Пепел последних надежд IV
15 апреля 2023 г., 23:13
— Кактус, конечно, был не просто животным... Он был монстром. Хотя, чего еще ожидать от мужской природы? Кровь и похоть, — с горечью произнесла Одесса Мама, туго затягивая узел на свежевыстиранном бинте.
Уже который день она сидела рядом с Креветкой, пытаясь склеить её разбитую психику.
После казни на поляне особняк погрузился в тяжелый, парализующий мрак. У каждого теперь была своя персональная могила в сердце, и горе не объединило их. Наоборот, те, кто ненавидел друг друга в школе, теперь смотрели друг на друга с паранойей.
Только Даша, чудом выжившая после удара ножом в живот, отчаянно пыталась склеить эти осколки. Она лежала в углу на матрасе, бледная как мел, блестящая от лихорадочного пота. И даже сквозь боль, кашляя кровью, она слабым голосом предлагала устроить общие посиделки или поиграть в слова. Никто её не слушал всерьёз, от чего по её впалым щекам часто катились тихие слёзы обиды.
Но, несмотря на раскол, та жуткая вылазка принесла плоды. Ёж, с перевязанной челюстью, передал Раптору слова безумного Хмуте. Пазл начал складываться: найденные в шкафах мумифицированные подростки, послания, дневники — всё указывало на то, что они здесь не первые. До них в этот лес привозили и другие «классы». И маньяк не просто убивал — он развлекался, насиловал и ломал их поколениями.
Одесса закончила с бинтами и потянулась к стакану с мутной кипяченой водой для Креветки. — Почему ты вообще всем помогаешь? — вдруг глухо спросила Креветка, подняв красные, воспаленные глаза.
Одесса грустно усмехнулась, в её взгляде мелькнула вечная усталость. — Таков мой путь. Кто-то же должен оставаться человеком.
— Нет, ну правда, — Креветка шмыгнула носом, настаивая. В школе её не интересовало прошлое «Мамы», но сейчас эта фанатичная забота казалась странной. — Такое ощущение, что у тебя нет своих проблем. Откуда такое рвение всех спасать?
Одесса замерла. Она нервно поправила свои белые волосы, которые давно потеряли блеск и спутались.
— Ой, ладно... Тебе действительно это нужно сейчас?
Креветка молча кивнула.
— Хорошо. Но только пообещай, что ради меня ты попытаешься взять себя в руки — Одесса тяжело вздохнула, глядя на свои потрескавшиеся пальцы.
— Я родилась в Одессе. Оттуда и кличка. Я росла только с матерью. Отца не было — моя маманя была той еще кокеткой, спала с кем попало, а мужики этим пользовались, как дешевой игрушкой. Родила она меня в двадцать, чисто по залету.
Одесса скривилась, словно от зубной боли.
— Она работала медсестрой. С тринадцати лет я батрачила с ней в больнице. Утки выносила, кровь затирала. Знаешь, сколько грязных, похотливых взглядов я там ловила от взрослых мужиков? Мне было тринадцать, а они пялились на меня, как на кусок мяса. Из-за этого меня тошнит от открытой одежды. А матери было плевать. Ей было важно только мужское внимание и водка. Лучше бы она сделала аборт...
Одесса замолчала, проглатывая подступивший к горлу ком.
— Внимание мне не хватало абсолютно, это правда, — Одесса горько усмехнулась, глядя на свои потрескавшиеся руки.
— Но я нашла, куда деть свою злость. Я начала воровать.
Креветка затаила дыхание. Образ «святой Одессы» трещал по швам.
— В больнице было полно дефицитных медикаментов. А на улицах было полно девчонок, которых этот ублюдский мужской мир пережевал и выплюнул. Проститутки, которых избили сутенеры, малолетки с кровотечениями после подпольных абортов, сбежавшие от отцов-садистов дочки... Врачам-мужикам было на них плевать. Они смотрели на них как на мусор. И тогда я стала выносить лекарства под юбкой. Антибиотики, морфин, бинты... Я устроила в подвале заброшенки свой собственный тайный лазарет. Только для женщин. Вход мужикам туда был закрыт.
Одесса резко повернулась к Креветке, её глаза лихорадочно блестели.
— Но меня поймали. Глава отделения, старый жирный боров, давно за мной следил. Он зажал меня в каморке со стерилизаторами. Сказал, что знает про недостачу. И предложил выбор: либо он сдает меня ментам, либо я «отрабатываю» долг прямо здесь, на кушетке. Она брезгливо скривилась
— Я ударила его скальпелем. Прямо в бедро, чтобы он захлебнулся собственной кровью. Меня вышвырнули в тот же день. Мать, узнав об этом, просто выставила мои вещи за дверь — испугалась, что к ней придут мусора и распугают её хахалей.
— Я целый месяц провела в том самом подвале, — продолжала Одесса, и её голос стал тише, почти превратившись в шелест.
— Лекарства кончились в первую же неделю, а потом... потом они начали умирать. Одна за другой. Я видела, как инфекция пожирает их тела, как они бредят в лихорадке, а я могла только держать их за руки и смотреть. К концу месяца в живых осталась только одна девчонка твоего возраста, она хрипела на грязном матрасе с пробитой головой, и я понимала, что она не доживет до утра. И именно в этот момент, когда в подвале пахло только смертью и моим отчаянием, дверь открылась.
Я думала, это менты или дружки того врача. Схватила окровавленный скальпель. Но в дверном проеме стоял мужчина.
В идеальном коричневом костюме. На нем не было ни одной капли грязи. Это был Рико.
Он даже не посмотрел на меня как на женщину. В его глазах не было этой мерзкой похоти, которую я видела у всех мужиков. Он посмотрел на мои руки в чужой крови и на девчонку, которой я пыталась зашить голову без наркоза.
— Ты тратишь талант на тех, кто всё равно сдохнет, — сказал он своим спокойным, мертвым голосом.
Я замахнулась на него, крикнув, чтобы он убирался. Но он просто достал свой черный кожаный блокнот.
— Твое имя здесь, Одесса, — произнес он. — Я наблюдал за тобой. Ты ненавидишь слабость, но пытаешься её лечить. Ты — ангел с руками по локоть в крови. В моей школе тебе не придется воровать бинты. Ты получишь все медикаменты мира. И ты сама будешь решать, кто достоин жить, а кто — нет.
Рико протянул мне руку. — Идем со мной. Там мужики будут подчиняться твоим правилам.
— И я пошла, — Одесса вытерла единственную слезу, скатившуюся по щеке. — Потому что это был первый мужчина, который предложил мне не постель, а власть.
Голос Одессы дрогнул. Не желая показывать слезы, она резко вскочила, схватила таз с грязной водой и быстрым шагом вышла из комнаты.
Креветка осталась одна. Она уже пожалела, что вскрыла этот гнойник, но осознание того, что у «идеальной» Одессы детство было не менее уродливым, немного заземляло. Креветка опустила голову на колени. Нужно было как-то жить дальше. Она подумала о Брайане. Он потерял её сестру, свою первую любовь, и, возможно, их общая боль могла бы стать опорой. Креветка решила, что сначала навестит холодный склад, где лежал труп Хаоса, а потом найдет его.
Но она не знала, что у Брайана на этот день были совершенно другие, страшные планы…
— Заебало... Просто всё заебало, — сухим, мертвым шепотом произнес Брайан.
Он стоял на шатком табурете посреди своей пыльной комнаты. Его дрожащие пальцы методично затягивали грубую, жесткую петлю на шее. Грубая веревка уже натерла кожу до красноты, но он не чувствовал боли. Внутри него была лишь черная, звенящая пустота, которая сожрала его в ту секунду, когда он узнал о смерти Креветки Хаоса. Без неё этот лес, этот особняк и это выживание потеряли всякий смысл. Он закрыл глаза, готовясь сделать последний шаг в бездну.
А в это время на заднем дворе особняка вершилась своя, будничная некромантия.
Ёж и Лизард, тяжело дыша и проваливаясь по щиколотку в ледяную грязь, волокли обезглавленное тело Кактуса в старый сарай. Это покосившееся строение с дырявой крышей давно перестало быть просто сараем. Оно стало их личным чистилищем. Их моргом. Их кладовой.
Ёж с ноги вышиб хлипкую дверь. В лицо тут же ударила физически плотная, тошнотворная стена запахов: сладковатый смрад гниющего мяса, застоявшаяся кровь, рвота и сырая плесень. Парни с глухим стуком бросили стокилограммовую тушу Кактуса на промерзшие доски. Лизард, брезгливо морщась, забросил следом его отрубленную голову — она прокатилась по полу и остановилась
Они уложили его здесь, прекрасно понимая, что рано или поздно наступит день, когда голод сотрет последние остатки человечности. Да, Павук строго-настрого запретила трогать тело Креветки Хаоса. Но в этом лесу правила морали гнили так же быстро, как и трупы. Когда жрать будет нечего, этикет никого не спасет.
Решение навестить сестру далось Креветке с трудом. Она медленно поднялась, чувствуя, как дрожат колени. Ей казалось, что сам особняк давит на неё своими высокими, покрытыми черной плесенью потолками.
Она брела по длинному коридору, и каждый её шаг отдавался глухим скрипом рассохшихся половиц. Этот дом не был мертв — он медленно гнил, но внутри него всё еще теплилась жалкая, исковерканная жизнь.
Проходя мимо главной залы, Креветка невольно замедлила шаг. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным запахом медикаментов, пота и застоявшейся крови. В углу, на продавленном матрасе, укрытая колючим пледом, лежала Даша. Девушка металась в лихорадке, её грудь тяжело вздымалась, а с губ срывался влажный, болезненный сип. Одесса только недавно сменила ей повязку, но в комнате всё равно отчетливо пахло железом и гноем. Креветка отвела взгляд, почувствовав укол вины — Даша умирала, расплачиваясь за их общие ошибки, а она ничем не могла ей помочь.
Чуть поодаль, прямо на полу у потухшего камина, сидели Сеня и Павук. Они склонились над раскуроченным корпусом старого радиоприемника. В тишине зала раздавался тихий треск статического электричества, смешанный с запахом плавящейся канифоли и пыли. Сеня сосредоточенно ковырялся в проводах окровавленной отверткой, а Павук светила ему тусклым фонариком, чьи батарейки доживали последние часы. Они пытались поймать хоть какой-то сигнал из внешнего мира, цепляясь за эту надежду с отчаянием утопающих. Радио лишь злобно шипело в ответ белым шумом.
У мутного, заляпанного грязью окна застыл Неон. Он сидел неподвижно, как статуя, и безостановочно, монотонно тер куском грязной тряпки белого шахматного коня. Снова и снова. Его взгляд был абсолютно пустым, устремленным сквозь стекло в свинцовый лес. Креветка поежилась. В этом доме здоровых больше не осталось.
Но самым жутким был Финрас. Он сидел в тени под лестницей, скорчившись, словно паук. После казни Кактуса он почти не смывал кровь с лица — она запеклась темной коркой в складках его кожи. Финрас что-то быстро и тихо бормотал под нос, перебирая пальцами четки из каких-то косточек. Его глаза лихорадочно блестели в темноте, и когда Креветка проходила мимо, он резко замолчал и проводил её взглядом, в котором не осталось ничего человеческого. От него пахло сырой землей и бойней.
Она толкнула тяжелую заднюю дверь. Та поддалась с протяжным, болезненным стоном, впуская внутрь ледяной сквозняк.
Креветка шагнула на улицу, и холод мгновенно забрался под куртку. В нос ударил резкий, въедливый запах мокрой гниющей листвы, сырой земли и... чего-то сладковато-мерзкого, что тянулось со стороны старого сарая.
Она сделала первый шаг по двору. Мокрая, вязкая грязь громко и мерзко чавкнула под подошвой ботинка. Лесная почва после недавнего ливня превратилась в трясину, которая, казалось, пыталась схватить её за лодыжки и утащить вниз. С неба срывалась мелкая, колючая морось, оседая на волосах и ресницах.
Она брела через двор, и в такт каждому тяжелому шагу, каждому хлюпанью вязкой жижи под подошвой, в её голове, словно заупокойная молитва, пульсировали имена тех, кто ещё дышал. Она считала их, как считала бы патроны в пустой обойме, боясь сбиться, боясь обнаружить, что кого-то уже не хватает.
«Десять... нас осталось всего десять...» — пронеслось в её мыслях, когда ледяной ветер ударил в лицо.
«Одесса... наша "Мама", которая ворует у смерти лишние часы для нас, хотя сама давно мертва внутри.
Раптор — кусок льда с ножом вместо сердца, наш палач и единственный шанс не сдохнуть сегодня ночью.
Даша... её хрип — это тиканье наших часов, он становится тише с каждой минутой.
Павук и Сеня — двое безумцев, которые ищут голоса в радиоэфире, когда мир вокруг давно онемел.
Ёж... — сердце Креветки пропустило удар, и её передернуло от накатившей тошноты. — Мой личный палач. Тварь, которая врывается в мои сны и заставляет меня задыхаться от собственного бессилия. Он теперь корчит из себя мученика, ходячий памятник своей Маше, словно её пепел может смыть с его рук ту грязь, которую он оставил на мне. Оболочка, внутри которой гниет похоть, прикрытая трауром. Видеть его — всё равно что глотать битое стекло.
Брайан... мой единственный якорь. Ты ведь дождешься меня, Брайан? Ты ведь сильнее этого леса?
Лизард и Неон — шахматисты в доме сумасшедших, делающие вид, что это всё ещё игра.
И Ночь... тень с черепом, которая видит то, чего боимся видеть мы».
Она сама была десятой. Последней в этом списке обреченных. Десять маленьких огней в огромном, голодном лесу.
Креветка зажмурилась, чувствуя, как слёзы замерзают на щеках. Десять. А в этом вонючем сарае, к которому она сейчас тянула руку, их было больше. И её маленькая сестра должна была быть среди них. Она просто хотела убедиться, что число «десять» не превратилось в «девять», пока она шла по этому проклятому двору.
Чем ближе она подходила к покосившемуся силуэту сарая, тем громче стучало её сердце. Оно билось так гулко и тяжело, что отдавалось в ушах, заглушая шум ветра в кронах деревьев. Дыхание перехватило.
«Зачем я туда иду? — панически билась мысль в её голове, пока ноги машинально месили грязь. — Я же не хочу запомнить её такой. Холодной. Изуродованной. Разлагающейся среди трупа этого рыжего ублюдка... А если её лицо уже...» Креветка зажмурилась на ходу, отгоняя тошнотворные образы, но заставила себя открыть глаза. «Она моя младшая сестра. Я обязана попрощаться. Я должна сказать ей, что мне жаль. Что я люблю её».
Запах усилился, заставив её желудок сжаться в спазме. Креветка натянула воротник куртки на самый нос. Сарай нависал над ней темным, проклятым пятном. Дверь была слегка приоткрыта после визита Ежа и Лизарда. Из щели веяло абсолютным, концентрированным мраком. Дрожащей, непослушной рукой она потянулась к гнилой доске, чтобы открыть её шире...
Она стояла у входа, зажав нос и рот рукавом куртки. Её рвало одними спазмами от одной только вони, но она заставила себя переступить порог. Она ни разу здесь не была. Девушка панически боялась этого места, но сегодня, после разговора с Одессой, ей жизненно необходимо было увидеть сестру. Попрощаться. Сказать то, что не успела.
Но в тусклом свете, пробивающемся сквозь дырявую крышу, Креветка видела лишь изуродованные останки одноклассников, залитые темной жижей полы и пугающую улыбку на отрубленной голове Кактуса. Своей сестры она не видела. Паника холодной змеей обвила её горло.
Она выскочила наружу и наткнулась на Раптора. Задыхаясь от слез и вони, она умоляла его помочь.
Раптор, с неизменным каменным лицом, зашел в сарай. Он безошибочно прошел в дальний угол, раздвигая ногами какой-то мусор.
— Она лежала здесь, — ровным тоном сказал он, указывая на большое, засохшее бурое пятно на досках.
Неон, заглянувший в сарай следом, нервно сглотнул и кивнул:
— Да... Мы с парнями сами её тут укладывали. Точно здесь.
Раптор медленно обвел взглядом пустой угол. В его серых глазах не было ни капли сочувствия — только холодный, прагматичный расчет хищника, у которого украли добычу из-под носа. Он почесал затылок и раздраженно цокнул языком.
— М-да… — протянул Раптор, глядя на пятно крови. — Жаль, конечно... И труп кто-то спиздил, и жратвы нам теперь меньше будет на зиму.
Креветка опешила. Её глаза расширились от ужаса. Она пришла оплакивать сестру, а этот ублюдок расстраивался из-за потерянного пайка. Губы девушки задрожали, лицо исказилось от новой волны отчаяния.
— Но… — жалобно, срываясь на детский писк, протянула она, хватая Раптора за рукав. — Ты же… ты же следопыт. Ты сможешь её найти, не так ли? Пожалуйста! Кто-то забрал её тело!
Раптор медленно, с брезгливым превосходством посмотрел сверху вниз на трясущуюся девушку. Он выдернул свою руку из её хватки.
— Ну, считай, это уже глухарь, — бросил он равнодушно, разворачиваясь к выходу. — Лес большой. Ищи сама, если делать нехуй.
Он вышел, плотно прикрыв за собой скрипучую дверь, отрезая свет.
Креветка осталась абсолютно одна. В кромешной полутьме. Среди гниющих кусков мяса и отрубленной головы убийцы её сестры. Её колени подкосились. Она рухнула прямо в чужую засохшую кровь, и сарай наполнился её истошным, первобытным воем, который никто в этом проклятом особняке не собирался слушать.
Они возвращались в особняк молча, продираясь сквозь холодную пелену дождя. Лизард, чьи нервы были натянуты до предела после зрелища обезглавленного Кактуса, ускорил шаг. Ему жизненно необходимо было оказаться в стенах дома, подальше от этого леса. Найти Сеню, сесть за доску, сделать вид, что они всё ещё цивилизованные люди.
Он первым толкнул тяжелые дубовые двери главного зала.
И застыл на пороге.
Сквозняк гулял по огромной, мрачной комнате. Под высоким потолком раздавался мерный, навязчивый скрип.
Натянутая пеньковая веревка терлась о старую потолочную балку. Брайан висел прямо по центру зала. Ветер из открытой двери медленно раскачивал его вытянувшееся тело справа налево. Его лицо страшно посинело и раздулось, глаза выкатились из орбит, а круглые очки криво съехали на переносицу.
Лизард попятился. Из его горла вырвался даже не крик, а какой-то утробный, животный вопль, полный первобытного ужаса и отчаяния.
На этот звук сбежались почти все. Даша, опираясь на стену, зажала рот дрожащей рукой. Павук и Сеня застыли, выронив инструменты. Но самое страшное было не в трупе. Самое страшное было в том, что на лицах Ежа, Неона и Ночи не было ни капли удивления. Только тяжелая, свинцовая усталость. Очередной труп. Очередной кусок гниющего мяса в их повседневности. Смерть здесь стала банальностью.
В толпу молча протиснулся Раптор. Его серые глаза скользнули по раскачивающемуся телу с таким же безразличием, с каким он осматривал бы сломанный стул.
— Ёж, Неон. Срежьте этого слабака и уберите мусор, — сухо скомандовал вожак, отворачиваясь.
— Как ты смеешь так про него говорить?! — голос Лизарда сорвался на визг. Парень бросился вперед, сжав кулаки, по его щекам текли слезы. — Он был одним из нас! Имей хоть каплю уважения к мертвому!
Раптор медленно, почти лениво повернул голову. Его взгляд заставил Лизарда остановиться как вкопанного.
— Это естественный отбор — голос Раптора резал, как стекло. — Он сам виноват. Не смог переварить утрату своей девочки и не нашел так называемый «смысл жизни». Лес пережевывает таких первыми.
— Подожди… — Павук нахмурилась, отступая на шаг от вожака. — А ты откуда знаешь, из-за чего он это сделал? Брайан ни с кем не говорил о Креветке Хаоса.
Раптор лишь тонко, пугающе улыбнулся. — Я знаю больше, чем вы думаете, — бросил он и бесшумно растворился в темном коридоре, оставив Павука и Лизарда переглядываться с ледяным холодком по спине.
Ёж устало вздохнул, доставая нож. — Давай, Неон, подсоби.
Неон обхватил холодные, окоченевшие ноги Брайана, пока Ёж пилил тугую веревку. Но они не рассчитали мертвый вес. Веревка резко лопнула. Тело выскользнуло из слабых рук Неона и с тяжелым, влажным грохотом рухнуло прямо на каменный пол.
Раздался омерзительный хруст. Голова Брайана ударилась о плиты, шея неестественно выгнулась, а те самые круглые очки, которые он всегда поправлял, разлетелись на мелкие, блестящие осколки.
— Ой… — Неон нервно сглотнул, глядя на изуродованное лицо друга. — Да не парься, — Ёж равнодушно пнул осколки стекла в сторону. — Ему уже похуй. Пошли, бери за ноги. Заебало тут торчать.
Они потащили Брайана через черный ход к сараю. Пятки мертвеца оставляли на мокрой земле две неровные полосы. На полпути, из пелены дождя, вынырнула Креветка.
Она только что вернулась оттуда. Из пустого угла.
Неон притормозил. — Креветка... тут такое дело... Брайан... он всё. Повесился.
Он ожидал истерики. Слез. Криков. Брайан был её единственной поддержкой. Но девушка даже не моргнула. Она перевела абсолютно пустой, стеклянный взгляд с Неона на синее лицо Брайана, которого Ёж держал за подмышки. В её глазах не было ничего — ни боли, ни горя. Просто две черные дыры. Её психика окончательно сгорела, оставив после себя лишь пепел.
Она не проронила ни слова. Просто медленно обошла их и зашагала в сторону особняка, как призрак. Неон открыл рот, чтобы сказать, что скоро будет ужин — их единственное подобие праздника в этом аду, — но слова застряли в горле.
— Она стала какая-то... жуткая. Тебе так не кажется? — обеспокоенно пробормотал Неон, глядя ей вслед.
Ежу было абсолютно плевать. Он посмотрел на спину девушки, которую сам же и сломал, и хмыкнул.
— Вообще похуй. Сам подумай, у неё только что сеструха сдохла, а теперь и этот жмурик. Как тут кукухой не поехать? Тащи давай.
Они волокли его за ноги, и этот путь через особняк казался бесконечным ритуалом унижения. Брайан, который всегда старался выглядеть опрятно, теперь превратился в груду изломанного мяса и тряпья. Его знаменитое красное пальто, когда-то яркий и гордый, теперь безвольно волочился по грязным плитам, собирая на себя пыль, щепки и засохшую кровь предыдущих жертв.
Его шея, вытянутая петлёй, казалась неестественно длинной, а кожа на ней приобрела жуткий чернильно-синий оттенок. Из-под задравшегося серого свитера обнажился бледный, впалый живот, покрытый гусиной кожей от могильного холода.
Дотащив тело до зловонного сарая, они с глухим, чавкающим стуком бросили Брайана на гнилые, пропитанные сукровицей доски. Он упал крайне неудачно: его голова мотнулась и остановилась всего в нескольких сантиметрах от отрубленной головы Кактуса. Два мертвеца теперь смотрели друг на друга — один с застывшей гримасой ярости, другой — с пустым, выкаченным взглядом самоубийцы. Красное пальто накрыло часть пола, как лужа свежей крови, которой у Брайана уже почти не осталось.
Ёж, ни секунды не сомневаясь, опустился на корточки перед трупом. В воздухе стоял такой густой смрад разложения, что у Неона пошли спазмы в горле, но Ёж даже не поморщился. Его руки, огрубевшие и грязные, бесцеремонно залезли в карманы Брайана. Он перевернул обмякшее тело на бок, и из горла мертвеца вышел остаток воздуха — противный, хлюпающий звук, от которого Неон вскрикнул и отшатнулся.
— Да заткнись ты, это просто воздух, — буркнул Ёж, продолжая обыск. — О, нашел.
Он выудил помятый кисет с тем самым «элитным» табаком и пачку бумаги. Неон смотрел на это, и внутри него что-то надламывалось. Брайан дорожил этим табаком. Он курил его только в моменты глубоких раздумий, поправляя свои очки... Теперь эти очки были разбиты, а его «сокровище» досталось тому, кто его презирал.
— Пошли, — Ёж поднялся, вытирая руки о свои штаны. — Тут дышать нечем.
Стена сарая едва защищала от косого, колючего ливня. Холодный ветер заносил капли под козырёк, и они разбивались о лица парней, смешиваясь с серым пеплом.
Ёж чиркнул зажигалкой Брайана. Огонёк на мгновение осветил его лицо.
Осунувшееся, заросшее грязной щетиной, с глубокими тенями под глазами. Он затянулся глубоко, до самой диафрагмы, задерживая горький дым в лёгких, словно пытаясь выжечь им ту пустоту, что разрасталась внутри.
— На, — он протянул самокрутку Неону. — Легче станет. Наверное.
Неон взял её дрожащими пальцами. Его руки всё ещё помнили тяжесть и странную, восковую холодность ног Брайана. Он неумело зажал самокрутку между указательным и средним пальцем, как видел в старых фильмах, и попытался затянуться.
Тут же последовал приступ надрывного, лающего кашля. Дым обжёг непривыкшее горло, слёзы брызнули из глаз. Неон согнулся пополам, хватая ртом холодный воздух.
— Кха... кха... Чёрт, какая же дрянь... — просипел он, вытирая глаза рукавом. — Брайан всегда говорил, что это «элитный табак». Что в нём есть нотки вишни или ещё какой-то хрени...
— У Брайана в голове было много хрени, — отрезал Ёж, глядя в серую стену дождя. — Видишь, куда его эти «нотки» завели? В петлю. В этом лесу от твоих мозгов и фантазий только один толк — верёвка крепче кажется.
Неон снова посмотрел на тлеющий огонёк. Ему было страшно. Ему было чертовски страшно, и этот страх был детским, липким.
— Слушай, — тихо спросил он, и в его голосе прорезались те самые мальчишеские нотки, которые он так старался скрыть под маской безразличия. — А Сеня... он ведь узнает. Он говорил, что курение убивает дыхалку. Что нам нужно быть в форме, чтобы... ну, чтобы выжить. Если он увидит, он же...
Ёж медленно повернул голову. Он посмотрел на Неона так, словно видел перед собой не одноклассника, а надоедливое насекомое, которое никак не поймёт, что оно уже раздавлено.
— Сеня? — Ёж усмехнулся, и эта усмешка была похожа на оскал черепа. — Неон, очнись. Сеня там, в зале, пытается починить грёбаное радио, которое ловит только помехи из ада. Он строит из себя старосту класса, потому что если он перестанет это делать, он просто вскроется, как Брайан. Нет больше никаких правил, мелкий. Нет «формы», нет будущего. Есть только этот сарай, вонь дохлятины и то, доживёшь ли ты до того момента, когда Раптор решит, что ты лишний рот.
Неон втянул голову в плечи. Ему хотелось, чтобы Ёж просто наорал на него, как раньше в школе, или дал подзатыльник. Но эта холодная, «взрослая» жестокость пугала больше.
— Как думаешь... — Неон затянулся второй раз, уже осторожнее, чувствуя, как голова начинает слегка кружиться. — Ему там... больно было? Брайану. Когда он... ну...
— Мёртвым не больно, — Ёж выхватил самокрутку у него из рук. — Больно тем, кто остаётся. Больно Лизарду, который теперь будет пялиться в пустую шахматную доску.
Больно Даше, которая гниёт заживо на матрасе. А Брайан? Брайан — везунчик. Он просто выпрыгнул из поезда.
Ёж сделал последнюю затяжку, сплюнул густую слюну в грязь и щелчком отправил окурок в лужу. Тот зашипел и погас.
— Пошли, «курильщик», — Ёж грубо толкнул Неона в плечо, направляясь к особняку. — Скоро «ужин». Если не хочешь, чтобы Раптор сожрал твою порцию, лучше не опаздывать.
Неон поплёлся следом, спотыкаясь о корни деревьев. Он чувствовал себя маленьким, слабым и совершенно лишним в этом мире, где даже смерть друга была лишь поводом украсть его табак.
А в это время Финрас стоял на коленях посреди своей пыльной комнаты, монотонно, как заведенный механизм, бормоча под нос латинские молитвы. Закончив, он тяжело выдохнул и попытался встать. Но стоило ему выпрямиться, как тело пронзила адская, выкручивающая суставы судорога. Мышцы свело так сильно, что он с глухим стуком рухнул обратно на колени, вцепившись пальцами в собственные волосы.
Он тяжело, со свистом втягивал воздух сквозь стиснутые зубы. Его зрачки бешено расширились.
— Работает… — прохрипел он, чувствуя, как по венам растекается жгучая, темная эйфория. — Но мне этого не хватит. Крови было слишком мало.
Его транс грубо разорвали голоса. Комнаты Финраса и Павука находились друг напротив друга, и его обостренный, параноидальный слух улавливал каждое слово. Там, за стеной, Сеня и Павук громко ругались над своим радиоприемником.
Финрас медленно, уже без боли, поднялся на ноги. Он подошел к старому шкафу и бережно, словно святыню, положил на полку ритуальный нож с черепом козла. На зазубренном лезвии всё еще чернела засохшая кровь Кактуса. Суетливые крики соседей царапали его умиротворение, как гвоздь по стеклу. Накинув на голову черный капюшон, он бесшумно скользнул в коридор и постучал в дверь Павука.
Дверь приоткрылась. Павук, перемазанная машинным маслом и сажей, с раздражением выглянула в коридор.
Финрас стоял перед ней — низкий, сутулый, похожий на стервятника. Капюшон почти полностью скрывал его мертвенно-бледное лицо, а по-дьявольски черные, расширенные глаза сливались с тьмой коридора. Он заговорщически шевелил губами, не издавая ни звука, пока девушка оторопело его осматривала. Затем он словно вынырнул из своего транса.
— Павук… — его голос шелестел, как сухие листья на могиле. — Можете говорить немного потише? Бог любит покой. А вы тревожите мертвых.
Но ответить она не успела. За её спиной раздался резкий хлопок, запахло озоном и жженой пластмассой радио коротнуло с маленьким снопом искр.
— Блять, Сеня! — Павук мгновенно забыла про жуткого соседа, рванув обратно к столу. — Прости, Финрас, не сейчас! Дверь захлопнулась прямо перед его носом.
Финрас грустно вздохнул. Эти глупцы цеплялись за железки, не понимая истинной силы. Он развернулся, чтобы уйти, и вдруг опустил взгляд.
Финрас грустно вздохнул, слушая, как топот Сени и Павука затихает где-то внизу. Шум, суета, жизнь… всё это казалось ему теперь таким дешевым, таким лишним. Он стоял посреди пустого коридора, и тишина особняка начала медленно вливаться в его уши, как холодная ртуть.
И вдруг он услышал это.
Тихий, едва различимый скрежет когтей по старым доскам пола. Звук шел из теней в конце коридора. Финрас не вздрогнул. Он медленно обернулся, чувствуя, как волоски на затылке встают дыбом.
Из густого мрака, хромая и заваливаясь на один бок, вышел Пёсиль.
Выглядел он жутко. Левая сторона его грудной клетки была неестественно вмята внутрь — там, где Маньяк когда-то раздавил ему жизнь. Шерсть, некогда белая и пушистая, теперь висела грязными, пропитанными кровью сосульками. Но самым страшным были глаза: вместо живых пуговок на Финраса смотрели две мутные, белесые бездны, в которых застыла вечная агония.
Пёс подошел ближе и сел напротив парня. Он не гавкал. Он просто открыл пасть, и из неё вместо дыхания вырвался свистящий холод.
Финрас медленно, словно боясь спугнуть видение, опустился на колени. Он протянул дрожащую ладонь к окровавленной голове животного.
За секунду до касания его пальцы пронзил холод.
Это не был холод сквозняка или льда. Это был холод могилы, абсолютный ноль, высасывающий тепло прямо из крови. Финрасу показалось, что его рука попала в жидкий азот. Кожа мгновенно побелела, иней выступил на костяшках пальцев, а дыхание парня превратилось в густой пар. Боль была острой, игольчатой, она поднималась по предплечью прямо к сердцу.
Но Финрас не отпрянул.
Он стиснул зубы, терпя этот мертвенный мороз. Он почувствовал, как этот холод признает его своим. Как призрак убитой собаки ищет в нем — в жреце, чьи руки еще пахнут кровью Кактуса — тепла, которого у него больше нет.
Финрас прикрыл глаза. Его пальцы погрузились в призрачную, ледяную шерсть. Он ощутил под кожей дробленые кости и разорванную плоть, которые существовали только в его сознании, но были реальнее всего остального в этом доме.
И тогда на его бледном, осунувшемся лице расцвела настоящая, пугающе нежная улыбка.
— Я тебя чувствую... — прошептал он, и его голос был полон болезненной любви. — Тебе тоже одиноко в этой тишине, маленький? Ничего. Скоро здесь будет много места. Для всех.
Он продолжал гладить пустоту, а по коридору пополз иней, медленно покрывая стены узорами, похожими на тянущиеся костлявые руки.
А за дверью тем временем разворачивалась своя драма. Сеня, кашляя от едкого дыма, отпрыгнул от искрящего приемника. Павук материла его, как портовый грузчик, вытирая копоть со стола. Радио было мертво. Окончательно.
Понимая, что сейчас его прибьют, Сеня выдал спасительную мысль:
— Слушай, подруга, не кипятись! Радио сдохло, да. Но как тебе идея поискать какие-нибудь скрытые комнаты в этом особняке? Отель-то огромный! Мы же точно не всё здесь осмотрели. Маньяки стопудово оставили тайники или подвалы!
Павук замерла. Злость мгновенно испарилась, уступив место адреналину. После самоубийства Брайана и вони из сарая ей жизненно необходимо было хоть какое-то действие, чтобы не сойти с ума. Сидеть на месте означало ждать смерти.
— Гениальная идея. Просто гениальная! — её глаза загорелись нездоровым азартом. — Чего мы ждём? Хватай фонарь, и погнали! Сделаем это хотя бы ради улётных ощущений, пока нас тут всех не перерезали!
Сеня схватил тяжелый металлический фонарь с полумертвыми батарейками, перехватил руку Павука, и они рванули вниз по темной лестнице.
Финрас, продолжающий гладить пустоту в коридоре, проводил их взглядом и довольно улыбнулся. Теперь ему никто не будет мешать. А эти двое... возможно, они найдут выход. А возможно, они найдут нечто такое, что заставит их пожалеть о том, что они не повесились рядом с Брайаном.
***
Вдова Саша бесшумно скользила сквозь свинцовый туман, переступая через гнилые корни. Она знала этот проклятый лес наизусть. Каждый овраг, каждую яму с костями. Запах гари от сожженной избы всё ещё въедался в её одежду, но теперь к нему примешался другой, сладковатый смрад. Смерть. Она вышла на узкую звериную тропу и остановилась. Навстречу ей тяжело шагали двое. Впереди шел Маньяк. Огромная, первобытная гора мышц в грязной одежде. На его широком плече, словно мешок с требухой, висел украденный из сарая труп Креветки Хаоса. Посиневшие, окоченевшие руки девочки безвольно раскачивались в такт его шагам, а бледное лицо было скрыто за спутанными волосами. Рядом с ним бесшумно ступал Ворст, его единственный холодный, серый глаз сканировал лес с расчетливостью хищника. Саша вышла из тени деревьев, стерев с лица остатки копоти. — Хмуте мертв, — её голос прозвучал сухо, без единой эмоции, словно ломающаяся ветка. — Изба сгорела дотла. Я осталась на пепелище одна. Маньяк тяжело остановился. Лица под маской было не разглядеть, но его дыхание мгновенно стало хриплым, как у взбешенного быка. Труп на его плече глухо покачнулся. — Старика убили? — прорычал он. В его голосе клокотала слепая, животная ярость. — Эти щенки? Я вырву им позвоночники... Ворст даже не моргнул. Он скользнул взглядом по Саше, словно оценивая, сколько в ней осталось крови. — Я рад, что ты жива, Сашь, — монотонно произнес Ворст. — Но кто это сделал? — Не волнуйтесь, — губы вдовы растянулись в пугающей, безумной улыбке. — Ту суку, что пырнула деда, я уже распорола. Маньяк издал утробный звук — не то рык, не то жуткий, булькающий смешок. — Хорошая девочка... — прохрипел он, поправляя съезжающий труп Креветки Хаоса на плече. — Без крыши не останешься. Лес большой. Заберем тебя в старую бойню. А мужика себе нового найдешь... Вон, Ворст у нас бродит без дела. Ворст медленно повернул голову к Маньяку. В его сером глазу не было ни капли юмора. — Мне гораздо проще вскрыть женщине грудную клетку, чем разговаривать с ней, — ледяным тоном ответил парень. — Мясо не задает вопросов. Маньяк разразился хриплым, лающим хохотом, от которого с веток посыпалась мокрая хвоя. Мертвая Креветка Хаоса подпрыгивала на его плече, словно тряпичная кукла. Саша присоединилась к нему, её смех был высоким и истеричным, отдаваясь эхом в глубине чащи. — А как же ты со своими одноклассницами общался, паршивец? — сквозь смех прохрипел Маньяк. — Я не общался, — уголок губ Ворста дернулся в подобии улыбки. — Я их резал. Помнишь ту, которой я просто раздробил череп камнем? Крови было столько, что пришлось выкидывать ботинки. Приятные воспоминания о бойне заставили Ворста чуть оживиться. Глаза Саши маниакально заблестели. В этой компании монстров, стоящих над трупом ребенка, она снова почувствовала себя дома. — Спасибо, мальчики, — прошептала Саша, не отрывая взгляда от мертвых ног Креветки Хаоса. — Я знала, что на вас можно рассчитывать. Идемте. Я голодна.***
Павук и Сеня замерли перед массивной, облупившейся дверью в самом конце цокольного этажа. За всё время пребывания в особняке сюда никто из выживших ещё не совался. — Ну… пошли, — неуверенным, срывающимся голосом выдавил Сеня. Он толкнул дверь плечом, и та поддалась с тошнотворным, протяжным скрипом, похожим на стон. Внутри не было ни трупов, ни крови. Только густая, удушливая пыль, горы сгнившего сена и ряды пустых, рассохшихся шкафов, в которых изредка блестели осколки старого фарфорового сервиза. Но стоило им сделать пару шагов, как воздух прорезал звук. Странный. Искаженный. Где-то за стеной играла старая гармошка. Мелодия была рваной, фальшивой, словно меха инструмента сжимал человек в предсмертной агонии. Звук напоминал хрип пробитого легкого. Сеня, сглотнув ком в горле, на цыпочках подошел к стене, из-за которой лилась эта параноидальная песня, и плотно прижал ухо к холодным обоям. И в ту же секунду музыка оборвалась. Наступила мертвая, звенящая тишина, в которой Сеня слышал лишь бешеный стук собственного сердца. Тот, кто играл на гармошке, теперь, скорее всего, стоял по ту сторону стены и слушал его. — Сеня… сваливаем отсюда, живо, — прошипела Павук, дергая его за рукав. Её пальцы дрожали. — Я не собираюсь дохнуть в этом подвале. Я еще, блять, Ассемблер даже не выучила! Я хочу писать код, а не быть куском мяса на чьем-то столе! Это прозвучало жалко и нелепо, но ассемблер был её единственной зацепкой за нормальную жизнь, её щитом от этого сумасшествия. — Я не уйду, пока не пойму, что это за дерьмо, — упрямо процедил Сеня, хотя его лицо было белым как мел. Смерть Брайана что-то в нем сломала. Он пытался играть в лидера, чтобы не сойти с ума от страха. Павук обреченно вздохнула. Бросить его она не могла — поодиночке в этом доме умирали быстрее. Она нервно обходила комнату, светя тусклым фонариком по углам, пока Сеня гипнотизировал стену. Луч света выхватил из мрака нечто странное. За грудой пустых, заплесневелых ящиков пряталась еще одна дверь. Она была настолько плотно затянута серой, вековой паутиной, что сливалась со стеной. Зачем-то Павук окликнула Сеню. Тот мгновенно отлип от стены, его глаза загорелись нездоровым азартом. Он бросился разгребать ящики, отбрасывая их в стороны с громким стуком. — Сеня, тормози! — Павук попятилась. — В каждом уебанском фильме ужасов именно так всё и начинается! Не лезь туда! — Мы не в фильме, Павук, — мрачно бросил он, наваливаясь на ручку. — В фильмах люди выживают. А мы просто ждем своей очереди. Дверь с хрустом поддалась. Сверху прямо на лицо Сене обрушился водопад из сухой грязи, мелких камней и дохлых пауков. Он зашелся в тяжелом кашле, выплевывая пыль, но упрямо шагнул во тьму. Это был не коридор. Это была узкая, сырая катакомба, вырытая прямо в земле. Сеня вытащил из-за пазухи свой самопал — тяжелую, неуклюжую трубку, смотанную изолентой и проволокой. Эта самоделка могла разорвать в клочья лицо врагу, а могла просто оторвать пальцы самому Сене, но металл в руке давал иллюзию контроля. Они шли по земляному туннелю, пригибая головы. Воздух становился всё холоднее, пахло старой бумагой и воском. Спустя десяток метров туннель резко расширился, и они вывалились в огромное подземное помещение. Павук ахнула, закрыв рот рукой. Воздух в этом зале был мертвым. Это был застоявшийся, плотный коктейль из запаха серы, едкого дыма и приторно-сладкого аромата разлагающейся кожи. Когда Сеня и Павук переступили порог, их встретило величие, от которого сводило челюсть и хотелось немедленно забиться в щель. Это не была библиотека. Это был некрополь из папье-маше. Массивные дубовые стеллажи, почерневшие и разбухшие от подземной влаги, высились над ними, как ребра колоссального зверя, заживо похороненного под особняком. Полки прогибались под весом тысяч фолиантов. Корешки книг, обтянутые пожелтевшей человеческой — или очень похожей на неё — кожей, казались лицами мертвецов, зажатыми в вечном строю. Плесень на них цвела жирными, бархатистыми пятнами, похожими на трупные лишайники. Под ногами расстилались когда-то роскошные лазурные ковры. Золотое шитьё по краям еще поблескивало, но большая часть ткани была пропитана чем-то тяжелым. Огромные, иссохшие до состояния корок багрово-черные пятна крови превратили ковры в карту чьих-то мучительных смертей. Эхо от шагов подростков больше не было звуком — оно превратилось в глухие, пустые удары, которые метались между рядами книг и затихали где-то под сводами высокого, резного балкона, нависающего над залом, как эшафот. Но не тишина и не масштаб вбили последние гвозди в их самообладание. Освещение в Библиотеке пульсировало. Повсюду — на чугунных канделябрах, торчащих из стен, на столах, заваленных грудами пергамента, и прямо на полу — горели сотни толстых сальных свечей. Их пламя было нездоровым, желтушным; оно нервно дергалось, словно пытаясь вырваться из фитилей. Жирный, раскаленный воск медленно, слеза за слезой, стекал по металлу, образуя натеки, похожие на нарывы. Свечи не просто горели. Они едва успели оплавиться. В воздухе всё еще висел отчетливый запах только что чиркнувшей спички. Кто-то находился здесь всего минуту назад. А может, этот «кто-то» прямо сейчас наблюдает за ними с балкона, притаившись между тенями и корешками книг, ожидая, пока они подойдут поближе. Кто-то был здесь. Кто-то ждал их в этой библиотеке. — Так вот о какой библиотеке говорил Брайан, ну… Пошли, посмотрим, что тут есть интересного,— Сказал неуверенным голосом Сеня. — Хах, пошли, сам захотел. И кстати, я не думаю, что он говорил о ней, тут явно никого давно не было, — Обгоняя Сеню, сказала Павук. Осматривая обширную комнату, Сеня заметил в тёмном углу… Силуэт? Он был полностью чёрным, лишь два ярких красных глаза отличались от всего. Изначально он подумал, что ему показалось, но смотря ещё минуту, он понял, что ему не кажется, он сразу же позвал Павука, та подошла к нему, и ничего не увидела, силуэт уже пропал. Павук посмеялась с него. — Ну, чего ты? Видишь уже баги там, где их нет? — Она потрогала его за плечо и пошла дальше. — Но он же был тут только что… Я видел! — оглядывая вокруг, говорит Сеня — Давай лучше пойдем отсюда?.. В это же время Ёж и Неон потрошили комнату Брайана. Обыск вещей висельника был не просто негласным правилом — это было мародерство, возведенное в абсолют. Они искали заначки еды, самокрутки, лезвия или хоть какие-то подсказки от маньяков, перерывая грязное белье мертвеца. Ёж с брезгливым вздохом выдвинул ящик тумбочки и вытащил оттуда стопку исписанных листов и толстую тетрадь. — О, смотри, — он небрежно швырнул кипу бумаг на кровать. — Макулатура какая-то. Письма? На, прочти. У меня в глазах от этой писанины рябит. Неон криво усмехнулся, поймав тетрадь: — А что? Сам читать разучился, пока трупы таскал? Ёж ничего не ответил, лишь тяжело, мертво посмотрел на младшего, отчего улыбка Неона слегка померкла. — Ладно-ладно… — протянул Неон, открывая тетрадь. — По ходу, это личный дневник нашего Ромео. И стихи. Как думаешь, личные вещи жмуриков вообще по понятиям читать? Ёж издал короткий, лающий смешок, больше похожий на кашель: — Ты прикалываешься? Мы полчаса назад его ботинки обчищали, пока он на балке болтался! Читай давай, может, он там план побега зашифровал. Неон откашлялся и, приняв театральную, издевательскую позу, начал читать с максимально наигранным, слащавым выражением: «Твой взгляд, как пленительный закат, Манит меня в светлые края... Креветка Хаоса, мое сокровище, О, Креветка Хаоса, ты моя муза, Любовь моя в стихах навеки пропоёт...» Неон не выдержал и заржал — громко, зло и абсолютно бездушно. Ёж вторил ему глухим, каркающим хохотом. В этих стенах, пропитанных кровью и вонью гниющего Кактуса, эти нежные, наивные строчки звучали как самая абсурдная шутка в мире. — Пиздец... «Светлые края», блядь! — Неон скомкал лист со стихами в плотный комок, превращая последние чувства Брайана в мусор, и швырнул его в угол. — Так, что тут еще есть… О, смотри-ка! Даты пошли. Неон развернул следующий лист. — Третье октября. Помнишь этот день? Пару дней до того, как рыжий ублюдок выпустил её кишки. Так, что тут у нас… Неон прищурился, вглядываясь в корявый почерк Брайана, и начал читать уже без интонации, с холодным любопытством стервятника: «Мы уже тут больше месяца… Я не знаю, сколько именно. Единственный ориентир — это сломанные часы Раптора, но мне плевать. С Креветкой дни летят незаметно. С ней можно обсудить буквально все. Да и в постели она оказалась просто невероятной. Я даже не думал, что инвалид может быть настолько... отзывчивой. Вчера был лучший раз. Мы нежно обнимали друг друга, она целовала меня, потом сделала минет, а зате...» — Хорош, блядь, — резко оборвал его Ёж, скривившись так, словно ему под нос сунули дохлую крысу. — Меня сейчас стошнит. Дальше ничего полезного не будет, одна ванильная порнуха. — Ты прав, — Неон равнодушно захлопнул дневник. Прочитанное не вызвало у него ни капли эмпатии. Ему казалось, что он уже видел и делал вещи похуже. Любовь мертвого парня к мертвой девушке не стоила и ломаного гроша. — Ему тут настолько делать было нечего? Строчил стишки, пока мы тут выживали. Лучше бы дрова рубил, дебил очкастый. Ёж выхватил дневник из рук Неона и бросил его обратно в тумбочку. — Но знаешь, — глухо произнес Ёж, глядя на скомканный стих в углу. — Эти дневники можно читать вечно. Знаешь почему? Потому что это пиздец смешно! Сеня вглядывался во тьму между высокими книжными стеллажами, до побеления костяшек сжимая свой кустарный самопал. Воздух в старой библиотеке был сухим и тяжелым, пропитанным запахом книжной пыли, воска и чего-то еще. Чего-то кислого. Запах чужого пота. «Куда он делся? — лихорадочно билась мысль в его голове. — Силуэт же был прямо здесь. Неужели от страха уже глючит?» Он сделал неуверенный, шаркающий шаг вперед. Тишина давила на уши. Ответ пришел не из темноты впереди, а из слепой зоны за спиной. Две ледяные, костлявые руки вынырнули из мрака и намертво вцепились в плечи Сени. Над самым его ухом раздался оглушительный, нечеловеческий визг — звук абсолютной, звериной ярости. Тень рванула его на себя с такой силой, что Сеня оторвался от пола, выронив самопал. Он полетел спиной назад и с размаху рухнул на старинный дубовый стол. Дерево с оглушительным треском переломилось пополам. Сеня упал на пол в ворохе древних страниц. Десятки горящих свечей покатились по сухим коврам, брызгая кипящим воском, и пламя с жадным, голодным шипением вцепилось в ткань. Сеня попытался судорожно вдохнуть и перевернуться, но безликий силуэт уже навис над ним. Вспышка ослепительной, белой боли прошила живот. Острое, зазубренное лезвие вошло в плоть по самую рукоять. Сеня захрипел, чувствуя, как холодный металл проворачивается внутри. Тень с мерзким, влажным чавканьем выдернула нож и ударила снова. И еще раз. Горячая, липкая кровь толчками захлестала на синий ковер, мгновенно испаряясь от подступающего огня и наполняя воздух тошнотворным запахом жженого железа. Силуэт растворился в дыму так же быстро, как появился. — СЕНЯ! — истошный, надрывающий связки крик Павука перекрыл треск разгорающегося пламени. Она не бежала — она бросилась к нему, сдирая колени в кровь о паркет, не обращая внимания на то, что огонь уже лижет края её ботинок. Девушка рухнула рядом, её трясущиеся, перемазанные машинным маслом руки метнулись к его животу. Она пыталась зажать раны, пыталась удержать жизнь внутри него, но густая алая кровь неумолимо хлестала сквозь её пальцы. Температура в библиотеке стремительно росла. Комната превращалась в раскаленную духовку. — Павук… — Сеня дернулся, выплевывая на подбородок густой багровый сгусток. Его лицо на глазах становилось цвета мокрого пепла. — Иди... отсюда… Скажи другим... чтобы уебывали. — Заткнись! Заткнись, придурок! — слезы градом катились по её щекам, оставляя светлые дорожки на саже. Она намертво вцепилась в его окровавленный воротник. — Я тебя не брошу! Я тебя вытащу! — Меня уже… не залатать, — он слабо кашлянул, и на его губах запузырилась розовая пена. Дышать ему оставалось считанные секунды. Взгляд парня начал мутнеть, теряя фокус. — Прости, что мы так и не послушали… все эти песни в приёмнике. Полезь… ко мне в карман. Быстрее. Её скользкие от крови пальцы нырнули в карман его куртки и нащупали холодный предмет. Она вытащила его на свет. Это было самодельное, грубо выточенное железное кольцо. На нем еще остались следы машинного масла и его упорного труда. — Я хотел тебе это подарить… — просипел Сеня, и одинокая слеза скатилась по его виску, смешиваясь с кровью на полу. — А теперь… беги. И делай всегда то, что хочешь. Не жди… никого. Павук завыла — страшно, по-звериному. Не в силах вынести осознания, что это конец, она наклонилась и впилась в его холодеющие губы отчаянным, рваным поцелуем. Он был соленым от её слез, горьким от дыма и отдавал медью его крови. Она целовала его так, словно могла насильно втолкнуть в его легкие свой собственный воздух. Сеня, широко распахнув шокированные глаза, из последних сил слабо ответил на поцелуй. Его пальцы на секунду сжали её рукав… а затем безвольно разжались и упали на пол. Его веки тяжело опустились. Взгляд остановился. Она медленно отстранилась. Сеня был мертв. Вокруг них уже ревело пламя, пожирая вековые стеллажи. Жар обжигал кожу, заставляя волосы на руках трещать. Павук поднялась, шатаясь, как пьяная. В её сжатом кулаке до боли впивалось железное кольцо. Она сделала шаг назад и обернулась в последний раз. Сеня лежал в идеальном кольце огня. И в этот момент огромный пылающий дубовый шкаф, не выдержав температуры, с оглушительным грохотом рухнул прямо на его тело. Мерзкий хруст ломающихся костей мгновенно потонул в гуле пожара. Павук зажмурилась до цветных пятен, развернулась и со всех ног бросилась вверх по каменным ступеням катакомб. — ПОЖАР! МЫ ГОРИМ! СУКА, ПОЖАР! — её сорванный, истеричный голос разорвал мертвую тишину особняка. Начался абсолютный, неконтролируемый хаос. Густой, удушливый черный дым уже полз по коридорам, забивая легкие, съедая остатки кислорода. Раптор отреагировал мгновенно. Никакой паники, только сухой расчет машины для выживания. — Лизард! Неон! Ёж! — рявкнул вожак сквозь кашель. — Хватайте трупы! Тащите всё на улицу, живо! Дом обречен, нам нужны запасы! Парни, матерясь и спотыкаясь, бросились к черному ходу. Даша, с трудом переставляя ноги и харкая кровью из-за свежих швов на животе, вместе с Одессой и Ночью лихорадочно сгребали грязные одеяла, бинты и всё, что могло согреть их этой ночью. Особняк, который был их тюрьмой, теперь переваривал сам себя, превращаясь в гигантский крематорий. А в самом центре этого ада, в своей комнате, на коленях стоял Финрас. С потолка уже сыпались куски тлеющей штукатурки. Комната наполнялась едким, слепящим дымом, но сектант маниакально, трясущимися руками запихивал в рюкзак свои амулеты, кости и оккультные книги. — Боже, помоги… Боже, помоги… — монотонно твердил он, пока его глаза слезились от гари. У его ног, радостно лая и виляя переломанным хвостом, прыгал Пёсиль. Призрак мертвой собаки не чувствовал жара. Финрас протянул руки, пытаясь подхватить пса, но его пальцы проходили сквозь пустоту, обжигаясь о реальный огонь, подбирающийся к ковру. — Иди сюда! Ко мне! — кричал сатанист в горящий воздух, наотрез отказываясь уходить без своей галлюцинации. А в самом центре этого ада, в своей комнате, на коленях стоял Финрас. С потолка уже сыпались куски тлеющей штукатурки. Комната наполнялась едким, слепящим дымом, но сектант маниакально, трясущимися руками запихивал в рюкзак свои амулеты и кости. — Иди сюда! Песиль, ко мне! — истошно кричал он в пустоту, протягивая руки к полу и пытаясь ухватить невидимый загривок. — Я не оставлю тебя здесь! Ко мне! Павук, вынырнувшая из черного дыма, ворвалась в комнату и на секунду застыла. Она увидела Финраса, который безумными глазами смотрел на пустой угол и звал мертвую собаку, хлопая ладонью по окровавленному ковру. Ей не нужно было видеть призрака, чтобы понять — этот псих сейчас сгорит заживо, пытаясь спасти галлюцинацию. Она поняла правила его сумасшествия мгновенно. Это был единственный способ сдвинуть его с места. — Я взяла его! — заорала она, перекрывая гул пламени. Девушка резко присела и сделала вид, что сгребает в охапку что-то невидимое у самых ног Финраса. — Я держу твою собаку, Финрас, он у меня! Бежим, блять, быстрее! Она изобразила, что тяжело прижимает «пса» к груди, а второй рукой мертвой хваткой вцепилась в шиворот сектанта и с силой дернула его к выходу. Финрас, увидев её жест, на мгновение замер, его лицо исказилось от облегчения и ужаса, и он, наконец, поддался. Они вывалились в коридор. Особняк стонал и рушился на глазах. Огромные несущие балки трещали, как спички. Старые хрустальные люстры с оглушительным звоном срывались с потолков, разлетаясь на тысячи смертоносных осколков. Жар плавил подошвы ботинок. Воспоминания, кровь, страдания — всё это сгорало дотла. Дверь парадного входа, ведущая в спасительный холод, была прямо по курсу. Снаружи, под ледяным ливнем, Лизард, Неон и Ёж, бросив мешки с трупами и едой, с парализующим ужасом смотрели на фасад здания. Девочки жались к деревьям, кашляя черной слюной. Павук и Финрас сделали последний рывок к открытой двери. Десять метров. Пять метров. И в этот миг раздался звук, похожий на взрыв артиллерийского снаряда. Прогнившая, съеденная огнем крыша особняка не выдержала. Огромный массив пылающего дерева, черепицы и каменной кладки с оглушительным ревом обрушился вниз, прямо на парадный вход. Взметнулся гигантский столб огненных искр и удушливого пепла, ослепив тех, кто стоял на улице. Ударная волна сбила Лизарда с ног. Особняк с лязгом захлопнул свою пасть, навсегда погребая под раскаленными завалами единственный выход. Лизард и Неон застыли с открытыми ртами. Тишину леса нарушал лишь гул ревущего до самых небес пламени. Павук и Финрас остались по ту сторону стены огня. А в это время, далеко от зарева пожара, старшая Креветка брела сквозь бесконечный, промерзший лес. Она давно заблудилась. Её руки посинели от холода, ноги сбились в кровь, но ей было абсолютно плевать. Внутри неё всё выгорело. Осталась лишь одна маниакальная, животная потребность — найти тело сестры. Вдруг сквозь шум ветра пробился голос. Высокий, девичий, почти веселый: — Ты, конечно, красиво его выпотрошила. Так ему и надо! Креветка замерла, вжавшись спиной в ствол гниющей сосны. — Большое спасибо... Ворст, — ответил девичий голос. Сердце Креветки пропустило удар. Ворст? «Нет, нет, нет, — панически зашептал её сломанный разум. — Наверное, это просто совпадение, это не наш староста. Мало ли в мире Ворстов...» Но она знала, что врет сама себе. В этом лесу это имя принадлежало только одному существу — палачу. Стараясь не дышать, она на цыпочках подкралась к источнику голосов. Развидвинув колючие еловые ветки, она застыла. В самой глухой, непролазной чаще, куда не ступала нога нормального человека, таилась изба. Она выглядела так, словно выросла из самой грязи: старые, почерневшие бревна, заколоченные крест-накрест окна, проваленная крыша, густо поросшая ядовитым мхом и бледными поганками. Настоящая избушка Бабы Яги, гниющая на границе между миром живых и преисподней. Но жили там не сказочные старухи. У покосившегося крыльца стояли трое. Первым Креветка узнала Ворста — пепельно-бледного парня с мертвым серым глазом. Рядом с ним стояла та самая обладательница голоса — милая, миниатюрная девушка Саша. С виду она казалась беззащитной, но её руки и одежда были по локоть залиты свежей, еще не свернувшейся кровью. Креветка даже в самом страшном сне не могла представить, что эта «милашка» только что хладнокровно зарезала Сеню в библиотеке. Вместо маски его лицо было в несколько слоев обмотано старой киноплёнкой. Чёрная, блестящая лента туго стягивала череп, накладываясь друг на друга неровными кольцами. Сквозь полупрозрачные коричневатые кадры на свету проглядывали пустые глазницы и застывшие в немом крике рты с плёночных снимков. Казалось, что его голова — это катушка со старым хоррором, который никогда не закончится. При каждом его движении плёнка едва слышно шуршала, как чешуя мёртвой змеи. Старшая сестра зажала себе рот обеими руками, чтобы не закричать, прокусив губу до крови. Слёзы мгновенно застелили глаза. Она смотрела, как эти чудовища спокойно беседуют о свежих убийствах, словно обсуждают погоду. Ворваться туда и отбить сестру силой? Это верная смерть. Ворст свернет ей шею за секунду, а Маньяк пустит на мясо. Но уйти без неё она не могла. Креветка медленно опустилась на мокрую землю, сливаясь с тенями кустов. Её взгляд, полный безумного, холодного отчаяния, прикипел к телу сестры. «Я не смогу вас убить... — подумала она, сжимая в кармане бесполезный перочинный ножик. — Но я смогу её украсть, когда вы уснете». Она превратилась в хищника, готового часами лежать в ледяной грязи, выжидая единственную ошибку монстров.***
Лизард и Неон застыли с открытыми ртами. Перед ними вместо двери теперь высилась пылающая гора из обломков балок, черепицы и камня. Тишину леса нарушал лишь гул ревущего до самых небес пламени. Павук и Финрас остались по ту сторону огня. Внутри, за этой стеной, мир превратился в оранжевый кошмар. Павук отлетела назад, когда вход обрушился. Воздух мгновенно закончился, сменившись раскаленной сажей, которая жгла легкие, как битое стекло. — Финрас! — закричала она, но вместо голоса из горла вырвался лишь хриплый кашель. Финрас стоял посреди коридора, абсолютно неподвижный. Вокруг него кружились искры, его одежда уже начала дымиться, но он не смотрел на завал. Он смотрел вниз, на пустоту, где его безумный разум видел Пёсиля. — Хороший мальчик... — шептал он, и его голос был пугающе спокойным. — Веди нас. Ты знаешь путь... Павук, шатаясь, поднялась. У неё не было времени на его бредни, но и бросить этого психа она не могла — Сеня бы её не простил. Она вцепилась в Финраса, чувствуя, как жар плавит её куртку. — Сюда, дебил! — она рванула его к узкому окну кухни, которое еще не успело обвалиться. Это был их единственный шанс. Они бежали сквозь огонь. Павук чувствовала, как на её ладони, в которую она вжала кольцо Сени, вздуваются волдыри от жара. Каждый вдох был пыткой. В какой-то момент балка над их головами треснула. Павук среагировала инстинктивно: она толкнула Финраса вперед, и тяжелый, пылающий кусок дерева рухнул в сантиметре от её пяток, отрезая путь назад. Окно. Старое, забитое грязью, но это был выход. Павук схватила первое, что подвернулось под руку — какую-то тяжелую чугунную сковороду — и с диким воплем, в который вложила всю боль за смерть Сени, разбила стекло. Они вывалились наружу в тот самый момент, когда за их спинами окончательно сложилась крыша кухни. Они упали в грязь, буквально в нескольких метрах от Лизарда и Неона. Одежда на Финрасе тлела, Павук жадно глотала холодный воздух, раздирая горло кашлем. Лизард и Неон, оправившись от шока, подскочили к ним и за воротники оттянули их от жара остывающего особняка. — Живы... — только и смог выдавить Неон, глядя на обгоревших друзей. Павук перевернулась на спину. В её кулаке всё еще было зажато кольцо. Она смотрела на черное небо, по которому летел пепел её прошлой жизни. Сеня остался там. Он стал частью этого огня. Смотря на это величественное и жуткое зрелище, никто не проронил ни слова. Жар от пылающего особняка обжигал их грязные лица, а в спины бил ледяной ветер леса. Их последняя надежда, их крепость оседала в океан огня и пепла. Ёж достал помятую самокрутку, украденную у Брайана, прикурил её дрожащими руками и глубоко затянулся. — Ну, ничего, — его голос звучал пусто, с едкой, мертвой иронией. — Бог подскажет, надо только подождать. Раптор скользнул по нему нечитаемым взглядом и тяжело вздохнул. Неон, откашлявшись от дыма, начал затравленно оглядываться. Он пересчитывал выживших раз за разом, и у него не сходилась математика. — Стоп... а где Сеня? — его голос дрогнул, срываясь на детский писк. Павук стояла на коленях в грязи. Её лицо и руки были по локоть в чужой крови. Она медленно подняла на него стеклянные глаза. — Он умер... — выдохнула она абсолютно мертвым голосом. В её кулаке до побеления костяшек было зажато железное кольцо. — Как... умер? — Неон попятился, его колени подогнулись. — Мой брат... умер? — Парень просто не мог в это поверить. Его грудная клетка судорожно задергалась в беззвучной истерике. — Умер?! Никто не ответил. Даша молча опустилась рядом и прижала трясущегося мальчика к себе. Тишина, нарушаемая лишь гулом пожара и всхлипами Неона, продлилась до тех пор, пока от особняка не остались лишь тлеющие угли. Они перебрались на голый холм неподалеку. Пепел падал с неба, как черный снег. Разбивка лагеря напоминала механические движения зомби. Неон и Ёж молча натягивали украденные простыни между ветками, сооружая жалкое подобие палатки. Ночь командовала ими, её голос был единственным якорем реальности. Финрас, забившись в угол под деревом, безостановочно бормотал молитвы. Лизард, словно робот, таскал мокрые ветки. А у костра разворачивался первобытный, тошнотворный кошмар. Одесса сидела на корточках в ледяной грязи, зажав между коленями тяжелую, окоченевшую тушу Кактуса. Без головы он казался просто куском бледной, убойной свинины, но знакомые родинки на плечах не давали забыть — это их одноклассник, Витя. А у костра разворачивался первобытный, тошнотворный кошмар. Одесса сидела на корточках в ледяной грязи, зажав между коленями тяжелую, еще сохранившую предсмертное тепло тушу Кактуса. Стоило ножу войти в плоть, как над импровизированным разделочным столом поднялся белесый, сладковатый парок. От этого запаха — смеси горячего мяса и сырой земли — желудок сворачивался в тугой узел. Её руки уже по локоть были покрыты густой, липкой субстанцией, которая на холоде быстро превращалась в темную корку. Лицо Одессы застыло, глаза превратились в две пустые щели. Ржавый нож с чмокающим, влажным звуком вспорол кожу. Лезвие с трудом продиралось сквозь толстый, желтоватый слой подкожного жира, который под пальцами ощущался как скользкое, тающее мыло. Когда Одесса упиралась ботинком в грудину Вити, чтобы вытянуть застрявшее лезвие, из раны вырывался глухой, свистящий звук выходящего из легких воздуха — словно мертвец пытался что-то сказать. Настоящий ад начался, когда она вскрыла брюшину. Тяжелый, концентрированный смрад ударил в лицо, заставив даже Раптора отшатнуться и прикрыть нос рукавом. Это был запах не просто смерти, а жизни, вывернутой наизнанку: вонь желчи, кислых желудочных соков и полупереваренной древесной коры, которой Кактус набивал брюхо перед смертью. Скользкие, сизые петли кишок вывалились в грязь с влажным, шлепающим звуком, испуская пар. Одесса, не дрогнув, запустила руки по локоть в это горячее месиво. Её пальцы погружались в слизистую оболочку, обрывая связки, которые сопротивлялись с мерзким, тягучим треском, похожим на звук рвущейся мокрой ткани. — Мне нужен топор, Ёж — прохрипела она. Её подбородок был измазан в желтоватом жире. Когда колун с чавканьем обрушился на ребра, в воздух брызнула не только кровь, но и крошево из белых костей и костного мозга. Одесса методично, слой за слоем, снимала мясо с бедер, отделяя его от кости с характерным звуком, с каким отклеивают старый пластырь от кожи. В закопченную кастрюлю летели тяжелые, подрагивающие куски, на которых всё ещё синели фрагменты его татуировок. Маньяки не придут из леса. Им незачем. Они уже здесь — сидят в круге света, перепачканные жиром своего друга, и слушают, как в кастрюле начинает закипать их общее падение в бездну. Одесса вывалила последнюю порцию мяса в закопченную кастрюлю. Вода, набранная из ледяного ручья, мгновенно помутнела, окрашиваясь в грязно-розовый цвет. Над костром поплыл пар. Но это не был уютный запах домашнего супа. Запах вареной человечины был тяжелым, приторно-сладким и тошнотворно густым, словно в воздухе разлили расплавленный воск. Жир, желтый и пористый, всплывал на поверхность огромными маслянистыми пятнами, лениво вращаясь в бурлящем вареве. Вместе с пузырьками воздуха со дна поднимались ошметки того, что раньше было личностью: клочок кожи с синей татуировкой, ставший серым и сморщенным, как старая тряпка; фрагмент сосуда; белесое сухожилие. Все сидели в плотном кольце, не сводя глаз с кастрюли. Голод, дремавший внутри недели, теперь превратился в воющего зверя, который вытравил из них остатки брезгливости. — Готово, — хрипло произнесла Одесса. Она первой зачерпнула кружкой мутный, серый бульон. На губах у неё остался желтый сальный налет. Она не пила — она заставляла себя глотать эту жижу, и было слышно, как тяжело перекатывается кадык в её горле. Раптор молча выудил кусок бедра. Мясо было волокнистым, жестким и пугающе бледным. Он вонзил зубы в плоть, и по лагерю разнесся звук, от которого Павук зажала уши — влажное, резиновое похрустывание соединительной ткани. Человеческое мясо не таяло во рту. Оно сопротивлялось. Оно напоминало о себе каждым застрявшим в зубах волокном. Неон дрожащими руками взял свой кусок. Его стошнило сразу же, как только приторный пар коснулся его лица. Желчь брызнула в грязь, но парень, всхлипывая и давясь рвотными позывами, снова потянулся к мясу. Животный инстинкт выживания был сильнее горя по брату. Он засунул кусок в рот, и по его подбородку потекла теплая, пахнущая медью и жиром юшка. — Вкусно… — прошептал Неон, и в этом слове было больше ужаса, чем во всех криках Сени. — Сука, почему это так вкусно?.. Неон начал жевать — быстро, жадно, издавая утробные звуки. Но вдруг его челюсть замерла с противным, сухим щелчком. Его лицо исказилось, а по подбородку потекла теплая юшка, смешанная с серой пеной. Он запустил пальцы в рот и медленно, с дрожью во всем теле, вытянул оттуда длинный, жесткий рыжий волос. Тот был мокрым, скользким от жира и всё еще хранил в себе структуру Кактуса. Волос тянулся из горла Неона, вызывая новый приступ рвоты. Парень посмотрел на свой кусок мяса. На бледной, разваренной коже, покрытой пупырышками от кипятка, отчетливо виднелась рыжая щетина. Она не отвалилась. Она просто размякла, превратившись в мерзкую, липкую бахрому, которая теперь плавала в кастрюле среди капель жира. — Волосы... — прохрипел Неон, глядя на свою ладонь. — У него... у него на спине были такие же. Лизард, который до этого момента пытался сохранять остатки самообладания, заглянул в свою кружку. На поверхности серого варева, среди желтых пятен жира, медленно кружился целый пучок обваренных рыжих волос, похожий на мертвое насекомое. Это было не просто мясо. Это была часть Вити, которая отказывалась становиться едой. Одесса Мама, не глядя ни на кого, продолжала методично жевать, хотя было слышно, как волосы поскрипывают у неё на зубах, словно она ела старую щетку. Она просто закрыла глаза, проглатывая кусок вместе с шерстью. Все впитывали в себя это проклятие. И с каждым проглоченным куском лица подростков менялись. Глаза вваливались, в них зажигался нездоровый, лихорадочный блеск. Моральные границы не просто рухнули — они растворились в этой серой кастрюле. — М-да… — Даша смотрела на кусок мяса в своих дрожащих руках, и её разум дал трещину. Она начала бредить, пытаясь защититься от реальности. — Что еще даст нам жизнь? Я так скучаю по маминой кесме... Горячая яичная лапша, бульон... Я не думала, что может быть хуже, қорқынышты... — Ничего, — холодный, режущий голос Раптора разбил её иллюзии. Он методично жевал, его лицо ничего не выражало. — Нам остался месяц жить, если не меньше. Это было очевидно сразу. Мы все умрём, и дело с концом. Жри и не ной. — Но я не хочу умирать! — вдруг истошно закричал Неон. Изо рта мальчика, вместе со слезами и слюной, вываливались непрожеванные волокна человеческой плоти. — Не хочу! Не хочу сдохнуть, как Сеня! Для Раптора эти срывы были проявлением слабости. Он смотрел на 13-летнего пацана сверху вниз, с ледяным терпением палача. — Послушай, Неон, как ты не понимаешь, это естественный процесс, всё зависит от… — Бұлай істеуді доғар! — сорвалась на визг Даша, перебивая Раптора. Её трясло от ярости и отчаяния. — Я понимаю его! Неон, всё будет хорошо, слышишь? Ты не умрешь! — Она обняла мальчика, пачкая его жирными от мяса руками. Раптор с нескрываемым презрением посмотрел на Дашу, но промолчал. Лизард, сжимая в руке недоеденный кусок Кактуса, чувствовал, как воздух звенит от напряжения. Еще секунда — и они перережут друг другу глотки прямо здесь, у костра. Ему стало невыносимо страшно. Психика требовала отвлечения. Любого. — Друзья! — Лизард резко вскочил с холодной земли, его голос был истеричным, неестественно громким. Он натянул на лицо кривую, судорожную улыбку. — Давайте... давайте во что-то поиграем?! Павук медленно подняла на него пустой взгляд, в котором читалось: «Ты совсем больной?». Но Одесса вдруг вскинула голову. Её глаза расширились, зрачки лихорадочно бегали. Она не выдержала того, что натворила с трупом. Разум Мамы сломался. — Давай! Давай! — маниакально, с пугающим энтузиазмом воскликнула Одесса, роняя кусок мяса в грязь и хлопая в окровавленные ладоши. — А во что?! — Хм… — протянул Лизард, нервно теребя козырек своей кепки. Звук чавканья сводил его с ума. Он смотрел на кусок Кактуса в своих руках и чувствовал, как к горлу подступает желчь. — А давайте расскажем свои самые грязные тайны? Что-то сокровенное. В любом случае мы все сдохнем. Так давайте вывернем души, раз уж вывернули его... Он кивнул на остатки Кактуса в кастрюле. — Отличная идея! — истерично, с полным ртом мяса, выкрикнул Неон. Его психика цеплялась за эту игру, как за спасательный круг. — Кто первый? — Очевидно, Лизард. Раз предложил, — холодно бросил Раптор, методично пережевывая жесткие волокна человечины. Лизард нервно сглотнул. Он обвел взглядом перемазанные сажей и кровью лица одноклассников. — Ну... Никто не знал, но... я гей! Повисла секундная тишина, нарушаемая лишь треском костра. — Мы в курсе, — Раптор даже не моргнул. — Ты пялишься на Неона так, что тошно становится. Ёж издал короткий, лающий смешок, вытирая жирные губы рукавом: — Да уж, не секрет века. Лизарду стало физически больно. Он открылся им на краю могилы, а в ответ получил плевок. Но тут вмешалась Одесса. Её руки, по локоть залитые кровью Кактуса, тяжело опустились на колени. — Заткнитесь, животные, — прошипела она, её глаза маниакально блестели. — Он хотя бы смелый. А вы — куски дерьма. Знаете мою тайну? Я ненавижу мужчин. Каждого из вас. Когда мне было тринадцать, жирные, потные врачи в больнице зажимали меня по углам. Я колола их скальпелями. Вы для меня — просто скот, который я лечу только потому, что иначе сдохну сама! — Бедняжка... — Даша прошептала это так тихо, что звук почти потонул в шуме ливня. Она скорчилась от боли в животе, прижимая грязную тряпку к шву. — Так ты же знаешь, — Одесса посмотрела на неё с какой-то странной, пугающей нежностью. — Знаю... Даша посмотрела на свои дрожащие руки. — Мое тело... — её голос дрожал от лихорадки. — Вы думаете, я просто так ношу это мешковатое платье? Под ним нет живого места. Я вся в шрамах. В ожогах. В глубоких порезах, которые я делала сама. Своими руками. Потому что резать себя было не так больно, как жить в этом мире... Мерзость, да? Неон оторопел, кусок мяса застрял у него в горле. Одесса победно, с каким-то безумным вызовом посмотрела на Раптора и Ежа. В это время Креветка сидела под бревенчатой стеной избы. Внутри горел теплый, желтоватый свет, а из щелей тянуло таким густым, одуряющим ароматом запеченного мяса и растопленного жира, что у неё физически сводило челюсти. Этот запах горячей еды ударил по мозгам, вытаскивая из памяти обрывки прошлой жизни. Перед остекленевшими глазами всплыла дешевая, провонявшая горелым маслом забегаловка, где она вкалывала по две смены подряд, стирая руки в кровь. Она делала это только ради неё — ради своей маленькой Креветки Хаоса. Она прятала копейки в обувь, чтобы пьяный ублюдок-отец их не нашел. Креветка вспомнила вкус собственной крови на разбитых губах, вспомнила, как трещали ребра под тяжелыми ботинками отца, когда она закрывала собой больную сестру. Она терпела эти ежедневные, жестокие побои, свято веря, что однажды они выберутся. А потом появился Рико. Человек, который обещал им «спасение» от домашнего ада. Какая же больная, уродливая ирония... Рико просто вытащил их из одной мясорубки, чтобы бросить в эту лесную, где людей жрут заживо. Сидя на промерзшей земле, Креветка ловила потрескавшимися губами редкие снежинки, пытаясь хоть как-то обмануть пустой, скручивающийся от спазмов желудок. Из дома доносилась веселая музыка, там был праздник, а Креветка буквально заживо гнила от холода и истощения. Но она упрямо цеплялась за сознание. Она не позволяла себе отключиться. Но эта пытка продлилась недолго. Внезапно скрипнули петли. Окно прямо над её головой распахнулось. Креветка вздрогнула и с трудом, превозмогая боль в замерзшей шее, подняла взгляд. Это был Ворст. Он с ледяным спокойствием посмотрел на нее сверху вниз. Он намеренно выждал еще пару минут, наблюдая, как её глаза закатываются, а сознание окончательно мутится от гипотермии. Только когда она почти перестала дышать, он кивнул. Огромные руки Маньяка вытащили её из снега. Она пришла в себя на жестком деревянном стуле. Удар печного тепла был настолько сильным, что кожа покрылась болезненными мурашками. Этот внезапный, парализующий уют сыграл с её мозгом злую шутку: инстинкт выживания мгновенно стер все мысли о сестре, об особняке и о том, кто стоит перед ней. Ворст, склонив голову в грязно-серой маске, участливо спросил, голодна ли она. Креветка судорожно закивала, пуская слюни. Даже сквозь ткань было видно, как его губы растягиваются в широкой улыбке. — Мы, как совпало, тоже сейчас собирались есть, — мурлыкнул он и отошел к печи. Маньяк возвышался в углу. Черная кинопленка на его голове мерзко шуршала при каждом тяжелом вдохе. Рядом с ним терлась Саша, она нежно поглаживала гиганта по обтянутой холщовой тканью руке и не отрывала от Креветки блестящих, нездоровых глаз. Напряжение висело в воздухе, но всё исчезло, стоило Ворсту поставить на стол пирог. Это было настоящее гастрономическое безумие. Золотистая, хрустящая корочка, пропитанная сливочным маслом, из-под которой с тихим шипением вытекал густой, темный мясной сок. Ворст, как заботливый хозяин, разложил перед ней чистые приборы. Взяв нож, он с влажным хрустом отрезал первый кусок и переложил на её тарелку. Внутри оказалось невероятно много нежного, распаренного мяса в тягучем бульоне. Креветка наплевала на этикет. Она схватила кусок прямо руками, обжигаясь, и запихнула в рот. Её глаза закатились. Желудок взвыл от первобытного экстаза. Это был лучший ужин за всю её жалкую 16-летнюю жизнь. Мясо было поразительно мягким, сладковатым, оно буквально таяло на языке, распадаясь на нежнейшие волокна. Горячий жир тек по её подбородку, капал на грязную куртку, но она только громко, по-животному чавкала, мыча от удовольствия. Три месяца она жрала объедки, и теперь этот пирог казался пищей богов. — Такое мягкое, правда? — хихикнула Саша из угла, прижимаясь к Маньяку. — Ни одной жесткой жилы. Креветка даже не вслушалась, заглатывая кусок почти целиком. Ворст с неизменной улыбкой тут же положил ей второй. — Ешь, не стесняйся, — ласково произнес Ворст Креветка вгрызалась в хрустящее тесто, жадно вылизывая пальцы. Её разум был одурманен сытостью и теплом. Кусок за куском, пирог стремительно исчезал в её пасти. Вскоре на блюде остался лишь один, самый последний треугольничек с сочным куском мяса на краю. Креветка тяжело и хрипло выдохнула, откинувшись на спинку стула. Её лицо лоснилось от жира. Она посмотрела на Ворста, и ей вдруг стало неловко от своей животной жадности. Он ведь так ничего и не съел. — Возьми... — просипела Креветка, пододвигая к нему тарелку с последним куском. — Ты же, наверное, тоже хотел. Попробуй. Ворст медленно опустил взгляд на мясо. Его серый глаз сверкнул холодным, садистским весельем. Он плавно, одним бледным пальцем отодвинул тарелку обратно к ней. А затем наклонился ближе, впиваясь в неё взглядом. Тем временем Одесса Мама встав, сказала: — Так, почему только девочки рассказали? — Крикнула Одесса Мама, — Мужчины, я понимаю, что вы все боитесь девушек больше, чем мы маньяка, но мы ждём ваши страхи! Неон, прошу. — Ну... — Неон шмыгнул носом, размазывая по лицу слезы пополам с чужим жиром. — Естественно, это то, что произошло сейчас. Я только сейчас понял, кем был для меня Сеня. Вероятно, это и не тайна, но... всю жизнь я считал его неудачником. А он был для меня как отец. Он оберегал меня, терпел мои выходки... И только сейчас, когда его раздавило, я понял, каков он был! Я ведь даже не любил его во время нашего побега из дома. Думал: «Главное, что не с матерью». Какой же я урод... Неон опустил глаза, давясь куском мяса и собственным стыдом. Он плакал, оплакивая брата, пока жевал плоть другого человека. Раптор перевел на него тяжелый, мертвый взгляд и произнес с механическим холодом: — Это вообще не тайна. Это просто жалкое нытье. — Тайна! — истерично взвизгнул Неон, брызгая слюной. — Я перед вами чист, как Бог! Выложил всё дерьмо! Кстати... а где Финрас? — Парень затравленно огляделся по сторонам, вытирая глаза. — Тоже не знаю, где этого психа носит, — мрачно отозвалась Одесса, вглядываясь в темноту за пределами костра. — Надо оставить пару кусков для него, Ночи и Павука. — Мы не будем переводить еду на эту дуру, — отрезал Раптор, отбрасывая обглоданную кость в золу. — Если Павук бы сдохла в огне, тем было бы лучше. Меньше ртов. Даша посмотрела на вожака потухшим, измученным взглядом. — Раптор... — выдохнула она, и в её голосе звучала лишь смертельная усталость. — Ақымақ. А в лесной избе разворачивался финал самой страшной трапезы. Ворст, плавно склонившись над столом, приблизился к Креветке. Ей в лицо ударил запах застарелого пота, пыльной ткани его маски и едкой, холодной меди — Социальные связи... — его голос обволакивал, как ядовитый туман. — Друзья, семья — всё это шелуха. Вещи, за которые цепляются только слабые и никчемные. А вот еда... Без еды даже самый сильный хищник сдохнет. Эта фраза, словно удар тока, пробила пелену сытости в голове Креветки. Инстинкты уступили место памяти. Зачем она здесь? Не жрать. Она пришла за ней. — А... — её голос дрогнул, выдавая вернувшийся страх. — У вас... тут должен быть труп одной девочки. Это моя сестра. Если вы не против, я хотела бы забрать её... Она мне очень нужна. Ворст медленно, почти ласково улыбнулся под маской. Он поднял руку в грязной перчатке и начал неторопливо наматывать на палец прядь своих пепельных волос. — Забрать? — мурлыкнул он. — Но она ближе, чем ты думаешь, Креветка. По её позвоночнику скользнул кусок льда. — В смысле?.. — прошептала она. Из угла раздался звонкий, раздражающий смешок Саши. Девочка вышла на свет, поигрывая окровавленным ножом. — Ну же, ты ведь не такая тупая! — издевательски протянула она. — Сложи два плюс два, идиотка! Пойми уже наконец! Взгляд Креветки медленно, словно в замедленной съемке, опустился на стол. На пустую тарелку. На блестящие от жира разводы мясного сока. На последний, недоеденный треугольник пирога. «Нежное мясо. Сладковатое. Совсем молодое. Отходило от костей. Семейный рецепт...» Желудок, до отказа набитый горячей пищей, внезапно превратился в ком из битого стекла и кислоты. — Нет... — произнесла она абсолютно пустым, выжженным голосом. — Это не может быть правдой. Ни в коем случае. Нет. Нет! Ответом ей была лишь тишина и мерзкое шуршание кинопленки на лице нависшего над столом Маньяка. Тело Креветки пробила жесточайшая судорога. Её затрясло так сильно, что стул под ней заскрипел. Она хотела закричать, хотела выблевать всё, что сожрала, но горло свело параличом. Её рот беззвучно открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы. Она съела ту, ради которой терпела побои. Ту, ради которой жила. Самое худшее, самое немыслимое, что только мог создать больной разум, уже свершилось. Ворст с садистским любопытством наблюдал за этой агонией рассудка. — Скажи мне, — тихо произнес он, наклоняя голову, — сколько раз в жизни тебя предавали друзья? Сколько раз били родственники? И... сколько раз тебя предавала еда? Креветка посмотрела на него мертвым, остановившимся взглядом. Её личность стерлась в пыль. Она снова перевела глаза на стол. Рядом с недоеденным куском сестры лежал широкий, остро заточенный кухонный нож, которым Ворст нарезал пирог. В её разорванном сознании вспыхнула одна-единственная, гениально-больная мысль: вырезать её оттуда. Вскрыть свой проклятый желудок. Собрав все остатки сил, игнорируя дикую дрожь, Креветка вскинула руку. Пальцы намертво вцепились в рукоять. Ворст даже не шелохнулся, чтобы её остановить. Маньяк лишь чуть склонил голову, наблюдая. Одним резким, рваным движением Креветка вогнала лезвие прямо себе в живот — туда, где сейчас покоился съеденный пирог. Влажный, мерзкий хруст пробитой брюшины заглушил музыку. Она с силой дернула нож в сторону, распарывая собственные внутренности, совершая уродливое, грязное харакири. Стул с грохотом опрокинулся. Она рухнула на деревянные доски пола, захлебываясь. Из глубокой, страшной раны в животе толчками хлынула кровь вперемешку с полупереваренными кусками теста и мяса. Изо рта вырвался булькающий, клокочущий стон, густые багровые пузыри запузырились на её губах. Сквозь слипшиеся фиолетовые пряди волос, падающие на глаза, она видела, как над ней возвышаются три фигуры. Три монстра смотрели на её агонию с абсолютным, ледяным равнодушием. Никто не собирался помогать. Они просто ждали, пока спектакль закончится. Каждая секунда была наполнена адской, выжигающей болью. Но когда её сердце начало останавливаться, а дыхание превратилось в предсмертный хрип, на окровавленных губах Креветки расцвела жуткая, искаженная улыбка. Она чувствовала невыносимую вину, чувствовала себя никчемной грязью, сожравшей родную кровь. Но вместе с тем, в эту последнюю долю секунды, её накрыло больное чувство гордости: она победила свой главный страх. Она сама нажала на курок. Тьма навсегда поглотила её, оставив Ворсту, Саше и Маньяку лишь её остывающее мясо на полу. Пока особняк догорал, превращаясь в груду раскаленного мусора, а Креветка захлебывалась собственной кровью в лесной избе, Финрас нашел свое место. Он сидел в самом сердце пустой, мертвой пущи, где деревья казались костлявыми пальцами, тянущимися к равнодушной луне. Тишину нарушал лишь издевательский хохот совы, спрятавшейся где-то в густых ветвях. Оставшись наедине со своей тьмой, парень опустился на колени прямо в ледяную грязь. Перед ним лежал нож. Тот самый зазубренный кусок стали, которым был казнен Кактус. На лезвии всё еще темнели пятна засохшей, аморальной крови. Финрас закрыл глаза, и его голос — тихий, шелестящий, как змеиная кожа — заполнил пустоту: «Во имя Сатаны — Правителя земли и царя мира сего — Я призываю силы тьмы поделиться своей адской мощью со мною! Откройте шире врата ада и выйдите из пропасти, дабы приветствовать меня, как вашего брата и друга! Дайте мне милости, о которых прошу! Имя твое я взял, как часть себя! Я живу, подобно зверям в поле, радуясь плотской жизни! Я благоволю справедливость и проклинаю гниль! Всеми богами бездны я заклинаю все, о чём прошу произойти! Выйдите же, и отзовитесь, сделав явью мои желания! Аминь...» Воздух вокруг него внезапно стал густым и липким, словно его наполнили кровью. Финрас почувствовал, как по его венам побежал не холод, а жгучее, ядовитое пламя. Его сердце пропустило удар, а затем забилось в новом, чужом ритме. И тогда это случилось. Нож начал светиться. Это не был чистый свет — это было болезненное, пульсирующее багровое марево, исходящее из самой стали. Каждая капля крови Кактуса на лезвии словно ожила, впитываясь в металл и заставляя его вибрировать от жажды. Фанатик медленно открыл глаза, и его зрачки, и без того черные, теперь казались дырами в пустоту. На его бледном лице расцвела пугающе спокойная улыбка. Он коснулся кончиками пальцев светящегося лезвия, не чувствуя боли, лишь безграничную, адскую силу. — Работает... — прошептал он, и его голос больше не принадлежал подростку. — Ещё совсем немного... и скоро я обрету высшую силу. Над лесом пронесся порыв ледяного ветра, гася последние искры далекого пожара. Ночь только начиналась.
