобы так вскрыть грудную клетку. Это почерк нашего бойца. — А, то есть, ему была выгода убивать её? Чтобы нам насолить? — спросил задумчиво Лизард, уже принимая эту версию. В его голосе сквозило разочарование, но не ужас. Раптор кивнул: — Да. Он тупой, агрессивный и обиженный. Идеальный портрет убийцы. Страшно было не то, что произошло убийство. Страшно было то, как быстро все приняли этот факт. Многим в этой комнате словно было всё равно, что умер еще один человек. Они смотрели на тело Креветки Хаоса не как на подругу, а как на проблему, которую нужно решить. Хоть они и называли себя «семьей», в этом хаосе и трагедии осталась лишь холодная, эгоистичная реальность. Даже близкие отношения терялись в борьбе за выживание. Скорбь стала роскошью, которую они не могли себе позволить. — Его надо наказать! — взвизгнула Мери. Её глаза загорелись нездоровым огнем. Ей было плевать на жертву, но сама идея охоты и расправы будоражила её кровь. Раптор повернулся к ней и улыбнулся — хищно, одобряюще. Он знал, на какие кнопки давить. — Если найдёшь его, то я сделаю с ним все, что ты захочешь, милая. Хоть кожу с живого сдирай. — Никаких проблем, — выдохнула Мери, уже обдумывая, как будет ловить рыжего гиганта, совершенно позабыв о том, что в двух метрах от неё остывает труп девушки. — Какая месть?! Вы совсем с ума сошли? — голос Одессы Мамы прозвучал как пощечина. Она стояла над телом, пытаясь прикрыть растерзанную грудь остатками зеленой кофты. Её руки дрожали. — Тут девушка умерла из-за какого-то тупого мужика, а вы стоите и смакуете планы убийства! Вы безжалостные ублюдки! Одессе было до слез жаль Креветку Хаоса, но еще больше её сердце болело за ту, что стояла у стены — за Креветку. Одесса понимала: сейчас не маньяка надо ловить, а спасать рассудок выжившей сестры. В её голове уже строился план: нужны успокоительные (если они найдутся в её запасах), изоляция от этого кровавого зрелища и долгие разговоры. Одесса Мама не была психиатром, и у неё не было медицинского диплома, но она была хороша в биологии и химии. «Не лучше, чем Рико, конечно, — мелькнула горькая мысль, — но Рико здесь нет. А я есть». К убитой горем Креветке тихо подошла Павук. Она присела рядом и неловко, но крепко прижала девушку к себе, поглаживая её по спутанным волосам. Креветка уткнулась лицом в её свитер, ощущая сквозь ткань скромный, первый размер груди Павука. В этом объятии было мало мягкости, но много отчаянного желания помочь. — Дорогая, мне очень жаль… — зашептала Павук, укачивая её, как ребенка. — Я сделаю все, чтобы тебе стало лучше. Проси что хочешь! Вот прям все, что угодно! Хочешь… хочешь, я обучу тебя С++ с нуля? Креветка ничего не ответила. Она даже не моргнула. Но дрожь в её теле стала чуть тише — присутствие живого человека рядом немного заземляло. Павук грустно улыбнулась и еще раз погладила её по голове. Затем Павук подняла голову и, сверкнув глазами в сторону Раптора, твердо заявила: — Эту кушать мы не будем. Нет-нет! Ни в коем случае! Мы похороним её. Достойно. В комнате повисла тишина. Все ждали реакции вожака, помня сегодняшний «мясной» ужин. Раптор посмотрел на тело, потом на заплаканную Креветку, и, к удивлению многих, кивнул. — Ладно. Только из-за уважения к Креветке, — сухо бросил он. — И чтобы не разводить антисанитарию. Пока перенесите тело на склад, где прохладно. Похороним, когда я скажу. За это нелегкое дело взялись Сеня и Неон. Они старались не смотреть на раны, заворачивая тело в окровавленную простыню. Павук сопровождала их, что-то тихо командуя, словно похоронная процессия. Все начали медленно расходиться, оставляя комнату пустой. Последним задержался Финрас. Он подошёл к Креветке, на секунду положил свою тяжелую ладонь ей на плечо и тихо, почти загробным голосом произнес: — Она ушла в лучший мир. После чего так же загадочно растворился в полумраке коридора. Теперь она осталась одна. Совсем одна в этом жестоком, перевернутом мире. Слова утешения пролетали мимо, не задевая сознания. Ей было всё равно. Она была готова хоть сейчас взять тот же нож и убить себя, лишь бы прекратить эту пытку, но сил не было даже на то, чтобы встать. От невероятной боли, заполнившей сердце, девушка оцепенела. Глаза были затуманены слезами, которые неумолимо текли по щекам, падая на холодный пол и смешиваясь с кровью её младшей сестры. Она слышала собственный хриплый вдох — каждый глоток воздуха давался с трудом, словно в комнате выкачали кислород. Тишина давила на уши, усиливая ощущение бездонной пустоты в груди. Она пыталась представить, как жить дальше без Хаоса, но перед глазами стояла черная стена. Воспоминания накрыли её волной. Вот Рико впервые приводит их в эту проклятую школу, обещая безопасность... Вот Хаос, еще здоровая и веселая, помогает ей перевязать рану... А вот самое больное: Креветка вспомнила, как она работала в Макдональдсе по две смены, стирая ноги в кровь, только ради того, чтобы покупать лекарства для неё, для младшей. Она жила ради сестры. А теперь сестры нет. Креветка чувствовала себя обманутой, преданной самой судьбой. Она не смогла спасти ту, кто спасала её всю жизнь. Брайан тоже не мог оставаться в этих стенах. Любовь всей его жизни, его единственная надежда на светлое будущее, была уничтожена. Чтобы не видеть, как Сеня и Неон уносят завернутое тело, Брайан вышел на улицу. Утро в этом безжалостном мире наступило давно, но для Брайана оно казалось вечным, беспросветным мраком. Он брел вокруг особняка, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и кучи мусора. Он пытался уйти от жуткой реальности, где его светлый идол, его Креветка Хаоса, стала холодным, неподвижным трупом. Ноги подкосились, и он рухнул на колени прямо в сырую траву. Он не знал, что делать. Кричать? Бесполезно. Плакать? Слез уже не было. В этот день умерло три человека.

***

Следующий день, Мери не теряла времени зря. Пока остальные предавались скорби, в её голове уже щелкнул затвор. Она знала: этот рыжий медведь далеко уйти не мог. Он ранен — не физически, так ментально. А значит, он делает ошибки. Одной идти в чащу ей не хотелось, но и безоружной она быть не собиралась. Никакой воды или припасов. Мери зашла на кухню и, не колеблясь, взяла самый длинный разделочный нож с широким лезвием. Она проверила остроту пальцем, удовлетворенно кивнула и спрятала его в рукав пальто. Холодная сталь привычно легла к коже. Это успокаивало. Она попросила Ежа составить ей компанию. Тот согласился мгновенно, но в его глазах блеснул совсем не охотничий азарт. Ёж уже рисовал в воображении, как они «ловят» Кактуса, а потом, разгоряченные адреналином, уединяются где-нибудь в кустах. Но его планам на быстрый секс не суждено было сбыться. Даша, всё ещё трясущаяся от вида трупа в кладовке, напросилась с ними. Ей казалось, что с вооруженным Ежом и решительной Мери будет безопаснее, чем одной в пустых, пропахших кровью коридорах. Наивная. Она искала защиты у волков. Ёж был в бешенстве. Он скрипел зубами так, что сводило скулы. Вместо горячей Мери он получил в нагрузку трясущуюся истеричку. Чтобы хоть куда-то деть агрессию, он подобрал во дворе кусок ржавой, тяжелой арматуры. Она приятно оттягивала руку. Они вошли в лес. Воздух здесь был тяжелым, влажным после дождя, пропитанным запахами прелой листвы и мокрой земли. Кроны деревьев сплетались над головой в плотный шатер, почти не пропуская скудный дневной свет. Здесь царил вечный полумрак. Под ногами чавкала жирная, размокшая грязь. Мери шла первой. Её походка была странно легкой для такой погоды — она ступала аккуратно, обходя глубокие лужи, словно кошка. В её опущенной руке тускло поблескивал длинный кухонный нож с широким лезвием, который она стащила с кухни. Она не размахивала им, нет. Она держала его профессионально, лезвием назад, прижимая к бедру, готовая ударить снизу вверх в любую секунду. Ёж шёл следом, и его присутствие наполняло лес агрессивным шумом. Он не пытался идти тихо. Он ломился сквозь кустарник, с хрустом ломая ветки плечами. Его тяжелые ботинки вбивали грязь в землю. — Сука... как же бесит, — прошипел он, когда мокрая еловая лапа хлестнула его по лицу. Вместо того чтобы просто отодвинуть ветку, Ёж с рычанием размахнулся и со всей дури ударил по молодому деревцу ржавой арматурой. Кора брызнула во все стороны, ствол переломился, обнажая белую щепу. Звук удара был глухим и жестоким. Ёж тяжело дышал, его глаза бегали, ища новую цель для своей ярости. Ему нужно было бить. Неважно кого — дерево, Кактуса или... Он резко обернулся назад. Даша плелась в хвосте, стараясь держаться от него подальше. Она видела этот удар. Видела, с какой легкостью арматура перебила дерево, и живо представила на его месте свою руку. — Чего отстаешь? — рявкнул Ёж, сплевывая густую слюну под ноги. — Если потеряешься — искать не будем. Тут волки сытые будут. — Я... я иду, просто скользко, — пролепетала Даша. Её кроссовки уже промокли насквозь, холод пробирал до костей, но страх перед Ежом гнал её вперед быстрее холода. — Скользко ей, — передразнил он, поворачиваясь спиной. — Принцесса, блин. Надо было тебя в кладовке с трупом оставить. Мери вдруг резко остановилась и подняла руку с ножом, призывая к тишине. — Заткнитесь оба, — прошептала она. Её голос был холодным и властным. Она присела на корточки перед глубокой рытвиной в грязи. — Смотрите. Ёж и Даша подошли ближе. На размокшей глине четко отпечатался след. Глубокий, тяжелый. Это был не просто отпечаток ноги — это была колея от ботинка огромного размера. Человек, оставивший его, был тяжелым и, судя по глубине носка, практически бежал, вкладывая силу в каждый шаг. — Сорок пятый, не меньше, — Мери провела кончиком ножа по краю следа, словно пробовала грязь на вкус. — И он глубокий. Кактус тяжелый. Он бежал, не разбирая дороги. Она подняла голову и посмотрела вперед, в чащу. Там, на уровне груди взрослого мужчины, были сломаны ветки. Кто-то прошел сквозь них напролом, как танк, не утруждая себя тем, чтобы уклониться. — Он в панике, — констатировала Мери, поднимаясь. На её лице появилась хищная улыбка. — Или в ярости. В любом случае, он оставляет след, как слон в посудной лавке. Ёж ухмыльнулся, похлопывая арматурой по ладони: — Отлично. Значит, далеко не убежит. Я ему колени переломаю этой штукой, прежде чем ты его порежешь. Даша посмотрела на них двоих. В полумраке леса, с оружием в руках и блеском в глазах, они пугали её гораздо больше, чем призрачный Кактус. Она поняла, что сейчас идет не спасать кого-то и не вершить правосудие. Она идет на бойню. — Идем, — скомандовала Мери. — Кровь на траве еще не смыло дождем. Они двинулись дальше, в самую глубь, туда, где деревья стояли плотной стеной, скрывая в своих тенях безумного гиганта. Тем временем особняк погрузился в траурную, липкую тишину. Никто не разговаривал громко. Даже Раптор лишний раз не командовал. Смерть Креветки Хаоса, такой нелепой и жестокой, сломала что-то в каждом из них. Одесса Мама сидела в углу гостиной, вертя в руках тот самый сложенный листок. Она отмыла руки от крови, но ей всё равно казалось, что под ногтями осталась грязь. Она не хотела читать это одна. Даша ушла, Поэтому Одесса нашла глазами Сеню. Парень сидел у окна, глядя на серый дождь. Он выглядел постаревшим на десять лет: лицо осунулось, под глазами залегли черные тени. Именно он нашел тело. Именно он был сейчас ближе всех к безумию. — Сеня... — тихо позвала она. Парень вздрогнул, словно его ударили. — Подойди. Мне нужна твоя помощь. Сеня подошел неохотно, шаркая ногами. Ему хотелось забиться в угол и закрыть уши, но отказать Одессе он не мог. Она была единственной, кто сохранял хоть какое-то подобие рассудка. — Ты готов? — спросила она, не поднимая глаз. — К чему? — голос Сени был хриплым, безжизненным. — К правде. Той, что я нашла в кармане у... того парня в шкафу. Сеню передернуло. Он вспомнил запах кладовки, вспомнил вид Креветки Хаоса. — Одесса, может не надо? Зачем нам это? — Надо, — жестко отрезала она. — Мы должны знать, с чем имеем дело. Иначе мы следующие. Одесса положила листок на стол. Бумага была влажной, пропитанной трупным соком. От неё исходил сладковатый, тошнотворный запах гнили, который мгновенно перебил запах пыли. По пожелтевшей странице ползали два мелких белых опарыша. Сеня зажал рот рукой, его кадык дернулся в спазме рвотного рефлекса. — Господи... — выдохнул он. Одесса поморщилась, смахнула личинок краем рукава и медленно, стараясь не порвать ветхую бумагу, развернула послание. — «1997 год, октябрь. Я окончательно сошел с ума… Пишу это письмо, не зная, зачем. Но если его кто-то прочтет, то знайте: эти три месяца были ужасными! Я остался последним выжившим в этом проклятом особняке… Все мои одноклассники мертвы, и большинство из них были убиты жестоким образом, а некоторые так и не были найдены. Одну девочку из нашего класса... Лену... даже нашли без головы на кухне. Тот, кто делает это, вероятно, больной ублюдок. Мы поняли, что мы не первая и не последняя группа людей, попавшая в этот дом. Но самое ужасное в том, что даже если кто-то это читает, у меня нет никаких советов. Мы даже не можем точно определить, КТО делает это… Кажется, что их здесь несколько. Сейчас я живу в этом особняке один, среди теней, и каждая ночь для меня хуже, чем любой фильм ужасов. Почему они не убивают меня сразу? Зачем заставляют слушать эти громкие шаги и крики? Но я не могу покончить с собой… Я трус. Я не знаю, что делать...» Одесса Мама замолчала и подняла глаза. Взглянула на Сеню. В его карих глазах плескался первобытный, липкий страх. Он видел в этом письме их собственное будущее. — Собачья смерть! — фыркнула Одесса, пытаясь скрыть дрожь в голосе за напускным цинизмом. — Но не бойся, ты же, если что, сможешь убить себя? Не будешь как этот нытик в шкафу? У Сени не нашлось слов. Этот вопрос, эта вонь, этот труп в памяти — всё смешалось в невыносимый ком. Он молча встал, бледный как полотно, и быстрым шагом ушел прочь по коридору, лишь бы быть подальше от этой сумасшедшей и её письма с личинками. — Всегда так! — крикнула ему вслед Одесса Мама, всплеснув руками. — Мужчины в трудные моменты всегда оставляют женщин разгребать дерьмо! Она брезгливо стряхнула очередного жука с бумаги и спрятала письмо в карман халата. — Ладно. Отдам это Раптору. У него нервы покрепче будут. Тем временем в лесу Даша, Ёж и Мери уже около получаса бродили по зарослям, увязая в грязи. Они искали хоть какую-то зацепку, но дождь почти смыл следы. Лес давил на них тишиной. — Кактус! Ты тут, урод рыжий?! — в очередной раз крикнула Мери, разрезая ножом воздух. И вдруг, неожиданно, откуда-то сбоку раздался ответ. Хриплый, странный голос: — Кто тут?! Мери сразу поняла, откуда идёт звук. Он доносился с маленького пригорка, скрытого под шатром из густых, заросших еловых лап. — Тихо, — шикнула она и кивнула Ежу. Они обошли пригорок. Ёж, как самый сильный, первым раздвинул колючие ветки и заглянул в это естественное укрытие. Он замер. На его лице отразилось крайнее удивление, смешанное с отвращением. Он ничего не сказал, просто отступил на шаг, пропуская остальных. Затем выглянула Даша. И то, что она увидела, заставило её сердце пропустить удар. Там, в полумраке, на куче прелых листьев сидела Ночь. А в её объятиях покоились пожелтевшие от времени человеческие кости. Скелет выглядел так, будто к нему никто не прикасался годами, но природа брала своё. Мелкие грызуны и прочие лесные обитатели успели растащить его на сувениры: где-то не хватало фаланги пальца, где-то — ребра или зуба. Вероятно, если копнуть землю вокруг или разгрести листву, можно было бы наткнуться на грязные, обглоданные кусочки. Череп выглядел жутко. В лобной кости зияло маленькое лишнее отверстие, от которого паутиной расходились трещины. Такие же повреждения были у глазницы. Если бы на этот скелет взглянула Одесса Мама, она бы сразу поставила диагноз: жертве нанесли два сильных удара тупым предметом — молотком или камнем. И тело отвезли в лес очень давно, судя по состоянию костей. Возможно, это был один из тех "пропавших", о которых писали в письме. Но самое страшное было не в костях. Самое страшное было в Ночи. Она сидела на коленях, крепко обнимая грудную клетку мертвеца, и целовала голый, грязный череп. На её лице сияла блаженная, безумная улыбка. Она выглядела абсолютно счастливой, будто встретила любовь всей своей жизни, которую долго искала, и теперь не могла надышаться им. По её одежде и по самому скелету бегали те же самые могильные жуки и букашки, что и на письме в особняке. Один жирный жук полз прямо по её щеке, но Ночь его даже не замечала, продолжая шептать что-то ласковое в пустую глазницу. Даша не выдержала. Жалость пересилила страх и отвращение. Она сразу же подбежала к Ночи, на ходу стягивая с себя свою чёрную теплую кофту, оставаясь в одной тонкой футболке на холоде. — Господи, Ночь... — выдохнула Даша, накидывая ткань на плечи безумной девушки, пытаясь укрыть её и от холода, и от этого кошмара. Она присела рядом, заглядывая в её безумные, счастливые глаза, и обеспокоенно спросила: — құдайым! Все хорошо, милая? Ничего не болит? Не холодно? И что ты тут делаешь?.. С этим… — Даша пыталась подобрать слова, дабы не обидеть Ночь, — скелетом. Ночь, услышав вопрос Даши, сразу же воскликнуло с полной силой, перекрывая шум леса: — Не надо за меня беспокоиться! У меня все хорошо, а это — Родик! Ну же, скажи привет своим бывшим одноклассникам! Ночь обратилось к грязному черепу, с любовью поглаживая его по трещинам, но тот, естественно, ничего не ответил. Лишь пустые глазницы смотрели в никуда. Даша посмотрела на Ночь с жалостью и легким отвращением — всё-таки подруга поехала крышей окончательно. Она попыталась обнять Ночь, преодолевая брезгливость к насекомым, ползающим по одежде, и прошептала на ухо: — Все хорошо, мы тут. Мы рядом. Ночь просто не могло терпеть эту удушающую, липкую заботу. Оно чувствовало себя прекрасно рядом с «любимым», а Даша всё портила своей нормальностью. Но ничего плохого в её сторону оно говорить не хотело — всё-таки уважало её. Поэтому, как только Даша разжала объятия, Ночь тут же встало, энергично отряхнуло колени от могильной земли и спросило: — А вы что тут делаете? — Тебя ищем, — соврала уставшим голосом Мери, не опуская ножа. Ей было плевать на безумие Ночи, её интересовала только цель. — Правда?! — удивлённо и радостно спросило Ночь, хлопнув в ладоши. — Вы беспокоились?! Ёж, стоящий позади, грубо расхохотался, опираясь на свою арматуру: — Нет, конечно. Размечталась. Мы Кактуса ищем. Он убил Креветку Хаоса. Вспорол её как рыбу. Улыбка сползла с лица Ночи мгновенно. — Креветку Хаоса?! — перебило и испуганно спросило оно, прижав руки ко рту. — Да… — грустно протянула Даша. Её взгляд невольно упал на кость, которую Ночь всё ещё сжимало в руке. На пожелтевшей поверхности берцовой кости виднелась какая-то странная, полупрозрачная липкая слизь, от которой резко и неприятно пахло тухлой рыбой. Дашу замутило. Она попыталась не думать о том, что Ночь делало с этим скелетом до их прихода, и отвела взгляд. — Очень жаль... милая девочка была, — разочарованно сказало Ночь, качая головой. — Ну, тогда идём на его поиски? Родик подождет. — А ты его не видело тут нигде рядом? Кактуса? — спросила Мери, возвращая разговор в деловое русло. — Слышало... — Ночь задумчиво закатило глаза. — Около часа назад. Кто-то ломился через кусты вон там. Но я так было увлечено… Ну, не важно чем. Поэтому и не предало этому особого значения… — Ну, тогда пошлите, — сказала Даша, решительно беря Ночь за руку, чтобы увести подальше от костей. — Идем, қымбаттым. Ночь послушно пошло следом, но перед тем как скрыться в зарослях, оно драматично, через плечо, в последний раз посмотрело на лежащий в листве скелет Родика. «Мы ещё встретимся…» — беззвучно пошевелили губы. Троица двинулась дальше, углубляясь в чащу. Даша, всё ещё чувствуя холод от руки Ночи, тихо спросила: — А с чего ты вообще взяло, что это Родик? Там же... одни кости. — Он мне так сказал, — невозмутимо ответило Ночь, глядя вперед. — Но Родик же пропал давно, его так и не нашли... Как бы он тебе это рассказал?.. Ночь резко остановилось и посмотрело на Дашу своими темными, бездонными глазами. — Он явился мне. А я ему верю больше, чем себе. И вообще, не лезь не в своё дело, — холодно, с металлическими нотками в голосе отрезало Ночь. Даша прикусила язык. Спорить с безумцем в лесу было опасно. Они шли молча. Вся дорога была засыпана мокрой, гнилой листвой. Величественные дубы нависали над ними черными арками. Осенний вечер медленно опускался на землю. Золотистый, кровавый закат пробивался сквозь ветки, окрашивая лес в тревожные тона. Вдали слышались последние песни птиц, но эта вечерняя тишина не приносила успокоения. Наоборот, она давила, предвещая беду. — Ладно… — спустя минуту, не выдержав тишины, прошептала Дарья. — Но больше так не убегай, пожалуйста, я же волнуюсь… Ночь ничего не ответило на это. Оно шло и улыбалось своим мыслям, слушая шепот, который был слышен только ему. А в это время в одной из комнат особняка, где Павук оборудовала временную мастерскую, кипела работа. — Почти готово... еще одна капля припоя, и... — пробормотала Павук, не отрывая взгляда от платы. Она аккуратно убрала паяльник. Вместо снопа искр, которого подсознательно ждал Сеня, прибор вдруг издал низкий, утробный гул. Под мутным стеклом шкалы настройки медленно, словно нехотя, разгорелась тусклая жёлтая лампа, освещая пыль внутри корпуса. — Он дышит, — выдохнула Павук. — Это должно работать. Она закрыла переднюю панель и начала крутить ручку настройки. Сквозь статический шум пробивались какие-то щелчки. — Слушай, — вдруг нахмурилась девушка, указывая отверткой на странный блок, грубо впаянный в старую советскую схему. — Я только сейчас поняла. Это не просто радио. Видишь эту плату? Это кустарная работа. Кто-то припаял сюда модуль памяти, выдранный из диктофона или старого плеера. Это Франкенштейн. Кто-то очень хотел сохранить эти звуки. Она крутанула ручку еще раз. Шум стих, и из динамика раздался сухой, синтетический голос-индикатор, от которого по спине побежали мурашки: — Запись номер двадцать восемь. Сеня и Павук переглянулись. Следом за голосом заиграла музыка. Это была странная, ломаная мелодия. Её исполняли на расстроенных духовых инструментах — флейте или кларнете — вперемешку со звоном стекла. Кто-то ритмично бил палочкой по пустым бутылкам, создавая стеклянную перкуссию. Мелодия была нарочито бодрой, маршевой, но в ней сквозила какая-то неправильность. Диссонанс. Словно её играли люди, которые уже забыли, что такое настоящая радость, и теперь лишь имитировали её. Сквозь звон бутылок пробивался мужской голос, нараспев произносящий набор фраз, отдаленно напоминающий детскую песенку: «Деревянный человечек... в лес густой ушел... Бу-ра-ти-но убежал... нас оставил, не нашел...» Песня звучала глухо, как из подвала. Она должна была быть доброй, но здесь, среди теней и смерти, она вызывала липкий страх. Это был гимн безумию. — Ох... — Павук обхватила себя руками, чувствуя холод. — Это... жутко. Будто мультик для психопатов. Но знаешь что? Технически запись сохранилась идеально. — Мне не нравится, — честно признался Сеня. Ему стало не по себе от этого веселого звона бутылок. — Давай дальше. Что там еще? Павук крутанула ручку. Синтетический голос бесстрастно объявил: — Запись номер двадцать девять. Она крутанула дальше. — Запись номер тридцать один. — Стоп, — перебил Сеня. — А где тридцатая? Ты пропустила. — Нет, — Павук нахмурилась, вглядываясь в индикаторы. — Я не пропускала. Её... нет в доступе. — В смысле нет? Стерли? — Хуже. Файл есть, но он поврежден. Или, скорее, зашифрован. Кто-то намеренно закрыл доступ к тридцатой записи. Там стоит какой-то примитивный, но блок. Словно автор хотел спрятать то, что там записано, даже от самого себя. — Странно... — протянул Сеня. — И пугающе. — Да, очень. Ладно, давай лучше завтра разбираться? — Павук резко выключила приёмник. Гул прекратился, лампа погасла, и комната погрузилась в спасительную тишину. — Не хочется слушать этот бред на ночь глядя. Да и за сегодня я устала... — Отличная идея, — кивнул Сеня, вставая. — Я пойду. Он уже взялся за ручку двери, когда Павук окликнула его. — Стой... Сеня. Она замялась. Ей хотелось сказать что-то теплое, поблагодарить его за то, что он был рядом, пока она копалась в железе. Это отвлекало её от мыслей о смерти. Но слова застряли в горле. Социальные навыки никогда не были её сильной стороной. — Это... — она покраснела и уткнулась взглядом в свои кеды. — Спасибо за ассистирование. Если захочешь, я могу показать тебе основы пайки завтра. Это успокаивает. Как C++, только руки обжигаешь. Сеня ничего не ответил, лишь устало, но по-доброму улыбнулся и вышел. Неон тем временем бродил по темным окрестностям особняка. Ему было тринадцать, и его мир рушился. Он пинал камешки, пытаясь вспомнить сюжеты старых мультиков, которые смотрел в детстве. Детская фантазия всегда была его убежищем, но сегодня даже она не спасала. Вместо мультяшных героев перед глазами стояли окровавленные стены. Сеня, выйдя на крыльцо, заметил темную фигуру брата и поспешил к нему. — Неон! — позвал он. — Уже поздно. Поч... — Потому что! — резко оборвал его мальчик, даже не оборачиваясь. — Задолбал уже со своей опекой. Я не хочу спать. Голос Неона дрожал, но он старательно маскировал это под грубость. — Но я должен защищать тебя, — мягко сказал Сеня, подходя ближе. — Ты же понимаешь, что ближе, чем я, у тебя тут никого нет… Помнишь, какие мы давали обещания друг другу, когда сбегали из дома? Мы команда. — Помню... — Неон сжал кулаки так, что побелели костяшки. Внутри него бушевал ураган страха. Он видел смерть Креветки Хаоса. Он видел, как ломаются взрослые. Он боялся. И больше всего он боялся привязаться к брату еще сильнее, потому что понимал: в этом лесу любовь — это мишень. Если он оттолкнет Сеню, если будет грубым и "крутым", может быть, будет не так больно, если Сеня вдруг... исчезнет. — Ты можешь забыть это, уже плевать, — выплюнул Неон, глядя на брата исподлобья. Его взгляд был колючим, злым, но на дне зрачков плескалась паника загнанного зверька. — Ты мне не нянька. Иди спать, защитник. Сене стало физически больно от этих слов. Он понимал умом, что это переходный возраст, что это шок, но сердце ныло. Для Неона он сейчас был не героем, а обузой. Скучным старшим братом, который только и умеет, что ныть и осторожничать. Сеня хотел что-то ответить, обнять мелкого, но наткнулся на ледяную стену отчуждения. Он молча развернулся и, сгорбившись, медленно побрел обратно в дом. Неон провожал его суровым взглядом, кусая губы, чтобы не заплакать. За этой сценой из окна второго этажа наблюдала Павук. Она слышала каждое слово в ночной тишине. Ей стало безумно жаль Сеню — такого доброго и такого одинокого в своей попытке спасти семью. Но выйти и вмешаться она побоялась. В мире людей всё было сложнее, чем в коде Python. Здесь нельзя было просто найти ошибку и исправить её.

***

Ночь в лесу не приносила отдыха. Она была полна звуков: скрипа старых стволов, возни невидимых существ и далёкого, едва уловимого шёпота. Четвёрка устроилась на ночлег в небольшом овраге, но Ёж так и не смог провалиться в глубокий сон. Странный шорох, похожий на движение чего-то тяжёлого по сухой листве, заставил его вскинуться. Он открыл глаза и первым делом посмотрел на спутниц. Даша спала беспокойно, вздрагивая всем телом, а Ночь улыбалась во сне, словно видела своего любимого Родика. Шорох повторился — на этот раз ближе и громче. Это не был зверь. Звери ходят тише. Ёж медленно поднялся, до боли сжимая в руке верную арматуру. Он чувствовал, как холодный пот стекает по позвоночнику, но страх перед Мери и нежелание выглядеть трусом гнали его вперёд, к источнику звука — густым зарослям колючего кустарника. — Эй! Тут кто-то есть? — его голос прозвучал хрипло в ночной тишине. — Выходи! Я не боюсь тебя, слышишь? В ответ — мёртвая тишина. Ёж замер, прислушиваясь к собственному бешеному пульсу и тяжёлому дыханию. Внезапно кусты взорвались движением. Что-то серое, отдалённо напоминающее человека, вылетело на него с быстротой пули. Удар сбил Ежа с ног, повалив на спину. Воздух выбило из лёгких. В панике он нащупал выроненную арматуру и наотмашь ударил по нападавшему. Но тот, словно предугадав движение, легко отпрянул в тень. Ёж вскочил, лихорадочно озираясь. Враг исчез, растворился в сумраке. Сердце колотилось в горле. Снова шорох, теперь уже за спиной. Ёж не успел обернуться — тяжёлый удар в лопатки заставил его пошатнуться от боли. Железная палка выскользнула из онемевших пальцев. С оглушительным лязгом она ударилась о камень, зазвенела и покатилась вниз по крутому склону, навсегда исчезая в черноте ущелья. Оставшись безоружным, Ёж прижался спиной к широкому стволу дуба, тяжело хватая ртом воздух. — Кто здесь?! — выкрикнул он в пустоту. Прямо перед ним, словно из самого тумана, соткался силуэт. Это была девушка, но в ней было что-то глубоко неправильное. Белые, как свежий снег, волосы падали на бледную кожу. На её лице горел странный природный румянец, переходящий с аккуратного носика на щёки и кончики ушей. А глаза... бордовые, глубокие, обрамлённые длинными роскошными ресницами, смотрели на него с нескрываемой злобой. — Ты кто?.. — выдохнул Ёж, не в силах отвести взгляд. — Тебя не должно это волновать, — голос незнакомки был тихим, но в нём слышался голод. — Просто отдай мне свою плоть. — Что у вас тут за дискотека? — раздался сонный голос Мери. Она вышла из тени деревьев, лениво протирая глаза. Её растрёпанные блондинистые волосы почти касались грязной земли. Она широко зевнула, словно не замечая монстра перед собой. — Что я пропустила? Кто эта косплеерша? Беловолосая девушка прикрыла лицо капюшоном, её взгляд на секунду смягчился. — Ваш друг всё ещё жив. Пока что, — бросила она, игнорируя колкость Мери. — Вы можете его забрать, нам он всё равно не нужен. — О, этот бармалей Кактус ещё дышит? — Мери хмыкнула, поправляя подол пальто. — Какая жалость... Ну что, проведёшь нас, раз уж такая добрая? — Ещё чего? — девочка издала тихий, почти мелодичный смешок. — Сами найдёте. Изба, где он заперт, совсем рядом. Но будьте осторожны... лес не любит чужаков. После этих слов она начала медленно таять в воздухе, словно дым. — А... спасибо... получается? — пробормотал Ёж, всё ещё не веря, что он жив. — Мери, буди тех двоих, надо выходить. Хотя... Он замолчал, глядя на то место, где стояла незнакомка. — Ты вообще уверена, что он нам нужен? Эта девица выглядит страннее, чем типы, которые заказывают пиццу с ананасами. Мы прёмся в ловушку. Мери резко развернулась. Её взгляд был полон такой ярости, что Ёж невольно вжал голову в плечи. — Ты вообще понимаешь, насколько мне это важно?! — прошипела она ему в лицо. — Если ты до сих пор не допёр, зачем мы здесь, то ты — тупой! Просто безнадёжно тупой! Ёж хотел огрызнуться, но незнакомка в капюшоне уже окончательно исчезла, оставив после себя лишь запах озона и сырости. Мери посмотрела на него как на пустое место и, не сказав больше ни слова, пошла будить Дашу и Ночь. Ёж остался один в темноте. Без оружия. С болью в спине и чётким осознанием того, что из этой избы могут вернуться не все.

***

Павук дрожащими пальцами коснулась регулятора. Динамик ожил не сразу — сначала он издал серию щелчков, а затем из нутра старого корпуса вырвался низкий, вибрирующий гул. — Запись номер двадцать девять, — бесстрастно оповестил синтетический голос. Музыка, начавшаяся следом, больше напоминала звуковую пытку. Это были тяжелые, грязные ноты виолончели, которые не играли мелодию, а словно скребли смычком по оголенным нервам. Ритм был ломаным: медленные, тягучие куски внезапно прерывались резкими, истеричными ускорениями. С каждым тактом в уши впивался звон — частые, агрессивные удары по металлической тарелке барабана. Звук был таким натуральным, будто кто-то в соседней комнате в припадке ярости крушил посуду, пытаясь заглушить рыдания виолончели. Это не была песня. Это был отчет о злоключениях маньяка, запечатленный в звуке. От этой музыки хотелось сжаться в комок и закрыть уши, качаясь из стороны в сторону в безмолвной молитве, лишь бы этот кошмар прекратился. Павук не выдержала. Она резко щелкнула тумблером, обрывая виолончель на самой высокой, визгливой ноте. — А… Она похуже, чем прошлая, тебе так не кажется?.. — голос девушки дрожал. — Я опять с тобой согласен, — Сеня тяжело выдохнул, чувствуя, как холодный пот оседает на лбу. — Давай лучше к следующим не будем переходить. Остановимся на этом. Хватит с нас искусства. Но тишина не вернулась. Она не просто ушла — её вытеснило нечто иное, тяжелое и чужеродное. Из открытого окна сверху пополз звук, от которого в жилах застыла кровь. Это был голос Финраса, но в нём не осталось ничего от того парня, которого они знали. Голос вибрировал на такой низкой частоте, что казалось, будто дрожат не только стекла, но и сами кости внутри тела. Это было монотонное, ритмичное гудение, лишенное человеческих интонаций, больше похожее на рокот тектонических плит, трущихся друг о друга глубоко под землей. У Сени на затылке зашевелились волосы. Он почувствовал, как невидимая волна давления прошла сквозь комнату, вытесняя кислород. Воздух в коридоре ощутимо, до покалывания в легких, похолодал. Сеня выдохнул, и перед его лицом повисло облачко густого белого пара. В середине октября в доме не могло быть настолько холодно, если только этот холод не шел изнутри. Тени в углах мастерской начали удлиняться, становясь густыми, как деготь. Они не просто падали от предметов — они медленно, короткими толчками «лизали» половицы, стягиваясь к центру комнаты, словно повинуясь зову сверху. — «Белиар, отец мой, и мое последнее пристанище...» — слова падали сверху, как удары кузнечного молота, вбивающего раскаленные гвозди в тишину. Каждое слово отдавалось в ушах болезненным звоном. Молитва заглушила всё: затих шум ветра за окном, перестал скрипеть старый особняк, даже собственное бешеное сердцебиение Сени куда-то исчезло. Существовал только этот голос и холод. — «Я рождён тобой, и когда-нибудь вновь вернусь к тебе. Но на тот короткий период, что я ступил на эту ничтожную землю, дай мне силу...» Сеня видел, как на оконном стекле, прямо на глазах, начал нарастать тонкий слой инея. Узоры были странными — острыми, ломаными, напоминающими когтистые лапы. — «Пусть ноги мои будут тверды, чтоб пройти тот длинный путь, который мне предстоит — Путь к ней. Пусть мышцы мои нальются камнем, чтоб смог я обнять ее, и никогда больше не отпускать, и оградить от всех напастей земных...» Голос Финраса сорвался на утробный рык, от которого задрожал стол с радиоприемником. Павук, сидевшая рядом, вся сжалась, втянув голову в плечи. Её лицо в свете желтой лампы казалось восковой маской. — «Пусть её тело станет моим навек. Пусть завистников и недругов поглотят недра земные. Так будь моей твердью и моей колыбелью! Ave Satanas!» Последние слова не были сказаны — они были выплюнуты с такой ненавистью и силой, что оконная рама надсадно скрипнула. А затем наступила пустота. Звенящая, вакуумная тишина, в которой эхо молитвы всё ещё продолжало пульсировать в висках. Сеня стоял, оцепенев. Его пальцы на краю подоконника онемели от холода, а по спине полз липкий, тошнотворный ужас. Он чувствовал себя так, будто его только что окунули в ледяную воду с головой. — А… Он всегда так делает?.. — спросил он через силу. Голос звучал жалко, надтреснуто, как разбитая тарелка. Павук не ответила сразу. Она сидела неподвижно, уставившись в одну точку на стене. Сеня заметил, как её руки, всё ещё лежащие на столе, судорожно вцепились в края столешницы. Костяшки пальцев побелели, ногти почти впились в старое дерево, оставляя на нём глубокие отметины. — Это не лечится, — наконец бросила она. Её голос был подчеркнуто безразличным, но в этой сухости пряталась истерика, готовая вырваться наружу в любую секунду. — Это просто Финрас. Он... нашел себе нового «Рико». Только более древнего. Она резко встала, едва не опрокинув стул, и начала нервно собирать инструменты, лишь бы не смотреть в окно, за которым только что разверзлась бездна. Но настоящий шок ждал их впереди. Подняв глаза выше, они увидели Брайана. Он сидел на самом краю крыши, свесив ноги в пустоту, и меланхолично курил самокрутку. Его лицо было пустым — чистый лист, на котором больше не отражалось ни одной эмоции. — Эй, Брайан! — закричал Сеня во всё горло, перегибаясь через перила крыльца. — И ты туда же?! Не пугай нас, слезай давай! Брайан медленно перевел взгляд вниз. Он посмотрел на Сеню так, словно тот был назойливым насекомым или мусором, случайно принесенным ветром. С высоты двух этажей его взгляд казался особенно тяжелым. Сделав глубокую затяжку, Брайан выпустил дым и произнес ровным, безжизненным голосом: — Отныне я потерял смысл жизни. Моё существование никому не нужно. Я сам себе не нужен. Я понял, как и бабы-бодибилдерши, что всё, что я делал — это пустая форма без содержания. Я больше не хочу существовать. Скоро... скоро и вы меня съедите. Таков смысл жизни. — Еблан, ты че там, целую ночь сидел?! — выкрикнул Сеня, чувствуя, как к горлу подкатывает паника. — Почти день, — так же безучастно ответил Брайан. — Ты действительно ненормальный… — прошептала Павук, поддерживая Сеню за локоть. — Можете считать меня кем угодно, мне уже плевать, — Брайан посмотрел куда-то в сторону леса. — Я всю жизнь потратил на то, чтобы меня называли «хорошим мальчиком». Я учился до кровавых мальчиков в глазах, чтобы нравиться родителям, чтобы быть примером. Теперь я понял — это всё бессмысленно. Они отдали меня в эту школу, чтобы я «научился общаться», но это было просто предлогом. Им было тупо плевать! Я не могу так больше! Я не могу! Он начал повторять эти слова как заведенный, срываясь на хрип. — Я не могу! А они даже не отвечали на мои звонки... Отдали всё внимание младшему брату, а меня списали в утиль! Сеня и Павук стояли в полном оцепенении. Сеня вдруг понял, что смерть Креветки Хаоса стала для Брайана последним кирпичом, обрушившим всю конструкцию его психики. Но говорить что-то в утешение было бессмысленно — слова здесь были бессильны. — Ладно... — Сеня почесал затылок, стараясь не смотреть на крышу. — Я думаю, у него это пройдет. Ну, знаешь... гормоны, стресс, всё такое... Павук отвела взгляд от Брайана, который снова затянулся самокруткой. — Я очень на это надеюсь. Он милый парень, не хочется, чтобы с ним что-то случилось. Может, сказать об этом Одессе Маме? Она всё-таки... — Нет! — почти выкрикнул Брайан сверху. Он услышал её, несмотря на шепот. — Я уже общался с ней! Она говорит, что я должен «отпустить всё и наслаждаться моментом»! Но я не могу! Слышите? Я не могу! Павук горько усмехнулась, продолжая смотреть на Сеню: — Готова заявить, что Одесса Мама ещё и добавила, что у мужчин это нормально — страдать по «нематериальным проблемам». И обязательно вставила своё коронное: «мужчина, что с него взять». Типичная Одесса. Когда они снова подняли взгляд на крышу, Брайана там уже не было. Он исчез так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь тающий в холодном воздухе сизый дым и гнетущее чувство тревоги. В то же самое время Одесса Мама сидела в большом зале у высокого окна. Снаружи, вопреки всему происходящему внутри особняка, разыгрался на редкость погожий день. Солнечные лучи пробивались сквозь пыльное стекло, рисуя на полу длинные золотистые полосы. Глядя на этот свет, можно было почти поверить, что никакого маньяка, ледяного шепота и смерти не существует. Но внутри зала царил холод. Одесса Мама сидела вполоборота к окну, бережно поглаживая ладонь Креветки. Она видела свою миссию в том, чтобы лечить. Если не тело, то разум. Одесса всегда верила в «норму» — в то, что любую боль можно препарировать, обсудить и разложить по полочкам. — Я понимаю тебя, милая, — мягко произнесла Одесса, стараясь придать голосу ту самую «терапевтическую» уверенность. — Пережить столько за столь короткий отрывок времени… Это огромная нагрузка на психику. Но ты должна выговориться. А говорят еще, что женщины — слабый пол. Посмотри на себя, ты всё еще держишься. Креветка сидела неподвижно, глядя в пустоту. Её плечи казались неестественно худыми под тяжелой кофтой. О многом она молчала. О Еже, о его колючей ярости и о том, что произошло между ними, она не решилась бы рассказать даже под страхом смерти. Это была её личная, кровоточащая тайна. Одесса продолжала убеждать её в необходимости проработки травм. Она часто рассказывала об этом ещё там, в школе Рико, хотя в тех стенах советы о визитах к психологу звучали как издевка. Школьники были заперты, изолированы от мира, и никто не понимал, зачем Рико так фанатично оберегает их от внешнего контакта. Может, он уже тогда знал, что «норма» для них — недостижимая роскошь? — Наверное… — голос Креветки был едва слышным шелестом. — Наверное, самое трудное для меня — это смерть сестры. Я столько для неё сделала... столько отдала. А теперь... Она не договорила. В зале вдруг стало ощутимо тише. Финрас, только что закончивший свою темную молитву, проходил мимо. Его шаги были странно легкими, почти невесомыми. Услышав обрывок фразы, он остановился. На его губах играла странная, застывшая ухмылка, а в глазах всё ещё дрожали остатки того черного огня, что горел в них наверху. — Креветка, ты же понимаешь, что ты эгоистка? — бросил он, не тратя времени на приветствия. Креветка вздрогнула, медленно поднимая на него затуманенный взгляд. — Эго… эгоистка? — переспросила она, словно не понимая смысла слова. — С чего бы это? — Помысли сама, — Финрас сделал шаг ближе, вторгаясь в их освещенный солнцем круг. — Ты сейчас страдаешь не от того, что ей больно. Ты страдаешь от того, что ТЕБЕ плохо без неё. Тебе не хватает её тепла, её заботы. Ты не рыдаешь из-за её смерти как таковой. Ведь прямо сейчас она находится в лучшем мире. Или… Финрас сделал паузу и тяжело, со значением вздохнул. — Или?.. — Одесса Мама подалась вперед. Её биологический рационализм столкнулся с его фанатичной уверенностью, и ей стало не по себе. — Или в худшем, — отрезал Финрас. — Но знаешь, она была хорошей. Чистой. Рай к ней благословен. Она же ходила в церковь? Одесса Мама нахмурилась, глядя на парня снизу вверх. — Церковь? — переспросила она. — Какая еще церковь в наши дни? — Ты, наверное, это место не знаешь, — Финрас снова ухмыльнулся, и в этой ухмылке промелькнуло высокомерие знающего истину. — Туда ведь не пускают с энергетиками. — Очень смешно! — вспыхнула Одесса Мама. — Я не пью их. Это химия, они вредные для сердца. Ты же знаешь, я за здоровый образ жизни. Финрас проигнорировал её выпад, снова обращаясь к Креветке. — Так вот. Научись отпускать людей. И прими тот факт, что прямо сейчас ты упиваешься своим горем как эгоистка. А эгоизм — это корень всех грехов. Смерть неизбежна, это просто порог. Ещё одно перерождение, переход в иную форму. Перестань жалеть себя через неё. Креветка медленно покачала головой. Слова Финраса были жестокими, как удар хлыстом, но в глубине её разбитого сердца они нашли странный отклик. Иногда правду принимать невыносимо больно, но она отрезвляет. — Наверное... ты прав, — прошептала она. Финрас удовлетворенно кивнул, его улыбка стала шире, обнажая зубы. Не сказав больше ни слова, он развернулся и ушел, оставив после себя странное ощущение холода, которое не мог разогнать даже солнечный свет. — Не думала, что мужчина может быть прав! — Одесса Мама проводила его долгим, подозрительным взглядом. — Это феномен, не меньше. Скажи, он точно религиозный? — Вроде как... — Креветка поежилась, обхватив себя руками. — Хотя в последнее время он стал каким-то другим. Более... резким. Он точно всё еще православный? — Должен быть, — Одесса задумчиво поправила волосы. — Хотя то, что он несет, звучит как смесь фанатизма и какой-то древней философии. В любом случае, милая, не слушай его слишком сильно. Нам нужно сосредоточиться на твоем состоянии. Одесса снова взяла её за руку, но солнечный день за окном больше не казался ей прекрасным. В тенях залы ей теперь мерещилось присутствие чего-то, что не поддавалось никакому психологическому лечению. Тем временем Ёж, Мери, Ночь и Даша вышли на поляну. Деревья здесь стояли голые и искривленные, словно израненные души, застывшие в немом крике. Ветер завывал между стволами, принося с собой тяжелый, сладковатый запах страха и чего-то давно протухшего. Земля, раскисшая после недавнего дождя, хлюпала под ногами, пытаясь утянуть ботинки в свою холодную глубину. Туман висел в воздухе липкими серыми клочьями, мешая дышать. В самом центре этого мутного безумия затаилась крохотная хижина. Перекошенная, вросшая в землю, она казалась не жильем, а склепом. Но для Мери она была единственным шансом на месть. — Идём — сказал Ёж. Он первым толкнул трухлявую дверь. Следом нырнули Мери и Даша, а последним, едва волоча ноги от усталости, вошло Ночь. — Ихихи... Ночь, тебе не кажется, что всё повторяется? — нервно хихикнула Мери, пытаясь разрядить обстановку, но её голос прозвучал фальшиво в густой тишине избы. Ночь лишь посмотрело на неё пустыми, полными изнеможения глазами и ничего не ответило. Ёж внезапно замер, вытянув руку и останавливая остальных. В глубине комнаты, в пятне тусклого света, сидел старик. Он был сгорблен так сильно, что острые позвонки отчетливо проглядывали сквозь тонкую ткань его одежды — грязного белого мешка из-под картошки, сплошь покрытого бурыми пятнами засохшей крови и лесной тины. Его седая борода клочьями свисала вниз, местами она была вырвана прямо с мясом, оставляя на подбородке багровые струпья. Но самым жутким были глаза. Огромные красные синяки вокруг заплывших век кричали о безумии, а зрачки были разного размера: правый — широкий, черный колодец, левый — узкая точка. Он сидел в старом кресле-качалке, которое издавало противный, методичный скрип. — А… Здравствуйте, — выдавил Ёж. Его голос дрогнул. Старик дернулся, словно от удара током, и вскинул голову. — Аэ? Кто тут? — его голос напоминал шелест сухой листвы. Он быстро обвел их взглядом и вдруг оскалился в беззубой улыбке. — А… Это вы. Дружки его. Пришли забрать? Он мерзко, клокочуще рассмеялся, и этот звук заставил крыс в углах комнаты зашуршать активнее. Паутина под потолком колыхнулась, стряхивая пыль на пол, залитый чем-то темным. — Да нам он и не нужен так-то, — быстро заговорила Мери. Она оглядывалась по сторонам, и с каждым мгновением её уверенность таяла. Крысы, запах гнили, безумный дед... — Просто хотели... ну, наказать его при всех. Она почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. Взгляд зацепился за темные потеки на стенах. — Но знаете что? — её голос задрожал. — Можете оставить его себе. К чему эта вся показуха, правда? Пусть гниет здесь. Даша рядом с ней побелела как полотно и едва заметно кивнула, мечтая только об одном — выбежать из этой избы и никогда не оглядываться. Мери уже тысячу раз пожалела, что не послушала Ежа. Старик задумался, медленно почесывая грязным ногтем рваную щеку. — Аэ-э-э, нет, — наконец прошамкал он. — Он нам без надобности. Слишком много шумит. Забирайте. И забирайте скорее... Кресло-качалка качнулось сильнее, и Ежу показалось, что из-под него выкатился человеческий палец. Даша придвинулась ближе к Мери и едва слышно прошептала ей на ухо, стараясь не смотреть в сторону безумных глаз старика: — Слушай, мне кажется, или этот атасы не отпустит нас живыми, если мы не заберём Кактуса прямо сейчас?.. Мери лишь едва заметно качнула головой, подавляя дрожь. Выбора не было. — Ладно... — громко сказала она, обращаясь к деду. — А где он? — О, я краъне рад, что вы согласились! — прошепелявил старик, обнажив гнилые пеньки зубов. — Прошу, садитесь. В ногах правды нет, а в животах — и подавно. Он указал на стол, застеленный липкой, засаленной клеенкой. Все по очереди опустились на старые стулья. Дерево под ними надсадно скрипело, готовое вот-вот развалиться под весом подростков, но каким-то чудом держало. Дед замер в своем кресле-качалке, рассматривая гостей с таким выражением лица, будто выбирал, какой кусок первым отправить в котел. — Хотите кусшать? — внезапно спросил он. — Нет, не хотим, — отрезал Ёж. Он сидел напряженный, как пружина — Ръ, как так-то? — дед обиженно причмокнул. — Вы же там ничего не ели, кроме пары человек, за целый месяц. Вы же наверняка хотите кусшаться! В избе повисла мертвая тишина. Даша почувствовала, как по спине пробежал холод. — Откуда... откуда вы знаете это? — спросила она. Старик медленно повернул голову к ней, его зрачки-разновески пульсировали. — Ну как откуда?! Я все знаю! Тут в лесу все новости мигом разлетаются. Ветер шепчет, птицы поют, мертвецы кричат... Ночь в это время сидело абсолютно неподвижно. Оно не слушало бредни старика, оно рассматривало избу: пучки сухих трав, которые пахли не укропом, а старыми бинтами, и странные подтеки на стенах. Дед, видя, что его не слушают, снова проскрипел: — Так кушать? Кушать! Будете? — старик подался вперед, и его кресло-качалка издало натужный, предсмертный скрип. В избе повисла тяжелая пауза. Ребята переглянулись. Запах гари, плесени и чего-то слащаво-приторного забивал ноздри. Стало ясно: этот «обед» — их входной билет. Своего рода ритуальная плата. Пока они не притронутся к еде, Хмуте не скажет ни слова, а Кактуса им не видать как своих ушей. Мери тяжело вздохнула, вытирая вспотевшие ладони о пальто. — Ладно… — сдалась она. — Давай, неси свою еду. Дед мгновенно просиял, обнажив гнилые пеньки зубов. — Сашечка! — крикнул он, и этот крик больше походил на скрежет металла по стеклу. — Неси еду! Гости проголодались! Из темного угла кухни, куда не доставал свет единственной лампы, плавно вышла она. Та самая девочка с белыми прядями в волосах. На фоне этой вонючей, покосившейся избы она казалась чем-то невозможным, галлюцинацией. Все невольно затаили дыхание. Даже Ночь, которое, казалось, уже ничем нельзя было удивить, не могло оторвать взгляда от её фарфоровой кожи и бордовых глаз. Саша мило, почти невинно улыбнулась и поставила на стол тяжелый поднос. На нем горой лежало мясо — с золотистой, сочной зажаркой, источающее густой аромат специй и жира. — Спасибо, моя девочка, — прошамкал дед, и в его голосе прорезалась странная, почти пугающая нежность. — Не за что, мой любимый Спект, — ответила она, и голос её прозвучал как хрустальный колокольчик. Мери прищурилась, пытаясь ухватиться за хоть какую-то логику в этом вертепе. — Так вас зовут Спект, значит? Саша повернула голову, и на её губах снова заиграла эта странная улыбка. — Его зовут Хмуте. Просто иногда он хочет быть Спектом, а иногда — Хмуте. — А, типа как две личности? — Даша попыталась вернуть себе самообладание, рассматривая мясо. — Я такое видела в шоу «Пусть говорят!». Там один парень тоже думал, что он Наполеон по четным числам. — Да, что-то наподобие того, — Саша кивнула, и её белые локоны качнулись у лица. — Угощайтесь!.. — прохрипел дед. И тут же, без всякого предупреждения, его тело сотряс припадок. Он опустил голову, и из его груди вырвался такой кашель, что эхо заметалось по углам избы. Одноклассники замерли с вилками в руках. Старик начал плеваться, и из его рта на стол — прямо между тарелками — выплеснулась густая, вязкая, зелено-красная слизь. В ней отчетливо виднелись сгустки темной крови. Лужа медленно расплылась по скатерти, пачкая всё вокруг и источая запах гноя. — Это нормально? — Даша вскочила, её лицо позеленело. — Саша, почему ты просто стоишь?! Ему же плохо! — Все хорошо, — Саша даже не шелохнулась. Её улыбка оставалась такой же безмятежной, словно дед не выплюнул только что кусок легкого на стол, а просто чихнул. Хмуте наконец затих. Он вытер рот рукавом грязного «мешка», который служил ему одеждой, и почесал затылок. — Ох… — он виновато шмыгнул носом. — Вы извините меня. В этом лесу каких только болезней не подцепишь! А вы ешьте, ешьте. Не брезгуйте. Преодолевая жуткое отвращение, они начали есть. Мясо было странным — слишком нежным, со сладковатым привкусом, который не могли забить никакие специи. Пока они жевали, дед завел неспешный разговор. Он признался, что знает, кто стоит за смертями в особняке, но его лицо при этом исказилось от суеверного страха. — Не нужно его искать, — прошептал он. — Он сам вас найдет. Когда придет время жатвы. Даша попыталась расспросить его о смысле их пребывания здесь, но старик лишь хитро щурился, отнекиваясь, что «память уже не та». Ночь чувствовало — этот старик не просто безумен, он играет с ними. Каждое его слово было наживкой. — Кстати, — дед облизнул пальцы, — вы сейчас едите мясо существа, которого не встретишь больше нигде в мире. Только в нашей чаще. — Это радует, — Даша нервно усмехнулась, с трудом проглатывая кусок. — А то я уже начала думать, что мы едим кого-то из наших. Ну, людей... Хмуте посмотрел на неё, и его зрачки-разновески пульсировали в такт качалке. Он паршиво, по-звериному улыбнулся: — Могло бы быть и так... если бы Кактус не рассказал о вас столько всего аппетитного. Ех-ех-ех! В комнате мгновенно стало холодно. Мери отложила вилку, чувствуя, как съеденное мясо камнем ложится в желудке. — Спустя полчаса этих «посиделок», Мери, наконец, нашла в себе силы прервать этот театр абсурда: — Так что... покажете нам Кактуса? Дед закряхтел и сказал Саше провести гостей к нему. Что она и сделала. Проводя всех по коридору, она вывела их на кухню. Где и лежал привязанный к печи, без сознания Кактус. Мери, посмотрев на это, сказала: — Ну вы, конечно, молодцы, что вы его так… Эм… — протянула она. — Ладно, давайте освободим его, вздохнув, наконец сказала Мери. Но только всё это действо прервал препротивный скрипучий голос старого деда. — Эй, молодёжь. Совсем позабыл рассказать вам объ одной интересной вещице о себе, — пустив едкий смешок, сказал тот. Даша, окинув любопытным взглядом старика поинтересовалась, о чём же тот говорит. Да только дед посмотрел на неё недовольным и злым взглядом, словно она нагадивший кот, и вынув из-за спины нож, вонзил его прямо в живот девушки. Она без слов упала на пол, будучи в сознании и сильном шоке, пока кровь вытекала с раны. — Ты чё творишь, старпёр?! — в ужасе крикнул Ёж, и в страхе отходя назад. — Спект добрый, а Хмуте злой, хе-хе-хе... — голосок Саши прозвенел хрустальным колокольчиком среди смрада свежей крови и гнилого дерева. Осознание ударило троицу ледяным душем. Психопат с расщеплением личности, и прямо сейчас за рулем этого гниющего тела был Хмуте. Девочка плавно, словно бесплотный призрак, отступила в густую тень за спиной деда, сливаясь со мраком избы. Ёж лихорадочно зашарил глазами по кухне. Безоружным против этого куска безумной ярости он был просто куском мяса. Взгляд метнулся к засаленному столу — там, глубоко вонзившись в деревянную столешницу, торчал кухонный нож. Лезвие покрывала густая, уже почерневшая корка чьей-то старой крови. «Лишь бы он был заточен, сука, только бы заточен», — панически пульсировала мысль. Ёж рванулся вперед, обхватил липкую рукоять и с влажным хрустом выдернул нож из доски, вставая в глухую оборону. Его трясло от адреналина. А в это самое время в особняке, на фоне всего этого хтонического ужаса, разворачивалась сцена, пропитанная ледяным, гротескным абсурдом. Лизард и Неон невозмутимо сидели за поцарапанным столом, попивая чай. В их кружках плавали бледные, полумертвые лесные цветы, источая приторно-сладкий аромат. Из старого радиоприемника, царапая тишину, играла та самая двадцать восьмая запись — жуткий ломаный ритм виолончели и ритмичный стеклянный звон. Но парни словно не замечали этого саундтрека из преисподней, полностью погрузившись в свою партию. — Чудесный денёк сегодня, не так ли, мистер? — светски поинтересовался Неон. В его глазах, ещё недавно полных слез по мертвой подруге, теперь стояла лишь стеклянная пустота, выжженная стрессом. — Абсолютно с вами солидарен. Прошу, ваш ход, — Лизард сделал крошечный глоток мутного цветочного варева. Его изможденное болезнью лицо было неподвижным, как у манекена. Он изящным, тонким жестом указал на шахматную доску. Неон замер, сканируя расстановку фигур. В его воспаленном мозге уже выстраивалась безжалостная схема уничтожения противника. — Хм… — задумчиво протянул мальчик. — Пойду вот так. Его грязные, сбитые пальцы обхватили деревянного коня и с сухим стуком опустили его на новую клетку, выводя прямо на линию огня. Лизард не проронил ни слова. Его мозг, отравленный лихорадкой, быстро высчитывал контрвыпад. — Получай! — Лизард резко двинул своего коня, ставя его вплотную к ферзю Неона. Это был агрессивный, хищный ход, призванный загнать оппонента в угол. — Весьма умный ход, друг мой, — вежливо подметил Неон, хотя внутри него клокотала холодная жажда победы. Почти сразу, не дав Лизарду насладиться моментом, Неон схватил своего ферзя и безжалостно снес вражескую пешку прямо перед носом чужого короля. Шах. Мери, пряча страх глубже, до боли закусила губу и заставила себя действовать. Она была настойчива. Схватив застывшее Ночь за плечо, она потащила его к печи. — Помогай резать эти ёбанные веревки, живо! — прошипела она, пытаясь высвободить обмякшую тушу Кактуса из плена. В это время Ёж танцевал со смертью. Хмуте двигался с пугающей для старика скоростью, размахивая костлявыми руками, норовя вырвать кусок мяса из бока парня. Ёж, задыхаясь от смрада изо рта деда, чудом уворачивался. Лезвие его ножа со свистом чертило в воздухе дуги, но старик лишь безумно хохотал, уходя от стали. Дед сделал очередной рывок — резкий, звериный выпад вперед, целясь грязными ногтями в горло Ежа. Но парень успел упасть на колени и перекатиться. Хмуте пролетел мимо, не успев затормозить, и со всего размаха влетел в тяжелый кухонный стол. Раздался оглушительный треск трухлявого дерева. Старик пробил доски, намертво застревая в раскуроченной столешнице. Из его рта брызнула кровавая слюна, когда он попытался вырваться, но щепки только глубже впились в его живот. — Вы не уйдете, твари! — истошно, брызгая гноем и ненавистью, завизжал он, дергаясь в деревянном капкане, как гигантский раздавленный паук. Ёж увидел свой шанс. Стол трещал, удерживая в своих деревянных челюстях бьющегося старика. С яростным, почти звериным воплем Ёж сорвался с места, сжимая в побелевших пальцах ржавый нож. Он летел прямо на Хмуте, целясь грязным лезвием ему в шею. Старик лишь в последний момент дернул головой, его безумные глаза расширились, отражая блеск стали. Но Ёж не добежал. Из густой тени бесшумно, как призрак, вынырнула Саша. Её хрупкая, кукольная фигурка двигалась с пугающей, нечеловеческой скоростью. Она не стала уворачиваться — она просто встретила летящего на неё парня коротким, чудовищным по силе ударом маленького кулака прямо в челюсть. Раздался влажный, тошнотворный хруст ломающейся кости. Удар был такой силы, что Ёж оторвался от пола. Его челюсть сместилась вбок, из прикушенного языка брызнула кровь. С тяжелым грохотом он рухнул на грязные доски, выронив нож, который со звоном отлетел в темноту. — Шах! — звонко и сухо воскликнул Неон. На залитом ослепительным золотым светом крыльце особняка этот звук казался пугающе чужеродным. Здесь не пахло гниющим мясом и первобытным страхом — здесь пахло нагретой на солнце травой, полевыми цветами и терпким паром свежезаваренного чая. Небо над ними было пронзительно-синим, без единого облачка, словно мир за пределами этого двора не захлебывался в крови. — Не надо так громко... Неончик, всё ещё впереди, — мягко произнёс Лизард. Он тонко улыбнулся, но за этой вежливой маской скрывалось лихорадочное напряжение. Его мозг, изъеденный болезнью, работал на пределе. Спустя пару мучительных секунд Лизард изящно переставил своего ферзя, закрывая короля грудью черной деревянной фигуры. — Так вот как ты!.. — искренне удивился Неон, откидываясь на спинку скрипучего стула. — Размен я совершать с тобой не собираюсь. — Очень даже зря… — наигранно обиженным голосом протянул Лизард. В его голове уже вращались шестеренки безжалостных комбинаций, он просчитывал следующие шаги, как математик, готовящийся к казни. — На! — черная фигура ферзя агрессивно скользнула по доске, вплотную приблизившись к белым. Всё, что теперь отделяло жизнь от смерти на этой деревянной клетке — один крошечный шаг. Неон замер. В памяти вдруг всплыл голос дедушки — теплый, скрипучий, пахнущий табаком. «Пешки не должны сидеть в окопах, внучок. Давай им ход». Повинуясь этому призрачному совету, Неон схватил коня и бросил его прямо под удар вражеского ферзя. Самоубийственная, но красивая атака. На секунду мальчик закрыл глаза. Душные стены особняка растворились. Он вдруг кожей почувствовал нежный, свежий ветерок. Теплый солнечный свет поцеловал его щеки. В ушах, заглушая статику жуткого радио, зазвенело беззаботное пение птиц. Абсолютный покой. Никаких маньяков, никакого гниющего собачьего мяса. Только голубое небо и свобода. Но он открыл глаза. Иллюзия рассыпалась в прах. Перед ним снова сидел изможденный Лизард, сверля его легким, но до рези напряженным взглядом над черно-белой доской. В избе пахло бойней. Ёж, оглушенный и плюющийся кровью, в животном страхе начал отползать назад, царапая ногтями липкий пол. Он напрочь забыл о выроненном ноже. Его глаза были широко открыты, полные первобытного ужаса. Хмуте, издав мерзкий хлюпающий звук, вырвался из обломков стола. В его узловатой руке тускло блеснул кривой тесак. Старик тяжело дышал, с каждым хрипом выплевывая кровавую пену, и медленно, наслаждаясь моментом, надвигался на распластанного парня. Ёж вжался в ледяную бревенчатую стену, сжался в комок и закрыл уши руками, готовясь к тому, что сталь сейчас вспорет ему живот. В другом углу кухни градус паники достигал предела. Мери и Ночь рвали ногти в кровь, пытаясь распутать коварные, пропитанные влагой и грязью узлы на руках Кактуса. Даша лежала неподалеку, всё ещё зажимая рану на животе, из которой толчками выходила жизнь, и могла лишь беспомощно наблюдать за этим адом. — Давай же, сука! — шипела Мери, и вот, толстая веревка наконец поддалась, ослабляя хватку на огромном запястье Кактуса. Радость вспыхнула в её груди, но тут же захлебнулась в крови. Тяжелый армейский ботинок Саши с тошнотворным хрустом врезался Мери прямо под ребра. Девушку отшвырнуло, как тряпичную куклу. Она с глухим стуком рухнула на пол. Её прекрасные, ухоженные блондинистые волосы мгновенно пропитались лужей чужой и собственной крови, превратившись в грязный багровый колтун. Ночь в животном страхе обернулось, его пустые глаза расширились, когда оно увидело, как хрупкая с виду Саша заносит ногу для нового удара. Мери захрипела. Боль разрывала внутренности, казалось, сломанные ребра пробили легкие. Но она сплюнула на пол густой сгусток крови, заставила себя поднять голову и, процедив сквозь сжатые, красные зубы, прохрипела: — Я её... отвлеку. А ты помоги Кактусу... развяжи его, живо! Она не успела договорить — тяжелый ботинок Саши безжалостно обрушился ей прямо в лицо, ломая нос. Затем последовал град глухих, методичных пинков в живот. Мери превратила себя в живой мясной щит, кашляя кровью и принимая удары, лишь бы дать Ночи те самые драгоценные секунды на освобождение их единственного оружия — Кактуса. На залитом солнцем крыльце Лизард, почти не глядя, смахнул с доски белую фигуру, с сухим стуком поставив на её место свою. — К слову, — ненавязчиво, почти ласково начал он, поднося к губам кружку с цветочным варевом. — Тебе шах. Лизард тонко улыбнулся. Он играл осторожно: ему не хотелось двигать короля сейчас, чтобы не разрушить шансы на рокировку — ту самую спасительную крепость, в которой монарх мог бы переждать бурю. Неон впился взглядом в доску. В его голове шестеренки крутились на пределе, выстраивая ловушки. Как поставить мат, не подставив собственную шею? Парень решил расчистить путь слону, выдвинув вперед пешку как пушечное мясо. Но это была фатальная ошибка. Черный конь Лизарда, словно из ниоткуда, обрушился на несчастную пешку, сметая её с поля. И внезапно Неон похолодел. Вилка. Черный конь одновременно угрожал и ферзю, и ладье. Ужасный, патовый выбор. Это было всё равно что решать, какую руку себе отрубить — правую или левую. «Я даже не могу никак это исправить…» — истерично, с нарастающей паникой пронеслось в голове Неона. Солнечный свет вокруг вдруг показался ему невыносимо душным. «Ладно… Уберу королеву. На одну клетку вправо». А тем временем по ту сторону доски Лизард уже праздновал триумф. Хоть радоваться было ещё рано, он хладнокровно забрал обреченную белую ладью и, сделав крошечный глоток чая, радостно произнес: — Шах. Град тяжелых пинков внезапно прекратился. Мери с трудом разлепила заплывшие, залитые кровью глаза. Сквозь мутную пелену слез она увидела спину Саши. Беловолосая тварь, потеряв интерес к избитой жертве, теперь медленно, плавно надвигалась на съежившееся в углу, абсолютно беззащитное Ночь. Внутри Мери что-то с треском оборвалось. Животный страх, который сковывал её минуту назад, мгновенно сгорел в топке первобытной ярости. Она не могла позволить этой кукле убить безумца. Стиснув окровавленные зубы так, что они скрипнули, Мери перекатилась на бок. Её дрожащие пальцы нащупали у раскаленной печи тяжелую, чугунную кочергу. Металл был обжигающе горячим, на нем всё ещё шипел жир того самого странного лесного мяса. Игнорируя ожоги на ладонях, Мери с рычанием оперлась на колени и рванулась вперед. Она замахнулась раскаленным железом, целясь Саше прямо в затылок. Но реакция у этой девчонки была дьявольской. Не оборачиваясь, Александра скользнула в сторону с грацией членистоногого, и тяжелая кочерга лишь со свистом рассекла пустой воздух. Неон грустно, прерывисто вздохнул. Иного выбора, кроме как трусливо увести короля из-под удара, у него не оставалось. Потерянная ладья стала уже четвертой фигурой в его списке мертвецов. Стараясь не поддаваться отчаянию, он сделал глубокий вдох и двинул в бой своего коня. Рискованный шаг. Черный слон Лизарда мог легко его снести, но Неон подстраховал коня ферзём. Лизард, мгновенно просчитав невыгодный размен, отступил. Вместо атаки он подтянул своего черного ферзя, выстраивая глухую, смертоносную стену. Этот зловещий выпад белого коня заставил черную даму насторожиться, словно кусок мертвого дерева на доске мог излучать ауру скорой гибели. Эту угрозу физически ощутил и сам Лизард. — Весьма умный ход, Неон, — уважительно подметил он, но его глаза оставались холодными. Напряжение росло, достигая пика. Лизард, не теряя темпа, одним махом срубил еще одну белую пешку и снова объявил шах. Ещё один удар по нервам. «Нет-нет-нет!.. Я не должен проиграть! Не в этот раз!» — как мантру повторял про себя Неон, сжимая потные кулаки под столом. — Его может там ожидать гибель, не думаешь так? — с легкой, издевательской усмешкой спросил Лизард, глядя на загнанного в центр белого короля. Но в ответ повисло лишь тяжелое молчание. Черная пешка неумолимо ползла вперед. За её спиной возвышался черный ферзь, готовый нанести фатальный удар. Еще пара ходов, и королю Неона придет конец. Мальчик понимал, к чему всё идёт, и решил пойти ва-банк. Он схватил второго коня и с размаху опустил его на доску. — Шах. Улыбка мгновенно сползла с лица Лизарда. Заигравшись в наступление, он пропустил момент, когда Неон сам подобрался на расстояние удара кинжалом. Оба это понимали. В пылу атаки Лизард забыл о той самой спасительной рокировке. Очень напрасно. Теперь ему пришлось судорожно отступать королем, своими же руками загоняя его в глухой тупик между двумя собственными ладьями, которые, словно тюремщики, отрезали ему путь к бегству. Только эти две ладьи теперь мешали Неону поставить финальный мат. В его голове лихорадочно завертелись варианты, как уничтожить эти последние препятствия. В избе запахло финалом. Ёж, сплевывая на ходу кровь из разбитой челюсти, подхватил с пола кривой нож деда. Прямо перед ним стояла Саша. В её маленьких, бледных ручках хищно поблескивал нож самого Ежа, который он выронил минуту назад. Они поменялись оружием. В этом был какой-то больной, извращенный азарт — словно лезвия предали своих хозяев, требуя новой крови. Они сошлись в центре кухни, скрещивая сталь, как мечи. Звон металла в тесной избе резал уши. Это была битва на тонком, натянутом канате над бездной. Один неверный шаг, одна пропущенная атака — и ты летишь прямиком в ад. Ёж не успевал за движениями этой беловолосой твари. Саша танцевала вокруг него, словно издеваясь, её удары были тяжелыми, как свинец, несмотря на хрупкий вид. Короткая, болезненная подсечка и парень с грохотом рухнул на спину, больно приложившись лопатками о грязные доски. Вырванный у деда нож выскользнул из онемевших пальцев и отлетел в темноту. Ёж остался абсолютно безоружным. И в этот момент над ним нависла огромная тень. Хмуте, вырвавшийся из обломков стола, возвышался над парнем, как восставший из могилы упырь. Его зрачки бешено вращались, а с подбородка прямо на лицо Ежа капала густая, тошнотворная слизь вперемешку с кровью. В узловатой руке старика высоко взмыл тяжелый, зазубренный тесак для рубки костей. — Свежина-а-а... — прохрипел дед, и его гнилой смех эхом отдался в ушах парня. Ёж вжался в пол. Он понял, что это конец. Мышцы свело судорогой, он даже не мог поднять руки, чтобы закрыться. Он просто смотрел на падающее лезвие, готовясь к тому, что оно сейчас расколет ему череп пополам. Но удара не последовало. Вместо него раздался глухой, влажный треск и истошный звериный вопль. Мери превратилась в абсолютного берсерка. Не попав раскаленной кочергой по юркой Саше, она не просто по инерции полетела вперед. Боковым зрением она увидела занесенный над Ежом тесак. Животный страх в её груди мгновенно сгорел, оставив после себя лишь слепую, всепоглощающую ярость. Она не стала тормозить. Издав хриплый, утробный рык, в котором не осталось вообще ничего человеческого, Мери превратила свое тело в смертоносный таран. Она влетела прямо в Хмуте, на полной скорости впечатывая тяжелую чугунную кочергу, всё ещё шипящую от печного жара, прямо в грудную клетку старика. Удар был чудовищным. Металл с тошнотворным шипением прожег грязный картофельный мешок и въелся в дряблую плоть. Изба мгновенно наполнилась едким запахом паленого мяса и жженых волос. Хмуте взвыл от боли, выронив тесак, который со звоном упал в сантиметре от уха Ежа. Старика оторвало от пола, он отлетел назад и с глухим, влажным хрустом впечатался затылком в бревенчатую стену. По старым доскам тут же поползла густая темная клякса из разбитого черепа. Но Мери было уже не остановить. Спасение Ежа стало лишь катализатором её безумия. Внезапно освирепев окончательно, она кинулась на осевшего старика, точно разъяренная змея. Она забыла про свои раны, про сломанный нос, про боль. Она перехватила кочергу двумя руками и начала методично, с чавкающим звуком вбивать тяжелый чугун в его тело. — Сдохни! Сдохни! Сдохни! — истерично кричала она сквозь слезы и кашель. С каждым ударом брызги чужой крови и гноя летели ей в лицо, пачкая светлые волосы, но она продолжала бить, вымещая в этом мерзком старике весь свой страх, всю боль и весь ужас этого проклятого леса. «Я не могу проиграть ему! Это просто недопустимо!» — панически билось в висках Неона. Его взгляд лихорадочно метался по черно-белым клеткам. Лучшего решения, чем пожертвовать конем ради уничтожения вражеского слона, он не нашел. И тут же его мозг, работающий на чистом адреналине, выхватил идеальную траекторию. Путь к мату лежал по диагонали, чистый и смертоносный. «Если бы не мой собственный конь, ему бы уже светил мат!» — озарило Неона. Пальцы мальчика решительно схватили мешающую фигуру и убрали её прямо на линию вражеского огня, расчищая дорогу ферзю. Самоубийство фигуры ради триумфа короля. Дед был мертв. Абсолютно, безвозвратно мертв. Раскаленная чугунная кочерга Мери проломила ему грудину, вбив осколки ребер прямо в легкие и сердце. От старика остался лишь дымящийся, воняющий паленым мясом и горелым тряпьем кусок плоти, намертво впечатанный в стену. Его безумные глаза остекленели, а из пробитой груди медленно вытекал густой, черный деготь свернувшейся крови. Но оставалась еще одна проблема — Саша. Ёж, сплевывая кровь из сломанной челюсти, попытался встать на четвереньки. Оружия у него не было, нож давно отлетел во тьму, но животный инстинкт требовал действовать. — Зачем ты всё это делаешь?! — прохрипел он, пытаясь перехватить беловолосую девушку голыми руками. — Сдавайся, больная сука, тебе же легче будет! Да только Александра отступать не собиралась. Ёж впервые увидел, как её кукольное, фарфоровое личико исказилось в гримасе чистейшей, инфернальной ненависти. Она не стала уворачиваться. Сжав кулаки до посинения, она резко развернулась и с чудовищной, нечеловеческой силой вбила свой тяжелый армейский ботинок прямо в пах Ежа. Звук был таким, словно лопнули два переспелых сливных плода. Ёж даже не закричал. Его голосовые связки парализовало от запредельного, выворачивающего наизнанку болевого шока. Казалось, боль пронзила не только пах, но и разорвала позвоночник, дойдя до самого мозга. У парня мгновенно отнялись ноги. Он рухнул на грязный пол лицом вниз, судорожно хватая ртом воздух, скривившись в уродливую гримасу. Он начал издавать жалкие, булькающие звуки, похожие на кашель того самого мертвого деда. В голове пронеслась лишь одна ясная мысль сквозь пелену агонии: детей с Мери у него точно никогда не будет. Там всё превратилось в кровавое месиво. Саша даже не посмотрела на поверженного Ежа. Она рванулась к стене, к своему деду, в надежде спасти его. Но как только она приблизилась, запах жженого мяса и вид проломленной грудной клетки ударили ей в лицо. Хмуте был мертв. Саша медленно повернула голову. Её бордовые глаза, в которых блестели крошечные, злые слезинки, впились в тяжело дышащую Мери. Девушку била крупная дрожь. — Т-ты… — голос Саши сорвался, превратившись из хрустального колокольчика в дикий, утробный звериный рык. — Убила его! Она набросилась на Мери с таким душераздирающим, пугающим воплем, что крысы попрятались в щели. Сбив блондинку с ног, Саша повалила её на залитый кровью пол. Тяжелая кочерга с лязгом отлетела в сторону, лишая Мери последнего шанса. Саша нависла сверху. В её руках тускло блеснул нож — тот самый кривой тесак старика. Девочка-вдова орала как не в себя, её лицо исказилось от безумия. Мери впала в абсолютную истерику. Она отчаянно вцепилась обеими руками в тонкие, но стальные запястья Саши, пытаясь удержать лезвие, которое неумолимо опускалось к её лицу. — Нет! Пожалуйста! Умоляю! — визжала Мери, захлебываясь слезами и слюной. Острое, покрытое старой грязью лезвие дрожало всего в паре сантиметров от её глаз. Мери сопротивлялась с силой обреченного животного, но ярость Саши была непреодолимой. Хватка на чужих руках дрогнула и ослабла. С влажным, тошнотворным чавканьем нож по самую рукоять вошел в горло Мери. Крик оборвался, превратившись в булькающий сип. Глаза блондинки широко распахнулись, застыв в выражении чистого, кристального ужаса. Из разорванной сонной артерии под огромным давлением ударил фонтан горячей, алой крови, заливая лицо и руки Саши. На крыльце особняка Ничего лучше, чем обмен, Неон не придумал. Прямо перед носом черной ладьи он бесстрашно поставил своего коня, безжалостно сметая с доски черную пешку. Но этот конь был не просто смертником — он стоял под глухой защитой второго коня. Убить его было нельзя, не понеся потерь. Лизард, чей разум всё еще цеплялся за остатки логики, это прекрасно понимал. В попытке спасти ситуацию, Лизард двинул свою ладью прямо напротив ферзя и коня Неона, ставя их жизни под угрозу. Это был ход отчаяния. Но в своей лихорадочной спешке Лизард не заметил одного, самого важного изъяна в своей обороне... Конь Неона мог беспрепятственно убить эту ладью. Что мальчик немедленно и сделал. Черная фигура с сухим стуком упала с доски. А вместе с ней рухнула и последняя надежда Лизарда на победу. Неон медленно поднял глаза. На его лице расплылась широкая, почти безумная ухмылка, исказившая детские черты. — Мат, — тихо, но с абсолютным превосходством произнес он. В избе стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь звуком льющейся крови. Струи густой, багровой жидкости толчками вытекали из пробитого горла Мери. Её тело, еще минуту назад бившееся в конвульсиях, обмякло, сливаясь с грязной землей. Прекрасные, ухоженные белые волосы, предмет её гордости, теперь плавали в зловонной луже, навсегда потеряв свой блеск. Она перестала дышать. Ёж лежал на полу, скрючившись в позе эмбриона. Из-за парализующей боли в паху и сломанной челюсти он не мог ни пошевелиться, ни закричать. Он лишь беспомощно, широко открытыми глазами смотрел на Сашу, которая сидела верхом на еще теплом трупе Мери. Руки девочки по локоть были покрыты свежей кровью блондинки. Саша тяжело, прерывисто дышала, глядя на дело своих рук. Внезапно она медленно повернула голову и посмотрела на Ежа. В её бордовых глазах больше не было ни ярости, ни скорби. Только абсолютный, ледяной холод. — Отныне... я свободна, — произнесла она ровным, безжизненным голосом, вытирая окровавленный нож о подол своего платья. — Деда больше нет. И убивать вас мне больше нет смысла. Она грациозно поднялась с трупа. Не обращая внимания ни на хрипящего Ежа, ни на мертвого деда, она подошла к распахнутому окну. — Прощайте, — бросила Саша через плечо и, легко перемахнув через подоконник, растворилась в густом, сером лесном тумане, словно её здесь никогда и не было. Ёж остался один на один с двумя трупами, пропитанной кровью землей и болью, которая сводила с ума. А где-то в углу, привязанный к печи, всё ещё глухо мычал приходящий в себя Кактус. Мир вокруг Ежа сузился до одной точки — до неподвижного тела Мери, лежащего в луже собственной крови. Боль в раздробленной челюсти и отбитом паху пульсировала в такт каждому удару сердца, сводя с ума, ослепляя. Но эта физическая агония была ничтожной по сравнению с тем ледяным, сосущим вакуумом, который только что разверзся в его груди. Ёж заставил себя пошевелиться. Каждое движение было пыткой. Цепляясь окровавленными пальцами за щели в гнилом полу, он пополз к ней, волоча за собой отнявшиеся ноги. Ползущий по липким доскам парень оставлял за собой широкий красный след. Дюйм за дюймом. Время словно застыло. Наконец, он рухнул на колени перед ней. Его трясущиеся руки потянулись к её лицу. Пальцы, привыкшие сжимать арматуру и ломать кости, сейчас двигались с пугающей, почти благоговейной нежностью. Он осторожно убрал прилипшую ко лбу грязную прядь блондинистых волос. Кожа Мери уже начала терять тепло, становясь похожей на бледный мрамор. Её глаза были широко открыты — стеклянные, смотрящие в никуда, полные застывшего ужаса. Ёж аккуратно провел ладонью по её векам, закрывая их навсегда. Его накрыла крупная, неконтролируемая дрожь. Понимание того, что она больше никогда не откроет этих глаз, больше не посмотрит на него с тем фирменным, высокомерным прищуром, не улыбнётся ему, обнажая милые, острые клыки... это осознание било больнее любого ножа. Пустота разбивала все чувства в сердце, заглатывая их в свою пучину бездны, где найти свет или надежду было уже невозможно. Ёж подсунул руки под её обмякшее тело. Превозвозмогая адскую боль в паху, от которой темнело в глазах, он поднялся на трясущихся ногах, прижимая Мери к груди. Она казалась неестественно легкой. Он понес её к старому продавленному дивану в углу комнаты, аккуратно укладывая на грязный матрас, словно хрустальную куклу. Он стоял над ней, тяжело дыша, пока все воспоминания, связанные с этой высокомерной, жесткой, но такой любимой девчонкой, проносились перед его внутренним взором. Вдруг сзади, сквозь гулкую тишину избы, послышалось тихое мычание и легкое шевеление. — Даша! — Ночь, до этого стоявшее в оцепенении, подскочило к лежащей в луже крови девушке. В её пустых глазах промелькнула искра осознанности и радости: Даша ещё жива! — Ёж, мне нужна твоя помощь! — крикнуло Ночь, с ужасом глядя на торчащую из живота Даши рукоять ножа. Но Ёж даже не обернулся. Он продолжал стоять над телом Мери, как окаменевшая горгулья, глухой ко всему миру. Не дождавшись реакции, Ночь принялось судорожно носиться по разгромленной хижине. Спотыкаясь о крыс и обломки мебели, оно искало хоть что-то, чем можно было бы помочь. Наконец, под перевернутой тумбочкой нашлась ржавая аптечка. Внутри лежал серый от пыли бинт и какие-то мутные баночки, к которым Ночь не рискнуло притронуться — в этом доме даже йод мог оказаться ядом. Ночь бросилось обратно к Даше. Дрожащими руками оно задрало её пропитанную кровью футболку. — Потерпи... пожалуйста, потерпи... — шептало оно. Ночь обхватило скользкую рукоять ножа и, зажмурившись, резко дернуло вверх. Даша издала глухой, булькающий стон, выгибаясь дугой. Из раны толчками хлынула густая темная кровь. Ночь тут же прижало ладони к ране, пытаясь остановить этот страшный поток. Разорвав остатки своей одежды, оно сделало тугой ком из ткани, заменив им свои ладони, и принялось лихорадочно, крест-накрест перевязывать живот Даши жестким бинтом. Сквозь пелену боли Даша слегка приоткрыла глаза. Увидев над собой перемазанное кровью, но такое искренне обеспокоенное лицо Ночи, она слабо, через силу улыбнулась. Ей было тепло от мысли, что этому безумцу она всё-таки не безразлична. — Қыз... Милая… — едва слышно, на одном выдохе промолвила Даша. Её губы были белыми как мел. — Мы... смогли? — Да, смогли! Даша, мы смогли! — закивало Ночь, поглаживая её по спутанным волосам так бережно, словно мать успокаивала больного ребенка. Но затем Ночь опустило голову, глядя на быстро пропитывающийся красным бинт. Темп его голоса слегка изменился, став обреченным и глухим: — Но… долго она так не протянет. В повисшей тишине раздался голос Ежа. Он звучал холодно, мертво, без единой эмоции, словно голос механизма: — Плевать. Надо сжечь дом. Ночь не стало ничего отвечать. Осторожно подхватив Дашу под мышки, оно помогло ей подняться. Девушка стонала от каждого движения, повиснув на худом плече своего странного спасителя. Когда они, шатаясь, переступили порог избы и вышли в холодный лесной туман, Ёж остался внутри один. Наедине с мертвым психопатом Хмуте и своей убитой любовью. Ёж рухнул на колени прямо в лужу её крови. Боль в раздробленной челюсти и отбитом паху отошла на задний план, проглоченная черной, сосущей пустотой в груди. Он дрожащими пальцами убрал прилипшую ко лбу прядь блондинистых волос. Её глаза, всегда смотревшие на него с фирменным высокомерным прищуром, теперь стеклянно пялились в потолок. Запах гари и свежей крови вдруг смешался в его носу с фантомным запахом дешевого табака и морозного воздуха. Вспышка. Минск, 97-й год. Она — малолетняя ночная бабочка, садящаяся в тонированную БМВ к очередному «братку». Он — малолетний панк с красной челкой, до блевоты ненавидящий своего папашу-шансонье. Вспышка. Безвкусный особняк, шкуры тигров на полу. Толстый ублюдок, стягивающий с неё платье, и Ёж, не раздумывая всаживающий пулю ему прямо в переносицу. Кровь на ковре. Бегство в ночи. Вспышка. Темный обрыв над морем. Она курит и абсолютно мертвым голосом рассказывает, как кромсала портновскими ножницами старого кинокритика, молившего о пощаде. Два сломанных, малолетних убийцы на краю пропасти, к которым из темноты выходит человек в идеальном коричневом костюме — Рико, давший им новый дом и новую цель. Ёж моргнул, возвращаясь в реальность. Он столько лет носил маску конченого подонка. Столько лет скрывал свои настоящие чувства за агрессией и грязными шутками, наивно думая, что эти «колючки» защитят её от этого проклятого мира. А ведь он так и не сказал ей того, что таил в себе всё это время. Так и не произнес три простых слова, которые сейчас жгли его изнутри раскаленным железом. Ёж наклонился и оставил невесомый, отчаянный поцелуй на её ледяном лбу, испачкав губы в её крови. — Прости, что не защитил, — прохрипел он. Ёж разжал окровавленные пальцы. Спичка с тихим, зловещим шипением упала на пропитанный застарелым жиром, пылью и свежей кровью матрас. Огонь не просто занялся — он радостно, с голодным первобытным гулом взревел, словно этот гнилой дом десятилетиями ждал своей искры. Желто-оранжевые языки жадно впились в ткань, стремительно подбираясь к неподвижному телу Мери. Ёж стоял как парализованный. Жар уже обжигал его лицо, сушил слезы, смешанные с кровью на щеках, но он не мог отвести взгляд. Он смотрел, как пламя начинает лизать её светлые волосы. Вместе с ней в этом костре сгорало всё. Горели его жалкие, никому не озвученные надежды на то, что когда-нибудь они выберутся из этого леса. Горел тот гипотетический, невозможный нормальный мир, который он иногда позволял себе представлять в тайне ото всех. Горела его маска циничного ублюдка, которая теперь оказалась абсолютно бесполезной. Огонь с треском пожирал его душу, оставляя внутри лишь обугленную, черную, как уголь, пустоту. Его сердце превратилось в пепел еще до того, как огонь коснулся её кожи. Выбравшись из хижины на негнущихся, ватных ногах, Ёж рухнул на колени в сырую лесную грязь. Жар от разгорающегося пожара тяжело бил в спину. Сзади неслышно подошло Ночь. Одной рукой оно всё ещё бережно, как величайшую святыню, баюкало грязный череп Родика, а другую — неестественно худую, ледяную — молча опустило Ежу на подрагивающее плечо. В этом жесте не было привычной человеческой жалости или фальшивых утешений. Это было мрачное, тихое понимание двух окончательно сломанных существ. Они стояли в свинцовом тумане и смотрели, как ревущее пламя пробивает гнилую крышу избы, выбрасывая в серое небо снопы искр, уносящих с собой души убитых. На заднем фоне, забивая даже гул пожираемого огнем дерева, слышался жуткий, влажный хрип Даши. Она лежала в грязи, скорчившись на боку и судорожно прижимая окровавленные пальцы к распоротому животу. Каждый её вдох превращался в мучительный, клокочущий сип — казалось, легкие забиты жидким свинцом и гарью. Кровь пузырилась на её губах, стекая по подбородку темными струйками, а её глаза, полные запредельной боли, ловили отблески пожара. Она хрипела так надрывно, что этот звук, казалось, вибрировал в самом воздухе, напоминая всем, что смерть еще не закончила свою жатву. А затем начался настоящий, изматывающий физический ад. Кактус всё ещё был без сознания. Ночь успело выволочь его из кухни за секунды до того, как занялся пожар, и теперь эта стокилограммовая, обмякшая рыжая туша лежала в грязи. Оставить его здесь они не могли — он был их единственным трофеем, платой за смерть Мери и Креветки Хаоса. Но тащить его... это было испытанием за гранью человеческих возможностей. Ёж, с пульсирующей агонией в отбитом паху и смещенной челюстью, рычал от боли при каждом шаге. Он вцепился в одну руку гиганта. Ночь, хрупкое и истощенное, тянуло за вторую. Даша, бледная как смерть, ничем не могла помочь — она едва переставляла ноги, опираясь на палку и зажимая кровоточащий живот, оставляя за собой редкие бурые капли. Они волокли Кактуса сквозь размокшую глину, как бурлаки. Его пятки оставляли в земле две глубокие, темные борозды. Они спотыкались о скользкие корни, падали в лужи, стирали ладони в кровь о грубую ткань его куртки, задыхались, матерились сквозь зубы и снова поднимались. Каждый метр давался ценой порванных сухожилий. Лес словно насмехался над ними, подкидывая под ноги поваленные стволы и колючие кусты. Спустя полдня этого рабского, мазохистского труда, грязные с ног до головы, похожие на восставших мертвецов, они наконец выползли на поляну перед особняком. Они ввалились в главный зал и рухнули на пол вместе со своей ношей. Раптор стоял посреди комнаты. Он посмотрел на их окровавленные лица, на тяжело дышащую Дашу, на искалеченного Ежа, но в его глазах не дрогнул ни один мускул. Ни капли сочувствия. Ни единого вопроса о том, где Мери. Его тяжелый, свинцовый взгляд мгновенно сфокусировался на бесчувственном Кактусе. С каменным, безжалостным лицом Раптор подошел к лежащему гиганту. Мертвой хваткой он вцепился в воротник его мокрой куртки и, продемонстрировав пугающую силу, с первобытной яростью рванул наверх, а затем с силой швырнул тяжелое тело Кактуса в сторону стены. Глухой удар выбил из легких рыжего парня остатки воздуха. Он закашлялся, выплевывая на пол сгусток крови, и мутно приоткрыл глаза. Глухой, зубодробительный удар о деревянную стену вышиб из легких рыжего гиганта остатки кислорода. Кактус тяжело осел на пол, содрогаясь от влажного кашля. На подбородок густой нитью вытекла кровь. Он мутно приоткрыл глаза. — Пошли, — ледяным тоном приказал Раптор, разворачиваясь к выходу. Кактус, цепляясь за стену своими огромными, сбитыми в мозоли руками, неуклюже поднялся. Его мозг, отравленный лесной корой, шоком и болью, сработал абсолютно искаженно. «Голос сдержал слово, — пронеслось в его гудящей голове. — Я убил девчонку, я выполнил приказ. Они выводят меня. Я еду домой». На его разбитых, окровавленных губах заиграла слабая, безумная улыбка. Он, прихрамывая, потащился следом. Пытался заговорить с Лизардом и Сеней, заглядывал им в глаза, радуясь своему грядущему спасению. — Куда мы идём? — хрипел он, глотая холодный воздух. — Там выход, да? За оврагом? Но ответ так и не прозвучал. Никто не проронил ни слова. И с каждой минутой этого погребального марша по лесу улыбка Кактуса медленно сползала, уступая место первобытному, липкому ужасу. Он начал вглядываться в лица идущих рядом. Он увидел мертвые, потухшие глаза Ежа. Увидел лицо Креветки, искаженное чистейшей, концентрированной ненавистью. Эти люди не провожали его домой. Они вели его на убой. Дорога казалась бесконечной. Раптор шел впереди, держа ровную осанку, как палач. В обеих руках он бережно, словно дароносицу, нес вытянутую деревянную коробочку. А где-то позади Кактуса мерно шагал Финрас. Накинув капюшон, сложив руки на груди, он непрерывно шептал, закрыв глаза. Вместо ответов на свои вопросы Кактус слышал лишь душераздирающий вой ветра. Погода всё громче плакала. Свинцовое небо сгущалось, наваливаясь на кроны деревьев, перекрывая путь свету, норовя прорваться штормом. И чем глубже в чащу они заходили, тем громче и отчетливее становились слова Финраса. — «Satan, oro te, appare te rosto!..» Голос фанатика вибрировал, вплетаясь в шум бури. Деревья раскачивались, трещали, словно старые кости. Мир вокруг них плакал, молил о мести, жаждал крови. Вселенная бушевала, и Кактус начал понимать, она была не на его стороне. Шаг за шагом запах скорой смерти въедался в легкие. Реальность вокруг рыжего гиганта начала слоиться. Запах прелой листвы и дождя вдруг сменился едким, тошнотворным смрадом дешевого табака, пота и металлического привкуса крови. Его ватные ноги ступали по грязи, но он чувствовал под подошвами бурую кашу из опилок. Осень 1999 года. Уральский подвал. Он снова стоял на ринге, огороженном ржавой рабицей. Ему четырнадцать. Толпа вокруг ревела: «Убей его, Рыжий! Давай!». Он посмотрел на сгорбленную спину Ежа впереди себя. Но вместо Ежа увидел «Шустрого» — того самого жилистого бойца в наколках, которому он сломал позвоночник о бетонный пол. Кактус тяжело задышал. Он — совершенное оружие. Ни грамма жира, только стальные тросы мускулов под кожей. Но сейчас эта сталь заржавела насквозь. — «Veni, satano!.. Ter oro te!.. Veni, Satano!..» — гремел за спиной Финрас. — Пришли, — хриплый, до мурашек холодный голос Раптора разорвал пелену галлюцинаций. Вожак опустился на колени прямо на остывшую, мокрую землю. Кактус замер. Деревянная коробочка легла на траву. В зеленых глазах гиганта непонимание окончательно смешалось со слепым животным страхом, подкосившим его колени. Он рухнул в грязь. В этот момент Финрас, не переставая читать молитву, опустился рядом с ним. Его руки, налитые фанатичной силой, впились в плечи Кактуса, намертво фиксируя его на земле. — «А te spero! Veni, Satano!» — голос Финраса сорвался на рык. Он грубо схватил рыжие кудри гиганта и безжалостно запрокинул его голову назад, натягивая кожу на широкой, мускулистой шее. Кактус зажмурился. Снова вспышка. Каморка без окон. Раздавленная консервная банка на полу. Сломанный зеленый стебелек единственного цветка, который он любил. Сухой хруст шеи Дяди Толи в его огромной ладони. А потом... потом появились те самые лакированные черные туфли Рико. Человека, который открыл свой блокнот, вычеркнул другие имена и вписал его. «Ты — броня, Витя. Живая сталь, — звучал в голове голос Рико, перекрывая гул ветра. — Но без хозяина сталь — это просто лом. Я дам тебе дом. И горшок для твоего кактуса». Рико обманул его. Рико просто стал новым Дядей Толей. И сам Витя обманул себя — пытаясь спастись, он вогнал нож в хрупкую грудь Креветки Хаоса, став тем самым монстром, который ломает чужие цветы. Броня не просто дала трещину. Она рассыпалась в пыль. Раптор медленно открыл коробочку. Его серые глаза холодно обвели изысканную чёрную рукоять с вырезанными узорами. В центре рукояти сверкал крохотный череп козла с рубиновыми глазами-бусинками, а из его макушки вырастало острое, загнутое лезвие. — «Opera praestro, ater oro!» — шипел Финрас прямо в ухо Кактусу. Тихое шептание, казалось, доносилось из каждого угла темного леса. Финрас всё громче молвил: «Veni, satano! Veni, satano!». Его глаза распахнулись шире человеческих возможностей, но белков не было видно — сплошная, кипящая тьма застелила взгляд. Тело жреца затряслось в адских судорогах, но хватка на волосах жертвы оставалась стальной. Рукоять легла в ладонь Раптора. Кактус в последний раз оглядел стоящих полукругом людей, когда к его натянутому горлу приставили холодный металл. В этот миг шум леса стих. Раптор дал возможность последним словам вылететь с уст приговоренного. Слёзы, горячие и соленые, проложили дорожки сквозь грязь на веснушчатом лице гиганта. Он посмотрел в черное небо. Иллюзия его сделки с лесом, иллюзия того, что он может быть чем-то большим, чем просто орудием убийства, рассыпалась в прах. — Давай... — Кактус едва заметно дернул подбородком, обнажая горло еще сильнее. — Давай отсчёт. Это мой... последний раунд. И в этот момент Раптор с силой рванул лезвие на себя. Не было никакого изящества. Зазубренная сталь с противным, мокрым треском вонзилась в плоть, разрывая мышцы, перерезая артерии и ломая хрящи. Кактус захрипел, кровь фонтаном брызнула из зияющей раны, заливая руки Раптора и лицо улыбающегося во тьме Финраса. Раптор, сцепив зубы, навалился всем весом, перепиливая мощную шею «живой стали». Голова с мерзким хрустом отделилась от тела и тяжело упала на траву. Прекрасные, огненно-рыжие кудри мгновенно пропитались грязью и кровью. Огромное, мускулистое тело дернулось в последний раз и завалилось рядом. Небо наконец сорвалось на беспощадную истерику. Тяжелый, ледяной ливень обрушился на проклятый лес, одаривая пряди мертвеца первыми каплями будущей беспокойной ночи, смывая кровь с лица стоящих вокруг. — «Veni, satano! Amen», — выдохнул Финрас в пустоту.