Изысканные трупы

Кровавая рана заката распорола серое брюхо неба. Лес внизу тонул во мраке, сплетаясь в единую черную массу. Это было красиво. И невыносимо мертво. Ветер безжалостно трепал верхушки сосен, донося сладковатый, тошнотворный запах гнили и сырой земли. Они сидели на самом краю холма, свесив ноги в пустоту. Две хрупкие черные фигурки на фоне умирающего дня. Две сломанные шестеренки, выпавшие из механизма. Ночь смотрело на заходящее солнце немигающим, стеклянным взглядом. Ветер хлестал по ее бледным щекам, путая черные волосы. Даша сидела вплотную к ней, судорожно кутаясь в тонкую ткань, пытаясь согреться о чужое, едва живое тело. Их связь не была обычной дружбой. Люди называют это любовью или привязанностью. Но здесь, в этом аду, это был единственный якорь, не дававший окончательно сорваться в бездну безумия. — Знаешь, Даша... — голос Ночи прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки. — Друзей за мою жизнь было не так много. Да и вряд ли уже будут. Ночь медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, повернуло голову. В ее воспаленных глазах, уже наполовину поглощенных мраком, на секунду мелькнуло что-то пугающе теплое. Искреннее. — Но ты... Очевидно, лучшая. Даша вымученно улыбнулась. Губы потрескались от холода и обезвоживания, на них выступила кровь. Она смотрела вдаль, туда, где гасли последние лучи. — Спасибо, — тихо выдохнула Даша. — Я рада, что мы есть друг у друга. Внутри Ночи что-то екнуло. Вина. Острое, колючее чувство, что оно обманывает единственного близкого человека. Ведь половина ее разума уже не была здесь. Оно осталась там, в кустах, вместе с гниющими костями Родика. Ночь проглотило этот комок вины и снова уставилось на багровый горизонт. Тишина повисла над обрывом. Густая. Оглушающая. Истощение брало свое. Силы покинули Дашу окончательно. Она медленно привалилась головой к острому, худому плечу Ночи. Веки отяжелели. Через минуту ее дыхание выровнялось — она провалилась в тяжелый, вязкий сон. А Ночь осталось бодрствовать. Оно сидело абсолютно неподвижно, подпирая собой спящую подругу, и смотрело, как тьма окончательно пожирает небосвод. Свет погас. Начиналось время монстров. Тьма выплюнула их из леса. Даша шла, спотыкаясь, намертво вцепившись в ледяную руку Ночи. Оно двигалось бесшумно, как призрак. Тьма нехотя расступилась, выплевывая их на поляну. Лагерь выживших. Жалкая, убогая пародия на пристанище. Смятые, промокшие палатки жались к промерзшей земле, напоминая наспех вырытые братские могилы. Это больше не было убежищем. Это был открытый морг. Отстойник для гниющего заживо мяса. Для тех, чьи тела по какой-то нелепой, жестокой ошибке еще не забыли перестать дышать. В центре поляны гноилась рана костра. Огонь здесь не давал надежды. Он жадно жрал сырое дерево, злобно трещал и агрессивно харкал рыжими искрами в глухое, абсолютно черное небо. Небо висело неестественно низко. Давило на плечи. Как тяжелая, заколоченная изнутри крышка гроба. Едкий дым стелился по самой грязи, цепляясь за ноги, как голодный пес. Но хуже всего был запах. Он был почти осязаемым. Заползал в ноздри, оседал на корне языка мерзкой, липкой пленкой. Густой. Тяжелый. Тошнотворно-сладковатый смрад паленого жира, пота и варящихся костей. Запах человеческой бойни, который эти люди теперь называли ужином. Этим воздухом больше нельзя было дышать. Им можно было только давиться, проглатывая вместе со слюной остатки собственной человечности. Даша посмотрела на каждого: Одесса Мама стояла на коленях в грязи. Ее некогда белое платье давно превратилось в бурый саван. Будущий врач. Спасительница. Сейчас она механически, пустыми глазами смотрела в кипящий котелок. В бульоне варились куски плоти Кактуса. Никакой заботы. Никакой эмпатии. Только монотонное движение половника. Стук дерева о металл. Чуть поодаль, сливаясь с темнотой, сидел Раптор. Ритмичный скрежет разрезал тишину. Он точил нож. Его лицо было непроницаемой, мертвой маской. Он не смотрел в огонь. Он методично скользил ледяным взглядом по спинам своих одноклассников. Считал калории. Взвешивал порции. Ждал, кто сломается следующим. У сгоревшего остова особняка замер Неон. Мальчишка, который еще вчера глупо шутил, выгорел изнутри. Он пялился в черные, дымящиеся руины, где заживо сгорел его брат. Слезы текли по его грязным щекам, промывая светлые дорожки, но он даже не моргал. Он плакал в абсолютную пустоту. Без звука. Без всхлипов. Просто вытекал наружу. На самом краю лагеря, у холодных камней, съежился Лизард. Рядом с ним лежал Брайан. Снятый с петли , с переломанными костями, Брайан был просто куском мяса, который они отложили на потом. Но Лизард этого больше не понимал. Рассудок покинул его. Он сидел вплотную к мертвецу. Неотрывно смотрел в остекленевшие глаза сквозь разбитые линзы очков. Он ждал, что труп ему ответит. Финрас стоял на коленях у кромки леса. Его губы безостановочно шевелились. Фанатичный, лихорадочный шепот сливался с воем ветра. Молитвы Сатане. Он просил новой крови. Он уже упивался ею. Павук забилась под корни мертвого дерева. Технарь. Гений логики. Сейчас логика умерла. Она просто смотрела на маленькое железное кольцо на своей грязной ладони. Подарок Сени. Весь её мир, все алгоритмы и коды сузились до куска холодного металла. Она не моргала, словно боясь, что кольцо исчезнет. А Ёж лежал на спине, раскинув руки в грязи. Он смотрел в черное, равнодушное небо. Ни единой эмоции на лице. Смерть Мери вырезала в нем всё человеческое. Он дышал, но был мертвее тех, кто уже гнил в сарае. Даша судорожно втянула воздух, пропахший гарью и бульоном из человечины. Ее затрясло крупной дрожью. Ночь равнодушно обвело взглядом поляну. Оно ничего не почувствовало. Безумие было ему к лицу.

***

Внутри тесной палатки воздух давно застоялся, превратившись в тяжёлый, кислый кисель из запахов несвежих тел, влажной шерсти одеял и сладковатого, едва уловимого душка застарелого страха. Ночь лежало на спине, не мигая глядя в брезентовый потолок, который под порывами ветра прогибался внутрь, точно брюхо огромного, издыхающего зверя. Каждый удар ветра по ткани отдавался в висках глухой, давящей пульсацией. Мысли о Родике не просто крутились в голове, они прорастали в черепную коробку ядовитыми грибницами. Стоило закрыть глаза, и перед внутренним взором вставал один и тот же образ: скелет, обглоданный лесной сыростью до желтизны, присыпанный склизкой, полусгнившей листвой. Пустые глазницы, набитые чернозёмом и личинками, смотрели в небо с таким немым укором, что у Ночи сводило челюсть. Эта картинка заела, как игла на старой, исцарапанной пластинке, выцарапывая в сознании одну и ту же кровавую борозду. Ночь шевельнулось. Справа, свернувшись в лихорадочный клубок, спала Даша, уткнувшись носом в плечо Неона. От них пахло теплом и какой-то жалкой, детской надеждой, которая вызывала у Ночи лишь тихую тошноту. Оно аккуратно, стараясь не задеть переплетённые конечности спящих, выползло из-под тяжёлого, пахнущего пылью одеяла. Холод за пределами спального мешка не просто коснулся кожи — он впился в неё тысячами ледяных игл. Тонкая чёрная футболка и юбка казались насмешкой над декабрём, но Ночь почти не чувствовало этого внешнего остервенения стихии. Внутри, где-то за рёбрами, уже давно поселилось нечто более холодное, мёртвое и неподвижное, чем промёрзшая земля под ногами. Тьма снаружи обступила его мгновенно, липкая и плотная, как сырая нефть. Небо — тяжёлое, свинцовое, набрякшее влагой — казалось, вот-вот рухнет на верхушки деревьев, раздавив их в щепки. Ни звёзд, ни луны — только бесконечное черное ничто. Ночь постояло секунду, втягивая ноздрями едкий запах прелой хвои и мокрого камня, а затем, не оборачиваясь на палатку, шагнуло в лес. Движения его были лишёны веса: оно скользило между стволами, точно бесплотная тень, знающая каждую трещину в этой враждебной коре. На пригорке, выделяясь ещё более тёмным пятном на фоне угольных сосен, застыл Финрас. Его фигура казалась изваянием из обсидиана, если бы не едва заметное шевеление губ. Он бормотал свои вечные, бессвязные молитвы — тихий, шипящий звук, похожий на шелест чешуи крупной змеи по сухой траве. Ночь прошло мимо, даже не повернув головы. Оно знало: Финрас не окликнет из любопытства, не протянет руку. Ему не было дела до живых; его взор был обращён внутрь собственного безумия, где пировали его воображаемые, жаждущие крови боги. — Ты сломаешься однажды, — донеслось в спину. Голос Финраса, сухой и безэмоциональный, прозвучал в мёртвой тишине леса как удар тяжёлого колокола по кости. Ночь замерло. Холодный ветер запутался в его волосах, бросая в лицо колючую водяную пыль. Оно постояло несколько секунд, глядя в непроглядную чащу, а затем медленно, почти беззвучно выдохнуло — этот вздох был полон такой вековой усталости, что, казалось, сам воздух вокруг стал тяжелее. Не оборачиваясь, Ночь продолжило свой путь, уходя глубже в объятия чёрного, выжидающего леса.

***

Утро не наступило — оно вытекло из-под корней обмороженного леса, как серая, мутная сукровица из застарелой раны. Небо, тяжёлое и рыхлое, напоминало свод заброшенного морга, где вместо ламп — тусклое, больное мерцание декабрьской хмари. Даша разлепила веки. Первым, что она почувствовала, был запах: густой, вязкий коктейль из испарений немытых тел, застоявшегося пота и едкого, металлического душка страха, который за ночь пропитал брезент палатки насквозь. Воздух казался твёрдым, его приходилось проталкивать в лёгкие с усилием, ощущая на языке привкус сырой меди. Она начала перекличку. Это была её литургия, её жалкий способ удержать реальность, которая рассыпалась, как трухлявая кость. Голос Даши, надтреснутый и сухой, звучал механически, точно скрежет ржавой шестерни: — Неон... здесь. Раптор... здесь. Одесса Мама... тут. Лизард... Павук... Ёж... — она запиналась на каждом имени, словно нащупывала пульс у покойников. — Финрас... Она отодвинула липкий от инея полог. На пригорке, окутанный серой ватой тумана, застыл Финрас. Его силуэт казался вырезанным из обугленного дерева; он что-то шептал, и этот шелест, похожий на копошение насекомых в сухой листве, долетал до палатки. — Финрас на месте. И Ночь... — Даша обернулась, и слова застряли в горле, превратившись в холодный ком. Рядом с ней, там, где под общим одеялом должна была ощущаться худощавая, почти бесплотная фигура, зияла пустота. Одеяло сохранило вмятину, но тепло уже улетучилось, оставив после себя лишь запах прелой хвои, который всегда исходил от Ночи. — Где Ночь?! — Крик Даши был похож на всхлип тонущего. — Где Ночь?! Она же была здесь! В палатке началось тяжёлое, неохотное шевеление. Первым поднялся Раптор. Он двигался плавно, как сытая змея, не чувствуя ни утренней ломоты, ни холода. Приподнявшись на локте, он окинул пространство взглядом, в котором не было ничего, кроме стерильного, хирургического безразличия. Его зрачки, узкие и тёмные, казалось, сканировали не комнату, а вероятность выживания оставшихся. — Это всего лишь очередная единица, выпавшая из уравнения, — равнодушно бросил он. Голос его был сухим, как хруст сучьев под сапогом. — Очередное убийство. Не более. Привыкай к статистике, Даша, она здесь — единственная правда. — Да как ты можешь... — Даша захлебнулась воздухом, который вдруг стал ледяным. — Ты же даже не видел! Ты не знаешь! У тебя вместо сердца — кусок мороженого мяса! Раптор посмотрел на неё в упор. Этот взгляд физически давил на глазные яблоки, заставляя Дашу сжаться. — Даша, пора перестать жевать розовые сопли и спуститься на эту гребаную землю, — процедил Раптор, и в его цинизме чувствовался привкус желчи. — Земля здесь пропитана кровью таких, как мы, на три метра вглубь. Одной больше, одной меньше — лесу плевать. И мне тоже. Она всхлипнула. Звук получился жалким, утробным. Слова Раптора вошли в неё, как тупой нож — медленно, с хрустом разрывая остатки иллюзий. Он был прав той страшной, физиологической правотой, от которой хочется вывернуть желудок. — Я... ненавижу тебя... — прошептала она, но в этом шепоте не было силы. Даша рванулась наружу, прочь из этой душной конуры, пропахшей безнадёгой. Холод декабрьского утра мгновенно впился в её лицо, обжигая кожу, но она не остановилась, бросаясь в серую пелену леса, которая заглатывала её фигуру, как густая, холодная слизь. Неон смотрел ей вслед. Его лицо, ещё сохранившее детскую округлость, казалось маской, высеченной из серого камня. Глаза, в которых навсегда застыл отблеск смерти брата, лихорадочно блестели. — Может... может, её стоит вернуть? — спросил он, обращаясь к Раптору, но тот уже отвернулся, выискивая что-то в своих скудных запасах. Одесса Мама тяжело вздохнула, выбираясь из своего угла. Она выглядела старой, бесконечно уставшей; морщинки у глаз казались глубокими шрамами. Она поправила волосы, и от этого движения пахнуло горькой полынью. — Конечно, Неон. Иди, — Одесса посмотрела на парня с какой-то выцветшей, материнской горечью. — Ты ведь в ней нуждаешься больше, чем в кислороде, верно? Неон неловко почесал затылок, ощущая, как под пальцами шелушится кожа. — Ну... она же и тебе подруга. — Прямо сейчас она ищет повод сдохнуть от истерики или просто хочет твоего внимания. Что из этого важнее — решай сам, пока её не сожрал туман, — отрезала Одесса. Её голос был полон усталости металла, который вот-вот лопнет. Раптору этот разговор стал окончательно неинтересен, как наблюдение за агонией раздавленного насекомого. — Не тратьте калории на споры. Она вернётся. Страх голода всегда сильнее страха одиночества, — бросил он, укладываясь обратно. Ему было плевать, вернётся она или станет частью лесного перегноя. Неон кивнул, хотя внутри у него всё сжималось от нехорошего предчувствия. Раптор видел только сухие факты, но Неон чувствовал запах беды — приторный, как у гниющих яблок. Он выбрался из палатки, ощущая, как промёрзшая земля под босыми ногами обжигает холодом, и пошёл вниз, под пригорок. Туда, где лес становился реже, а туман — гуще, скрывая в себе то ли спасение, то ли очередную порцию изысканной смерти. Финрас застыл на пригорке, точно древнее, изъеденное грибком изваяние, плоть которого давно срослась с ледяной грязью. Его губы шевелились, источая невнятный, влажный шепот — звуки молитв казались копошением червей в закрытом гробу. Павук приближалась к нему со спины. Она двигалась бесшумно, по-кошачьи перетекая между тенями, но в этой грации не было легкости — лишь спазм натянутых нервов. От неё пахло резким, кислым потом, который не мог перебить вездесущий запах прелой хвои. Она замерла в метре от него, но Финрас, не открывая глаз, вскинул голову. Он почувствовал её кожей, как чувствуют приближение грозового фронта по покалыванию в зубах. — Хей, привет, Бог, — её голос разрезал тишину, как ржавая бритва — неровно и больно. Она попыталась вложить в эти слова всю свою привычную насмешливость, но интонация сорвалась, обнажив дрожащую подкладку страха. — Ты ведь так хочешь, чтобы тебя называли? Я угадала, святоша? Финрас медленно, с едва слышным хрустом в шейных позвонках, приоткрыл веки. Вместо глаз у него были две бездонные каверны, забитые густой, маслянистой чернотой. Павук уже видела этот взгляд — тогда, когда он планомерно, с хирургической сосредоточенностью превращал Кактуса в кусок рваного, дымящегося мяса. — Что тебе нужно, смертная? — Его голос не шёл из горла, он словно поднимался из самой земли, холодный и тяжёлый, как могильный гранит. Он даже не соизволил повернуть голову в её сторону. Терпение Павук лопнуло. Недосып, холод и липкая тревога, копившаяся всё утро, вырвались наружу. — Ты что-то знаешь о том, куда делась Ночь? — Она шагнула ближе, врываясь в его личное пространство, пропахшее ладаном и сырой землей. — Нет, — перебил он её, и это «нет» упало между ними, как отрубленная голова. — Ничего. — Пиздишь! — Павук сорвалась на крик, и её голос эхом заметался между равнодушными стволами деревьев. — Как можно было просидеть здесь всю гребаную ночь и не заметить, как кто-то проходит мимо? Ты же тут как пугало торчишь! Не ври мне, мразь... Ты убил её? Ты убил эту маленькую, тихую девочку, да? Принёс в жертву своим невидимым ублюдкам? Только тогда Финрас соизволил повернуться. Его лицо было бледным, почти прозрачным, сквозь кожу просвечивала сетка синеватых вен, похожих на корни. Взгляд его пригвоздил её к месту, вызывая инстинктивное желание согнуться. — Оно — не «девочка», — процедил он, и в его тоне прорезалось нечто похожее на омерзение. — Это была ошибка природы, пустой сосуд. И я повторяю для тех, кто плохо слышит: мои глаза были закрыты для мира, но открыты для Него. Я ничего не видел. Павук судорожно выдохнула, чувствуя, как во рту скапливается горькая слюна. Спорить с ним было всё равно что биться головой о скалу — больно, глупо и бессмысленно. Она уже развернулась, чтобы уйти, когда ледяные пальцы Финраса сомкнулись на её запястье. Хватка была неожиданной, стальной; она почувствовала, как его ногти впиваются в кожу, а кости предплечья жалобно стонут под этим давлением. — Подожди, — прошептал он, и его дыхание, пахнущее озоном и тленом, коснулось её уха. — Ладно. Пойдем. Я покажу тебе кое-что, раз уж ты так жаждешь копаться в чужой грязи. Это поможет твоему... расследованию. Она посмотрела на него снизу вверх, ища в этих черных провалах хоть каплю человеческого, но нашла лишь странное, лихорадочное предвкушение — блеск, который бывает на лезвии ножа за секунду до удара. Холодный пот пополз по её позвоночнику, но выбора не осталось. Финрас разжал руку, оставив на бледной коже Павук багровые, наливающиеся синевой пятна, и зашагал вглубь леса. Она, помедлив секунду, последовала за ним, чувствуя, как ветки деревьев смыкаются за их спинами, точно челюсти огромного капкана.

***

Неон нашёл Дашу быстро — она не ушла далеко, просто рухнула на поваленный, обросший склизким лишайником ствол сосны. Она сидела, ссутулившись, и её плечи мелко дрожали под грязной курткой. Звук её плача был сухим и коротким, похожим на икоту. Неон сел рядом. Он не умел утешать, слова казались ему чем-то лишним, вроде шелухи. Его пальцы сами собой нырнули в карман, нащупывая костяную рукоятку ножа. Сеня сам вытачивал её, тщательно подгоняя под ладонь, пока они прятались в подвалах. «Дольше прослужит, мелкий, если будешь за ней ухаживать», — ворчал тогда брат, втирая жир в кость. Нож действительно служил. А Сеня превратился в пепел и крик, застрявший в памяти Неона ржавым гвоздём. Сеня никогда не увидит, каким стал его «мелкий»: обтянутым кожей скелетом с глазами, в которых выгорело всё человеческое. Неон стиснул рукоять так, что суставы побелели. Он и Даша — два обломка, ищущих в этом лесу то, что уже давно пережевано и выплюнуто смертью. — Не скули, — тихо сказал он. — Я уверен, она ещё жива. Даша подняла голову. Её очки запотели от слёз и сырости, превратив глаза в два мутных белесых пятна. Она стянула их и принялась протирать рукавом, на котором запеклась старая кровь вперемешку с лесной грязью. В итоге она лишь размазала по стёклам серые разводы. — С чего ты взял? — её голос был хриплым, надтреснутым. — Раптор прав… Мы просто куски мяса, которые лес ещё не успел переварить. — Я слышал, о чём шипели Финрас и Павук, — Неон старался придать голосу твёрдость, хотя внутри у него всё вибрировало от холода. — Те двое что-то почуяли. Ночь не мертва. Пока что. — Я хочу найти её, — Даша попыталась встать, но резко ойкнула, хватаясь рукой за бок. Под слоями одежды запульсировала тупая, тягучая боль. Швы, наложенные в спешке, казались раскалённой проволокой, впившейся в плоть. Повязка под свитером давно промокла — то ли от сукровицы, то ли от липкого пота. Неон дёрнулся было помочь, но она зло отмахнулась: — Всё нормально. Идём. — Куда ты пойдёшь в таком состоянии? Ты же разваливаешься, — буркнул он, но в глазах Даши вдруг вспыхнуло что-то лихорадочное, почти безумное. — Я знаю, куда она ушла! Когда мы с Мери искали Кактуса, мы нашли Ночь в овраге. Оно лежало в обнимку со скелетом… называло его Родиком. Тот парень из интерната, помнишь? Ночь говорила, что хочет «вернуться домой». Я знаю это место, Неон. Я чувствую этот запах… запах гнили и старых листьев. Они двинулись вглубь чащи. Лес изменился с их последнего визита: он словно разбух от влаги, тропы заплыли гнилью, а знакомые ориентиры превратились в уродливые коряги. Даша вела, то и дело останавливаясь. Перед ними выросла развилка из двух одинаковых, забитых туманом оврагов. Она крутила головой, её дыхание вырывалось изо рта серыми толчками. — Сюда? — Неон указал направо. — Нет… стой… — Даша прищурилась, вытирая лицо грязной ладонью. Она заметила куст калины с неестественно вывернутой, сломанной веткой — Мери зацепилась за неё тогда, проклиная всё на свете. — Сюда. Я помню этот излом. Чтобы разрядить давящую тишину, в которой слышался лишь хруст их шагов по промёрзшей почве, Неон негромко произнёс: — Как там было… то, чему ты меня учила? Менің артымда? За мной? Даша слабо, почти незаметно улыбнулась. Его жуткий русский акцент, превративший мягкие звуки в скрип несмазанной телеги, прозвучал неожиданно человечно в этом мёртвом месте. — Почти. Только не так «аррртында», мягче. — А как будет «холодно»? — спросил он, шмыгнув носом. — Суық. — Су… ык? — Неон смешно сморщился, пытаясь поймать звук. Даша коротко фыркнула — звук, похожий на смех, но в этом лесу он прозвучал как кощунство, как плевок в лицо вечности. Они оба тут же замолчали, испугавшись собственной секундной легкости. — Она странная, — вдруг сказала Даша, глядя под ноги. — Ночь. Однажды я видела, как она нашла мёртвую синицу. Птица уже начала разлагаться, перья слиплись, пахло… ну, ты понимаешь. А Ночь сидела над ней и гладила её, так нежно, как будто это был живой птенец. И шептала: «Она теперь с Родиком. Ей тепло». Я тогда подумала, что она совсем сдвинулась. А теперь мне кажется… она просто видит мир как одну большую братскую могилу, где всем в конце концов будет «тепло». К вечеру, когда скудный свет окончательно вытек из леса, оставив после себя лишь трупные пятна теней, они сползли в глубокую, чашеобразную низину. Здесь время как будто засахарилось, превратившись в густую, неподвижную субстанцию. Исполинские ели обступили их плотным конвоем; их нижние лапы, обросшие космами седого мха и липкой паутиной, переплелись над головами в судорожном объятии. Этот живой свод был настолько густым, что не пропускал ни ветра, ни снега, создавая подобие естественного склепа. Под этой хвойной крышей воцарился противоестественный, «червивый» уют. Воздух здесь не двигался — он стоял, тяжёлый, спертый, пропитанный густым, почти дурманящим запахом разложения, старой смолы и холодного камня. Здесь было на пару градусов теплее, чем наверху, но это было тепло не жизни, а гниения — так греет куча прелой листвы, переваривающая саму себя. Даша пошатнулась, её ноги ввалились в мягкий, пружинящий ковёр из многолетней хвои, который под весом тела издавал чавкающий, влажный звук. Лицо её окончательно потеряло человеческий цвет, став серо-зелёным, как речной ил. Губы, потрескавшиеся от жажды и мороза, превратились в рваную рану; при каждом движении они лопались, и соленая, тёплая кровь медленно стекала по подбородку, пачкая воротник. Она привалилась к стволу ели, ощущая, как грубая кора впивается в лопатки, но даже эта боль казалась далёкой. Каждый вдох теперь давался ей с надрывным, булькающим хрипом — лёгкие словно наполнились битым стеклом. Боль в боку окончательно перестала быть просто ощущением; она обрела форму, вес и волю. Она стала полноценной хозяйкой Дашиного тела, хищным паразитом, который диктовал, когда ей сделать шаг, а когда согнуться в беззвучном спазме. Здесь, в этой удушливой тишине, защищённой от всего мира слоями мёртвых веток, Даше на мгновение стало почти спокойно. Страшный, извращённый комфорт этого места манил: просто лечь в эту мягкую, гнилую постель, закрыть глаза и позволить лесу медленно всосать себя, превращая боль в удобрение для этих вековых, безмолвных елей. — Всё, — выдохнула она, оседая на кучу прелой хвои. — Ноги… не идут. — Переночуем здесь, — Неон огляделся. Место было мрачным, похожим на склеп, но ветви защищали от ветра. — Завтра дойдём. Если это место существует, оно никуда не денется. Он сел рядом, снова сжимая в кармане рукоять ножа. Надежда, вспыхнувшая утром, теперь казалась тонкой, гнилой ниткой, которая вот-вот лопнет под тяжестью наступающей декабрьской ночи. И где-то там, в темноте, Ночь, возможно, уже нашло своё «тепло» рядом с чьими-то костями. Даша и Неон забились под разлапистую ель, чьи ветви, отяжелевшие от ледяных игл, опускались до самой земли, создавая тесную, удушливую нору. Внутри пахло старой хвоей и чем-то застойным, как в заброшенном погребе. Неон расстелил на ковре из бурых игл пальто Брайана — тяжелое, черное, до сих пор сохранившее едва уловимый, сладковатый запах чужой смерти и чердачной пыли. Они легли, и тьма тут же придавила их к земле. — Холодно… — выдохнула Даша. Звук её голоса был сухим, как треск ломающейся кости. Неон притянулся к ней, ища тепла всем своим нескладным, тощим телом. Он зарылся лицом в её чёрные волосы, которые пахли гарью, кислым дорожным потом и старой кровью. Для него это был единственный доступный наркотик — запах того, что ещё не остыло. Даша чувствовала, как под пальто его костлявые колени упираются в её бедра, неловко и жалко. Она сама потянулась к нему первой. Это не было желанием — это был спазм. Животный ужас перед тем, что её тело вот-вот превратится в кусок льда, заставил её искать чужие губы. Они встретились в темноте — сухие, потрескавшиеся, со вкусом железной окалины и соли. Поцелуй был болезненным: они просто сталкивались зубами, не умея и не понимая, как это делается, кусая друг друга до новой крови. Неон дышал часто и рвано, как загнанный щенок. Его руки, огрубевшие и грязные, шарили под её одеждой, натыкаясь на липкую, холодную ткань повязки. Даша дернулась, когда его пальцы коснулись края раны — резкая, электрическая боль прошила живот, заставив её выгнуться. Но она не оттолкнула его. Напротив, эта боль была доказательством того, что нервные окончания ещё не отмерли. Всё произошло вязко, неуклюже и почти бесшумно. Грязь и хвоя под пальто впивались в кожу, жесткая кора ели царапала лопатки. Это было похоже на схватку двух утопающих, которые в агонии душат друг друга, пытаясь выбраться на поверхность. Никакой страсти — только трение плоти о плоть, тяжелое сопение и влажные, физиологичные звуки, которые в абсолютной тишине леса казались оглушительными. Даша чувствовала его вес — Неон был легким, почти невесомым, но его кости казались острыми. Каждый толчок отдавался в её ране пульсирующим пламенем, сукровица под бинтами стала горячей. Она кусала губы, глядя в черноту над собой, где сквозь щели в ветвях не было видно ни одной звезды — только бесконечное, равнодушное ничто. Для них двоих, девственников, этот первый раз был лишен сакральности. Это было просто грязное, потное подтверждение их биологического существования. Когда всё закончилось, холод вернулся мгновенно. Он просочился под пальто, облизывая их влажные, остывающие тела ледяным языком. Даша лежала неподвижно, широко открыв глаза. Очки сползли набок, одна дужка впилась в висок, но ей было плевать. По щеке, теряясь в волосах, медленно ползла слеза — горячая дорожка на замерзшем лице. Она не вытирала её. Слеза была такой же частью её выделений сейчас, как пот или кровь. Неон отстранился, его движения были вялыми, опустошенными. Он сел, потянув пальто на себя, и начал дрожащими пальцами копаться в карманах. Достал измятую, вонючую самокрутку, долго чиркал спичкой — вспышка на мгновение выхватила его лицо: худое, с пустыми, выгоревшими глазами и перемазанным грязью лбом. Огонек дрогнул и погас, самокрутка выпала из ослабевших пальцев прямо в снег. — Мы умрем здесь, — сказала Даша. Голос её был ровным, почти будничным, как будто она констатировала погоду. — Знаю, — ответил Неон, глядя в темноту перед собой. Его рука по привычке нырнула в карман и сжала рукоять ножа Сени. Тепло, которое они только что пытались украсть у природы, испарялось. Лес за пределами их еловой норы выжидал, когда они окончательно затихнут, чтобы превратить их в ещё две порции изысканной, замерзшей падали. Тишина в еловой норе была не мирной — она была вакуумной. Она давила на барабанные перепонки, заставляя слышать, как кровь с трудом проталкивается по венам. Холод, на мгновение отступивший перед животным теплом, возвращался с удвоенной силой, пропитывая влажную одежду и заставляя кожу покрываться мертвенной гусиной кожей. Даша не шевелилась. Она смотрела вверх, туда, где еловые лапы сплетались в уродливый, черный узел. Мысли о Ночи теперь не жгли, а тупо ныли, как старый перелом. Она представляла, как Ночь лежит где-то там, в овраге, прижавшись щекой к обледенелой челюсти Родико, и ее тонкие пальцы медленно немеют, превращаясь в стекло. Они не успеют. Даша чувствовала это каждой клеткой своего избитого, изнасилованного обстоятельствами тела. Это физическое подтверждение жизни, которое они только что пытались совершить с Неоном, на деле оказалось лишь короткой конвульсией перед концом. Она чувствовала себя грязной, но не от секса, а от осознания того, что они — всего лишь изысканные трупы, которые еще зачем-то имитируют движение. Рядом Неон, свернувшись калачиком под пальто, дышал рвано, с присвистом. Он не смотрел на Дашу. Его взгляд был прикован к рукоятке ножа, торчащей из кармана. В его голове Сеня снова и снова уходил в огонь, но теперь брат оборачивался. В этом воображаемом взгляде не было жалости — только холодное узнавание. Сеня никогда не узнает, каким стал его «мелкий», какими черными стали его ногти и какой пустой — душа. Брат защищал его, чтобы он остался человеком, а Неон… Неон просто выживал, превращаясь в нескладную тень, умеющую только дрожать и цепляться за чужую боль. Они лежали в этой тесной, пахнущей тленом норе — два сломанных ребенка, которые только что потеряли последнюю кроху невинности, не получив взамен ничего, кроме осознания собственной конечности. Ветер снаружи завыл сильнее, бросая в брезентовую тишину леса пригоршни ледяной крупы. Мир для них сузился до размеров этого красного пальто. Пока под еловыми лапами два изломанных тела пытались согреться остатками чужого тепла, на дне оврага время окончательно сдохло. Ночь лежало на спине, глубоко впечатавшись в податливую, склизкую плоть земли. Над ней не было неба — только серая, колышущаяся муть, похожая на изнанку грязного савана. Оно не чувствовало холода. Холод — это для живых, для тех, у кого в жилах еще течет что-то горячее и бунтующее. В Ночи же давно воцарился абсолютный штиль. Её пальцы, тонкие и белые, как вываренные кости, переплелись с фалангами Родика. Скелет под слоем прелой листвы казался ей более настоящим, чем все те люди, что остались в палатке. От Родика пахло честно — землей, вечностью и полным отсутствием боли. — Ты слышишь, Родик? — беззвучно спрашивало оно. — Они всё еще цепляются. Пытаются согреть друг друга своим жалким, липким теплом. Как черви в банке. Глупые. Лёд — это ведь так спокойно. Оно закрыло глаза. Ей казалось, что оно само потихоньку превращается в корень, в грибницу, в часть этого великого, безразличного леса. Оно было не одно. Оно было дома. И это одиночество было таким густым, что в нём можно было захлебнуться, как в тёплой крови. В лагере же время тянулось, как остывающий жир. Воздух в палатке стал невыносимо кислым — к запаху немытых тел примешивался густой, наваристый дух бульона, который Одесса Мама уже несколько часов варила из остатков Кактуса. Кости, обглоданные до белизны, тихо постукивали о стенки котелка, выбрасывая на поверхность маслянистые, желтоватые круги жира. Одесса сидела, обхватив колени, и тупо смотрела на зажженную свечу, воск которой наплывал на грязный подстаканник уродливыми гроздьями. Ёж в углу нервно обкусывал заусенцы, сдирая кожу до мяса — тихий, раздражающий звук ввинчивался в уши. — Давно их нет, — подал голос Лизард. Его лицо в неверном свете казалось маской из папье-маше. — Даша ранена. Если они заблудятся, лесу понадобится всего пара часов, чтобы их переварить. Раптор, сидевший поодаль, даже не поднял головы. Он методично протирал лезвие своего ножа куском ветоши, и этот ритмичный звук звучал как обратный отсчет. — Даша всегда была слишком шумной, — бросил Раптор, и в его голосе не было ни капли сочувствия, только сухая констатация факта. — Лишний шум притягивает лишнее внимание. Если они сдохнут, в группе станет просто тише. — Ты мразь, Раптор, — беззлобно, по привычке отозвалась Одесса. — Но ты прав. Ночь исчезло, Финрас куда-то увёл Павука... Мы рассыпаемся. Они сидели в этом тесном коконе брезента, боясь признаться себе, что тишина снаружи стала какой-то другой — густой, электрической, пахнущей озоном и жжеными волосами. Никто не заметил, как свеча вдруг вспыхнула ярко-зеленым и тут же погасла, оставив их в полной, липкой темноте.

***

Лес смыкался за их спинами, пережевывая редкий дневной свет, как старый, беззубый хищник. Финрас вел Павук всё дальше во мрак. С каждым шагом земля под ботинками становилась мягче, податливее, издавая влажные, чавкающие звуки. Птицы здесь давно сдохли или улетели; тишина была вакуумной, она давила на барабанные перепонки свинцовым прессом, заставляя слышать собственное пульсирующее, неровное дыхание. Тревога, поначалу царапавшая где-то на периферии сознания Павук, теперь холодным комком свернулась в желудке. — Ты точно туда меня ведешь? — Ее голос дрогнул, разбившись о глухие стволы мертвых сосен. — Мы не заблудимся? — Это совсем недалеко, — сухо, без единой человеческой интонации отозвался Финрас. Он даже не повернул головы, его шаг оставался механически ровным. — Всё будет видно. Павук нахмурилась. Слова прозвучали дико, неуместно. Она огляделась: вокруг громоздились лишь серые, облезлые деревья, чьи ветви тянулись к ним, точно скрюченные от артрита пальцы покойников. Ее мозг — холодный, привыкший к безупречной логике кодов — бился в панике. В ее мире всё можно было структурировать, даже смерть. Но здесь алгоритм давал сбой. — Я тебя не понимаю, — буркнула она, пытаясь облечь свой страх в привычную броню сарказма. — Хотя ты не запутанный скрипт на Perl, чтобы я не могла разгадать твой алгоритм. Шутка вышла жалкой. Деревянной. Ее внутренний компилятор выдавал одну критическую ошибку за другой. Финрас остановился так резко, что Павук едва не влетела ему в спину. Они стояли на небольшой поляне, покрытой пожухлой, слипшейся от ночных заморозков травой. Небо здесь сочилось сквозь редкие кроны серой, больной сукровицей. — Вот это место, — выдохнул он. Павук затравленно огляделась. Пустота. Ничего особенного. Обычная лесная плешь, пахнущая гнилыми кореньями и ржавчиной. — И что в нем такого? Финрас молчал. Он стоял к ней спиной, и в этот момент Павук физически ощутила, как температура вокруг упала. Это был не зимний мороз — это был могильный, вытягивающий душу холод, от которого волоски на руках встали дыбом, а в нос ударил резкий, медный запах застарелой крови. Она инстинктивно дернулась назад, желая развернуться и бежать прочь, но не успела. Финрас обернулся с неестественной, почти змеиной грацией. В его бледных пальцах блеснула рукоять. Нож которым был казнён Кактус. Но теперь металл не просто отражал скудный свет — лезвие пульсировало изнутри мутным, багровым светом, словно кусок раскаленного, сочащегося гноем мяса. — Ты... — только и успела выдохнуть Павук. Воздух застрял в горле колючим ежом. Удар не был красивым. Он был грубым, животным. Финрас всадил лезвие ей под ребра с влажным, тошнотворным хрустом разрываемой плоти. Лезвие вошло глубоко, со скрежетом скользнув по кости. Воздух со свистом вырвался из пробитых легких Павук. Она даже не закричала — просто рухнула лицом в обледенелую грязь, судорожно хватая ртом пустоту, чувствуя, как горячий, липкий поток мгновенно пропитывает одежду и заливает бедро. Финрас грубо, за плечо, перевернул ее на спину. Павук попыталась сфокусировать на нем взгляд, но мир уже расплывался. Вместо глаз у Финраса зияли две влажные, глянцевые каверны, забитые густой чернотой — без единого проблеска белка. И он улыбался. Блаженно, по-детски искренне, глядя на то, как она давится собственной кровью. — Наконец-то, — прошептал он с нежностью, от которой у Павук свело судорогой челюсть. — Последнее жертвоприношение. Он занес мерзко пульсирующий клинок и вонзил его прямо ей в сердце. Грудину пробило с треском ломающихся веток. Павук дико захрипела, густая красная пена пузырями выступила на ее почерневших губах. Логика умерла окончательно. Осталась только первобытная, разрывающая на куски агония. Но сквозь этот гул умирающего сознания она услышала его голос. Финрас читал молитву. Латынь срывалась с его губ не торжественно, а влажно, словно он выплевывал куски сырого мяса; слова заставляли сам воздух вокруг вибрировать мелкой, тошнотворной дрожью. — Левиафан, владыка глубин морских, повелитель древних чудовищ — пусть кровь в моих венах вскипит, и никогда более не будет спокойной и жидкой... Тело Павук выгнулось дугой. Это была уже не просто смерть — что-то чужеродное, раскаленное и злое вливалось в ее мертвеющие вены сквозь рукоять ножа. Мышцы сводило чудовищной судорогой, суставы неестественно выкручивались, треща под кожей. Глаза застлала абсолютная, маслянистая тьма, но слух обострился до предела. Голос Финраса набирал силу, становясь похожим на скрежет двух мельничных жерновов. — Пусть божественная вода напоит и её, и меня, и на своем долгом пути мы никогда не вспомним о жажде. Пусть влага ее поцелуев напоит меня одного — пусть же и кровь её и моя станет нашей общей. Раптор почуял неладное раньше, чем услышал. Запах озона и жженого волоса ударил ему в нос, заставив сорваться с места. Он бесшумно, как голодная гончая, ломился сквозь чащу на источник странного, пульсирующего сквозь кроны света. Лизард, спотыкаясь и задыхаясь, едва поспевал следом. Когда они вывалились из кустов на поляну, всё было кончено. Павук больше не дергалась. Ее тело превратилось в изломанную, окровавленную куклу, вдавленную в грязь. А над ней, раскинув руки, стоял Финрас. Нож, торчащий из груди мертвой девушки, теперь пылал так, что на него было больно смотреть — словно в рану засунули раскаленный добела кусок арматуры. — И пусть шторм настигнет каждого, кто осмелится помешать нам. Будь моей бурной рекою и моей тихой гаванью! Так дай же мне силы! Ave Satanas! Пространство вокруг вдруг сжалось, ударив по ушам невыносимым давлением, а затем резко расширилось. Без звука. Без кинематографичных вспышек. Просто законы физики на этой поляне перестали существовать. Ноги Финраса оторвались от земли. Он медленно поднимался вверх, окутанный густым, багровым сиянием, словно невидимые мясницкие крюки тянули его за ребра в небо. Его тело безвольно и страшно парило в метре над грязью. Черные глаза были закрыты, а на губах, перепачканных чужой кровью, застыла умиротворенная, мертвая улыбка. Тело Финраса больше не принадлежало земле. Оно медленно, толчками, отрывалось от обледенелой грязи, словно невидимые нити тянули его за позвоночник в серое чрево неба. Вокруг него начала уплотняться сфера — не просто свет, а вязкая, дрожащая мембрана из ярких, слепящих лучей, похожих на натянутые нервы самого мироздания. Воздух вокруг него закипел, наполняясь гулом, от которого зубы начинали крошиться, а из ушей Раптора потекла тонкая струйка сукровицы. Финрас возглашал. Это не были слова — это был скрежет литосферных плит, язык высших сущностей, превращающий легкие слушателей в труху. Его лицо застыло в экстазе. Улыбка на губах казалась вырезанной скальпелем. Он знал. Каждой каплей своей вскипающей крови он чувствовал: Оно существует. Он стал доказательством, живым укором для тех ничтожеств, что замерли внизу, впившись мертвыми взглядами в его сияющий, уходящий в зенит силуэт. В какой-то момент реальность не выдержала. Пространство лопнуло с влажным звуком разрываемой плаценты. Финрас оказался в ином «где-то» — там, где небо имело цвет воспаленной плоти, а жёлтый свет умирающих солнц прошивал розовый туман, похожий на взвесь измельченных костей. На его лбу, прямо над переносицей, кожа начала натягиваться и белеть. Раздался резкий, сухой треск — кость расступилась, пропуская нечто чужеродное. Кровь не потекла, она испарялась, превращаясь в золотистый пар. Из рваной щели, обрастая на ходу влажной слизистой и частоколом жестких ресниц, выкатилось новое глазное яблоко. Оно моргнуло, расправляя веко, и огромный, вертикальный зрачок сфокусировался на бесконечности. Это был его мир. Мир, где он больше не был сломленным подростком. Он был Богом. — Что за дерьмо... — Голос Раптора прозвучал тихо, лишенно всякой веры. В его зрачках отражалось багровое зарево, но в интонации сквозило лишь холодное, хирургическое удивление. Финрас посмотрел вниз. Оттуда, из своего нового величия, Раптор и Лизард казались ему копошащимися в навозе насекомыми, чьи жизни весили меньше, чем пыль на его подошвах. Он не стал тратить на них слова. Он просто стал светом. Красные лучи, острые, как бритвы, ударили из его тела, выжигая сетчатку одноклассников, превращая лес в пульсирующую кровавую рану. Когда Лизард и Раптор, скуля от боли, смогли протереть воспаленные глаза, поляна была пуста. Новый бог ушел, оставив после себя лишь тишину и труп Павука. Красный свет еще долго пульсировал под веками Раптора и Лизарда, впиваясь в глазные яблоки раскаленными иглами. Когда они, наконец, смогли разлепить веки, мир вокруг казался выцветшим, серым, словно залитым дешевым формалином. Воздух звенел от избыточного озона и тошнотворного, едкого запаха паленой шерсти и горелого мяса. Лизард стоял на коленях, медленно раскачиваясь взад-вперед. Его взгляд был не просто «разбитым» — он был пустым, как выпотрошенная консервная банка. Струйка вязкой, мутной слюны медленно тянулась от его подбородка к грязной коряге, соединяя человека с лесом тонким слизистым мостиком. — Знаешь, Раптор... — голос Лизарда был едва слышным, сухим шелестом насекомых в пустой коробке. — Я ведь думал, что безумие — это когда ты один. А это... это просто коллективный глюк. Смертью больше, богом меньше. Лес всё равно сожрет всех. Какая разница, улетишь ты или сгниешь... Раптор не ответил. Он судорожно, с хрипом вдохнул едкий дым, и его вывернуло желчью прямо на обледенелую хвою. Его выжженная циничность дала глубокую трещину: руки мелко дрожали, а в ушах всё еще стоял тот величественный скрежет «высшего языка». Но он заставил себя смотреть вниз. Туда, где лежало то, что осталось от Павука. — Это... славно, — выдавил Раптор сквозь стиснутые зубы. Он вцепился в эту фразу как в спасательный круг, пытаясь вернуть миру его привычную, жестокую простоту. — Слышишь, Лизард? Это славно. Нам не нужно искать виноватых. Бог сам показал нам дорогу. Он шагнул к телу и лениво, почти брезгливо толкнул его носком ботинка. Труп Павука выглядел изысканно-уродливо. Ритуал не просто убил её — он выпил её изнутри. Кожа на лице натянулась так сильно, что лопнула в нескольких местах, обнажая десны в вечном, застывшем оскале. Её черная футболка превратилась в обугленную корку, вплавленную в грудную клетку. В центре груди, там, где Финрас провернул клинок, зияла каверна. Это была не просто рана — края плоти были оплавлены, они пахли не кровью, а чем-то химическим, едким, как сгоревшие платы материнской платы, которые она так любила. Из этой дыры, точно из бездонного черного рта, всё еще струился тонкий, сизый дымок. Живот был вспорот, и часть внутренностей, ставших от жара багрово-черными, вывалилась в грязь, перемешиваясь с мерзлой хвоей и инеем. — Хватит пускать сопли на небо, Лизард, — Раптор обернулся, и в его воспаленных глазах блеснул стальной холод мясника. — Бога там больше нет, осталась только радиация и тишина. Давай, бери её за ноги. Заберем это мясо в лагерь. Нужно успеть, пока оно окончательно не задубело и не пропиталось лесной сыростью. Одесса Мама заждалась. Лизард задрожал, глядя на то, как Раптор по-хозяйски примеривается к трупу. Образ Финраса, парящего в небе, в его сознании уже начал затираться, вытесняемый более насущным, физиологическим ужасом — весом мертвого тела подруги и предвкушением их общего, кровавого «ужина». — Ты... ты просто кусок льда, Раптор, — прошептал Лизард, но голос его уже не спорил. Он подчинялся. — Ладно. Пошли. Всё равно здесь больше нечем дышать. На поляне воцарилась тишина. На трупе Павука, кроме ожогов и черной дыры в сердце, не осталось ничего божественного — только остывающее мясо, которое лес уже начал медленно, по-хозяйски принимать в свои объятия.

***

Тьма под еловыми лапами стала совсем плотной, почти осязаемой. Пальто Брайана, тяжелое и влажное, придавило их к колючей подстилке, как могильная плита. Неон чувствовал, как Даша мелко дрожит — не от холода, а от той высокой, звонкой ноты боли, что вибрировала в её теле. — Қол… — её шепот был едва слышным, сухим, как треск старой бумаги. — Это рука, Неон. Запомни. Неон прижался щекой к её виску, вдыхая запах пота, гари и чего-то сладковато-гнилостного, что сочилось из-под её повязок. Его разум тупел от истощения. — Қол... — повторил он, и его голос сорвался. — Прикольный у вас язык. Звучит так, будто это шутит Гальцен. Даша не улыбнулась. Она лишь судорожно втянула воздух, и этот звук напомнил Неону хлюпанье воды в пробитой лодке. — Глупости… — выдохнула она. — Хватит болтать. Давай… давай просто закроем глаза. Если я не проснусь, Неон… сохрани пальто. Оно красное. Самое яркое, что у нас осталось. Оно выглядит как кровь, но под ним… под ним всё еще теплится жизнь. Наша жизнь. Она назвала себя «ақымақ» — глупой. Но это слово утонуло в тяжелом, вязком сне, который накрыл их обоих. Они не нашли Ночь, но Ночь сама уже давно растворилась в этом лесу, став его частью. А тем временем на краю холма время окончательно свернулось в петлю. Ночь сидело, вцепившись тонкими пальцами в обледенелые ребра Родика. Скелет был её единственным слушателем, чистым и честным в своем безмолвии. — Что ты шепчешь, Родик? — Ночь прислонилось лбом к холодному черепу. — Опять хочешь послушать про замок? Глупый... Там не было принцесс. Там была только пыль и воровство. Оно прикрыло глаза, и перед внутренним взором всплыли серые стены Румынии. Настоящий замок, в котором пахло плесенью и старым страхом. Родители, эти обнищавшие тени в шелках, сдавали половину своего наследия случайным людям, чтобы просто иметь возможность купить хлеб и вино. — Они говорили арендаторам, что в замке призраки, — прошипело Ночь, и в её голосе прорезались нотки безумия. — А это были просто мои родители, которые воровали у гостей серебряные ложки по ночам. Нищета — это самый грязный вид безумия, Родик. Когда замок отобрали, я стало для них просто лишним ртом. Обузой. Грязной девчонкой, которую можно сбагрить Рику, как мешок гнилой картошки. Оно до хруста сжало фаланги скелета. — Я ненавижу то имя, которое они мне дали. Соня… звучит так мягко, так по-человечески. Сони больше нет. Она сдохла в том замке, когда его двери захлопнулись за моей спиной. Теперь есть только Ночь. Оно — холодное, пустое и вечное. Ночь замолчало, прислушиваясь к вою ветра. Где-то там, в серой хмари, Даша звала его, искала, тратила остатки своего жалкого тепла. — Думаешь, она действительно ищет меня? — Оно горько усмехнулось, и этот звук был похож на хруст кости под сапогом. — Ей плевать. После стольких смертей я для неё — просто ещё одна запись в списке пропавших. А здесь... здесь меня хотя бы не съедят. Пока я обнимаю тебя, Родик, лес думает, что я уже часть земли.

***

Неон приоткрыл глаза, но вместо ледяных еловых лап над ним нависла низкая, рассохшаяся крыша. Он не сразу понял, что это за место, пока в нос не ударил запах, который невозможно забыть: густая смесь старой пыли, крысиного помета, дешевого табака и человеческой мочи. Чердак. Тот самый, где он прятался от тяжелых, пьяных шагов отца. Здесь было душно и темно. Мох на стенах больше не казался растением — он пульсировал серо-зелеными язвами, выпуская в воздух облака едких спор, от которых легкие Неона начали гореть, словно в них залили кислоту. В углах копошилась тьма, густая, как деготь. За дверью раздался скрежет. Звук был сухим, металлическим, напоминающим скрежет колес поезда по ржавым рельсам. Неон рванулся к выходу, но дверь стояла намертво. Он вцепился в ручку, сдирая ногти о занозистое дерево, которое на ощупь было горячим и липким, как воспаленная кожа. А затем пришел Голос. — И-и-изы-ы-ы-сканный... соста-а-ав... — пророкотало где-то в самом фундаменте дома. Звук не шел из горла. Он вибрировал в зубах Неона, просачивался сквозь щели в полу вместе с запахом вокзальной гари и гнилой плоти. Это был голос самой смерти, у которой во рту скопилась густая, горькая слюна. Голос повторял одно и то же слово, искажая его, превращая в ритмичное, влажное хлюпанье: — При-и-и-еха-а-али... при-и-и-еха-а-али... Для Неона это был вопль бездны. — Финрас, это опять твои шуточки? — Неон прижался потной спиной к двери, чувствуя, как она содрогается от этого жуткого хрипа. — Нихрена не смешно! Выходи! Из-за горы прогнивших коробок медленно выплыл силуэт. Неон зажмурился, но когда открыл глаза, крик застрял в его горле комом ржавчины. — С-с-сеня?.. — голос Неона превратился в жалкий писк. — Н-но ты же… Перед ним стояло то, что когда-то было его братом. Левой руки не было — на её месте из обрывка плеча торчала обглоданная, почерневшая кость, с которой всё еще капал густой, темный жир. Правая рука, обугленная до состояния хрупкого угля, была лишена нескольких пальцев; кожа на ней вздулась пузырями, в которых копошилось что-то живое. Сквозь огромные, рваные дыры в животе можно было рассмотреть позвоночник, маслянисто поблескивающий в полумраке, и ссохшиеся, покрытые черной сажей органы. Сеня не шевелил губами, когда заговорил. Его голос был влажным, булькающим, словно он захлебывался собственной рвотой. — Ты не помнишь это место, мелкий? — Он указал обрубком на окно. — Посмотри... Это твой последний приход. Неон посмотрел на мутное стекло. Там, за окном, не было леса. Там был бесконечный, залитый неоновым светом перрон, по которому бродили тени без лиц. — Я вспомнил… — выдохнул Неон, чувствуя, как по щекам ползут горячие слезы, смешиваясь с вокзальной пылью. — Но почему здесь так воняет? Сеня ничего не ответил. Он молниеносно, со скоростью броска гадюки, оказался вплотную к Неону. Его обгоревшие, пахнущие кострищем губы прижались к самому уху парня. Хватка его костлявых пальцев была стальной. — ПРИЕХАЛИ! — закричал он прямо в мозг Неону, и этот крик превратился в надрывный, захлебывающийся кашель. — КОНЕЧНАЯ, МЕЛКИЙ! ВЫМЕТАЙСЯ! Неон рванулся, чувствуя, как его бьют по лицу. Жестко. Больно. — Неон! Слышишь? Проснись, ты же нас выдашь! — Голос Даши прорвал пелену кошмара. Неон подскочил, едва не выбив ей зубы. Его лицо было мокрым от слез и липкого пота. Лес вокруг дышал холодом, еловые лапы плакали инеем на красное пальто Брайана, которое в тусклом свете казалось просто огромной лужей крови. Во рту всё еще стоял отчетливый, металлический вкус гари. — Сеня... — прошептал он, оглядываясь. — Он сказал... что мы приехали. Даша притянула его к себе, зарываясь пальцами в его спутанные, пахнущие гарью волосы. Её объятия были слабыми, в них не было страсти — только животный поиск тепла. — Всё хорошо... — прошептала она, и её голос дрогнул, как надломленная ветка. — Это всего лишь сон, Неон. Смерть Сени… она не здесь. Она осталась там, в дыму. Они шли полдня. Лес стал гуще, стволы елей превратились в частокол, заляпанный черной смолой, похожей на запекшуюся кровь. Даша шла впереди, пошатываясь; её движения были рваными. Когда она поняла, что они ходят кругами, силы просто вытекли из неё вместе с липким потом. Она рухнула в серую, обмороженную траву, раскинув руки — хрупкая черная звезда на фоне умирающего мира. — Я не знаю, куда идти... — выдохнула она в пустоту. Неон опустился рядом. Холод земли мгновенно просочился сквозь одежду, облизывая позвоночник ледяным языком. — Шикарно, — выплюнул он. — Сдохнем здесь. Вместе. Зато не по частям в котелке Одессы. Даша посмотрела на него. Её глаза под очками казались огромными, полными мутной воды. — В смысле «сдохнем»? Я не хочу, Неон... Я еще чувствую, как бьется сердце. — Все мы обречены, Даш. Лес — это просто большая очередь в морг. Мы в самом начале. — Почему ты стал таким... мертвым? — Она посмотрела вверх. Небо над ними было вызывающе голубым, чистым и холодным, как стекло. Оно смотрело на них немигающим взглядом бога, которому всё равно, кто кого ест внизу. — Сеня заставил... — Неон прикрыл глаза. — Он сказал, что мы приехали. Что это конечная. — Милый... — Даша нашла его руку. Её ладонь была горячей от лихорадки. — Ты должен отпустить его. Ему там... тепло. Ему больше не больно. А нам еще нужно дышать. Пока лес позволяет. Тишина, накрывшая их, была тяжелой, как ватное одеяло. Но вдруг её разрезал шорох. В кустах калины, чьи ягоды выглядели как капли свежей крови, началось копошение. Неон вскочил, его сердце забилось в горле. Он выхватил самодельный нож — костяная рукоять, выточенная Сеней, привычно легла в ладонь. — Кто здесь?! — крикнул он, чувствуя, как голова начинает кружиться. Из тени веток, подрагивая носом, выскочило существо. Это был заяц. Но в его облике было что-то глубоко неправильное, тошнотворное. У него не было одного уха, а шерсть имела неестественный, ядовито-синий оттенок, словно его окунули в чернила. — Просто заяц... — выдохнул Неон, но его голос не звучал уверенно. Синий цвет резал глаза. — Он странный, Неон... — прошептала Даша, пятясь назад. — Он пахнет... лекарствами. — Даша?.. — Неон обернулся, и это движение показалось ему бесконечно долгим, словно он поворачивал голову в густом, ледяном сиропе. Там, где секунду назад стояла она, теперь зияла пустота. Но это не было просто отсутствием человека. Воздух в этом месте словно выкачали, оставив после себя лишь дрожащее марево и липкий, приторный запах озона. Голубое небо над головой на мгновение мигнуло, как неисправная лампа в привокзальном туалете, и мир начал стремительно схлопываться. Свет уходил, сжимаясь в крошечную, пульсирующую точку, похожую на сужающийся зрачок чудовища. — ДАША! — Его собственный крик показался ему чужим, ватным, застрявшим в гортани комом ржавчины. Он не услышал шагов. Он почувствовал тень. Тяжелую, пахнущую старым железом и немытым телом. Удар пришел не из пространства, а из самой темноты. Неон не сразу понял, что произошло. Сначала был звук — сухой, отчетливый хруст, будто кто-то с силой наступил на охапку промерзших веток. Только через секунду до мозга дошло: это лопнули его собственные позвонки. Боль не обожгла — она накрыла его ледяной волной, выбивая из легких остатки кислорода. Он рухнул в грязь. Земля, перемешанная с инеем, набилась в открытый рот, соленая и горькая. Он чувствовал, как по почкам бьет что-то тяжелое, тупое — сапог, чей протектор впечатывался в плоть, как клеймо. Сознание вспыхнуло багровым, в глазах лопнули сосуды, заливая мир красной пеленой. Над ним, где-то в недосягаемой высоте, прозвучал голос. Сухой, лишенный эмоций, как шелест опавшей листвы, но тяжелый, как приговор: — Забираем мясо. Оно еще теплое. Мир окончательно погас, оставив Неона в бездонном, липком ничто, где всё еще эхом отдавался хруст его костей.

***

На поляне, где только что рвались законы физики, осталась лишь серая, выцветшая реальность. В центре этого неуютного круга, вдавленная в промёрзшую грязь, лежала Павук. Она больше не была гением алгоритмов — теперь она была просто сложной органической массой, которая медленно остывала, отдавая лесу последнее, ненужное тепло. Одесса Мама, Раптор, Ёж и Лизард стояли над ней плотным кольцом. Воздух между ними застыл, пропитанный запахом озона, палёной шерсти и тем специфическим металлическим душком, который всегда сопровождает свежее вскрытие. Одесса Мама опустилась на одно колено. Её некогда белое платье, теперь больше похожее на половую тряпку, чавкнуло, впитывая лесную жижу. Будущий врач, она смотрела на Павук не с жалостью, а с какой-то тупой, профессиональной дотошностью. Она протянула руку и коснулась края раны на спине. — Хм… — звук вышел сухим, как треск ломающегося ногтя. — Это самое странное убийство из всех, что мы видели. Посмотрите на края… Она указала на рваное отверстие в области сердца. Кожа там не просто разошлась под лезвием — она была опалена, подвернута внутрь, словно нож Финраса был раскален добела. Никаких потеков, никакой привычной фонтанирующей крови. Только запекшаяся, черная корка. — И не говори, — Лизард судорожно сглотнул, и звук его кадыка в тишине прозвучал как удар по кости. Он не смотрел в лицо Павук, его взгляд метался по её скрюченным пальцам. — Явно что-то здесь не чисто. Есть же причина… Лес не убивает так… чисто. Тут была какая-то… логика? — Логика была в башке у Финраса, — Раптор стоял, скрестив руки на груди. Его лицо было бледной, непроницаемой маской, в которой из живого остались только глаза — два темных, расчетливых бурава. — Он всегда был обычным фанатиком. Просто раньше он молился в одну сторону, а теперь — в другую. Слишком много читал, слишком долго пялился в пустоту. Вот Сатана ему и подмигнул. Или что-то на него похожее. — Так подождите, — Одесса Мама подняла на него пустые глаза. — Он же вроде как православным был? Крестик носил, бормотал что-то про смирение… — Да, — Лизард закивал. — Мне он тоже об этом заикался. Мол, испытания нам даны, всё такое. Кратко, но уверенно. Раптор криво усмехнулся. В этой ухмылке не было веселья — только горькая желчь. — Всё просто: он сошел с ума. А когда мозг превращается в кашу, в нём заводится всякая дрянь. Неудивительно для такого, как он. Я не знаю, кем бы стал я, если бы мои предки до тринадцати лет вдалбливали мне в череп, что Бог — это круто, а потом их прямо у меня на глазах выпотрошили нарики за то, что они не захотели скинуть цену на какой-то сраный товар. Весь его мир лопнул в один день. Хорошо, что Рико подобрал этого бедолагу тогда, иначе он бы сгнил в дурке еще раньше. Раптор сплюнул. Слюна была густой и серой. — И что… думаешь, он уже не вернётся? — спросил Лизард, опасливо озираясь на верхушки сосен, которые всё еще казались слишком черными. — В этом аду никто не уходит насовсем, — Раптор посмотрел на то место, где Финрас оторвался от земли. — Я не знаю, что нам предстоит еще увидеть, но мы с ним встретимся. У богов и монстров всегда есть незаконченные дела к мясу. Он перевел взгляд на тело Павук. В его голове уже щелкали костяшки счетов — вес, объем, количество порций. — А пока… Ёж, Лизард, берите её. Положите куда-нибудь, где не так сыро. В сарай или к камням. Она нам еще пригодится. Лизард и Ёж переглянулись. Ёж, который после смерти Мери вообще перестал подавать признаки жизни, кроме механического дыхания, просто подошел и схватил труп за щиколотки. Его пальцы равнодушно впились в холодную плоть. Лизард, помедлив секунду, взялся за плечи. Им уже было нормально таскать трупы своих друзей. Это стало такой же рутиной, как сбор хвороста или попытки не сдохнуть от холода. Но даже сквозь этот панцирь безразличия Лизард чувствовал странную тяжесть Павук. Она казалась неестественно плотной, словно внутри неё вместо органов теперь был свинец или застывший воск. Они тащили её по грязи, и голова Павук мерно билась о кочки, оставляя за собой неглубокую борозду. Волосы забивались травой, а широко открытые, остекленевшие глаза продолжали сканировать равнодушное небо, пытаясь найти там те алгоритмы, которые её подвели. Это было бесконечно странно. Бесконечно мертво. И очень буднично.

***

Неон пришел в себя от ледяного укуса камня, который впивался в голую спину. Голова гудела, во рту пересохло, а на языке пульсировал отчетливый вкус меди и собственной крови. Он резко открыл глаза. Подвал. Стены из грубого, сырого камня, заляпанные бурыми, давно засохшими пятнами, которые складывались в уродливые узоры. С потолка капала вода, отмеряя секунды. В углах тускло блестели ржавые хирургические пилы, крюки и цепи — арсенал мясника. Неон дернулся. Его руки и ноги были растянуты и намертво притянуты к тяжелому железному столу толстыми, грубыми веревками. Паника ударила в голову раскаленным молотом. «Это конец», — пронеслась первая мысль. Но тут же её вытеснила другая: «Даша». Где она? Он должен её найти. Неон стиснул зубы и напряг мышцы. Веревка на правом запястье впилась в кожу, но левая… Левая вдруг чуть поддалась! Узел был завязан наспех, в нём оставался зазор в пару сантиметров. Сердце Неона забилось так яростно, что, казалось, сейчас пробьет ребра. Надежда. Горячая, безумная надежда захлестнула его. Если он вывернет кисть, если сломает себе большой палец — он сможет вытащить руку. А потом развяжет остальные. У него есть шанс! Он забился на столе, как пойманная рыба. Кожа на левом запястье лопнула, кровь сделала веревку скользкой. Боль была адской, сустав уже начал хрустеть, выходя из сумки, но Неон улыбался, глотая слезы. — Давай… ну же! Ну! — шипел он сквозь плотно сжатые зубы, чувствуя, как кисть медленно, миллиметр за миллиметром, протискивается сквозь петлю. Ещё чуть-чуть. Ещё одно усилие, и он свободен. Он спасет Дашу, он выведет их отсюда… Тяжелый металлический скрежет разрезал тишину подвала. Дверь со стоном отворилась. Неон замер, тяжело и хрипло дыша. Его левая рука была почти свободна, кровь стекала по пальцам, но он не успел. В комнату бесшумно, как призрак, скользнул пепельноволосый Ворст. Его лицо было стерильно-пустым, глаза — две стеклянные пуговицы. Следом за ним, играя ключами, вошла Саша. На её губах блуждала ленивая, предвкушающая улыбка. — Эй! Вы кто такие?! Где Даша?! — голос Неона сорвался на визг. Он снова отчаянно рванул руку, надеясь вырваться прямо сейчас. Саша заметила это движение. Её улыбка стала шире. Она неторопливо подошла к столу, посмотрела на окровавленное запястье Неона и, достав из кармана толстый кожаный ремень, одним резким движением намертво перетянула его левую руку, приковав её к железному кольцу стола. Хрустнули кости. Надежда Неона издохла в ту же секунду, сменившись первобытным, парализующим ужасом. Неон задрожал. Животный страх сковал низ живота, и он почувствовал, как по бедрам, прямо на холодный железный стол, потекла теплая моча. — Перестаньте… прошу! Что вам нужно? Не убивайте меня! — слезы брызнули из его глаз, смешиваясь с грязью на лице. Ворст не обратил на его скулеж ни малейшего внимания. Он молча нагнулся и вытащил из-под стола тяжелый, черный железный ящик. Из щелей ящика уже пробивалось тусклое, пульсирующее оранжевое свечение. Взяв массивные кузнечные клещи, Ворст откинул крышку. Волну жара Неон почувствовал не кожей — он почувствовал её костями. Воздух в подвале мгновенно пересох, превратившись в раскаленную, колючую взвесь, которую было больно вдыхать. Каждый вдох обжигал гортань, оставляя во рту привкус сухой ржавчины и паленой шерсти — это начали тлеть волоски на его собственных руках, еще до прикосновения металла. Внутри ящика, на слое антрацитово-черных углей, лежали они. Железные шары. Они не просто светились — они дышали яростью. Раскаленные добела, переходящие в слепящий, желтовато-красный цвет, сферы казались живыми, пульсирующими опухолями, которые жаждали сожрать его плоть. Свет от них был таким агрессивным, что Неон видел сквозь закрытые веки сетку своих сосудов. Ворст медленно, с тошнотворной неторопливостью, погрузил щипцы в ящик. Раздался сухой, металлический лязг, и Неон почувствовал, как его мозг начинает плавиться от одного этого звука. Пепельный мальчик вытянул первый шар. Железо запело. Тонкий, едва уловимый свист раскаленного металла в холодном воздухе подвала ввинчивался в уши, как сверло. Неон смотрел на этот матовый, дрожащий от жара бок сферы и видел, как над ним колышется марево. Расстояние в метр сократилось до полуметра. Воздух между Неоном и шаром стал плотным, как масло. Кожа на груди парня начала неестественно натягиваться, белеть и лопаться микроскопическими трещинами, не выдерживая лучистой энергии. Он чувствовал, как закипает пот в порах, превращаясь в пузырьки пара. Это было самое страшное — ожидание. Секунда растянулась в вечность. Неон видел каждую зазубрину на клещах, видел абсолютно спокойное, мертвое лицо Ворста. Он знал: сейчас его мир сожмется до одной точки боли. Его тело уже «кричало», рецепторы захлебывались сигналом о гибели, хотя контакта еще не было. Шар замер в сантиметре от его кожи. Неон почувствовал запах собственной готовящейся плоти — приторный, тошнотворный дух, который бывает в мясных лавках в самый зной. Его сердце сделало последний, судорожный толчок, пытаясь вырваться из ребер и убежать от этого неминуемого, сияющего ада. — Нет… — выдохнул он, и его слюна мгновенно испарилась на губах. А затем Ворст опустил руку. В этот момент за спинами Ворста и Саши выросла огромная, подавляющая фигура. Маньяк. Одной рукой он безвольно волок за волосы Дашу. Девушка была избита: её очки исчезли, один глаз заплыл багровой гематомой, из разбитых губ капала кровь. Увидев Неона на столе, она закричала — сорванным, нечеловеческим голосом. От этого крика душа Неона разорвалась на части еще до того, как его тело коснулся металл. — Прошу… — прохрипел Неон, захлебываясь слезами. — Отпустите её… Делайте со мной что хотите, только не трогайте Дашу! Я всё сделаю! Маньяк глухо, утробно засмеялся из-под маски. Он грубо дернул Дашу за волосы, заставляя её поднять голову и смотреть на стол. Ворст сжал клещами первый шар. Железо злобно зашипело. Не меняя выражения лица, пепельный мальчик поднес раскаленную сферу к правой руке Неона и медленно, с садистской аккуратностью, опустил её на бицепс. Звук, с которым шар коснулся плоти, был похож на шкварчание огромного куска сала на раскаленной сковороде. В ту же секунду подвал заволокло густым, сизым дымом. Запах был невыносимым: приторная, тошнотворная вонь горящих волос, плавящейся кожи и закипающего жира. Кожа Неона мгновенно почернела, лопнула, и шар начал проваливаться в мышцу, прожигая её до самой кости. Неон не кричал. Его рот широко распахнулся, челюсти едва не вывихнулись от напряжения, но из горла вырывался лишь сиплый, влажный хрип. Глаза закатились, вены на шее вздулись так, что, казалось, сейчас лопнут. — Хм, как думаете, может и вправду отпустить её, а? — с издевкой протянула Саша, наблюдая, как правая рука Неона превращается в дымящееся, обугленное месиво, похожее на оплавленный воск. Маньяк и Саша разразились хохотом. Даша билась в руках убийцы, рыдая и срывая ногти, пытаясь вырваться к Неону. Её моральная боль в эти секунды была страшнее любого железа. У Неона был высокий болевой порог — проклятие, которое не дало ему потерять сознание. Он чувствовал всё. Каждый обнаженный нерв, каждую кипящую каплю своей крови. Саша перехватила клещи. Вытащила второй шар. — Теперь левая, — ласково шепнула она и положила раскаленную сферу на предплечье. Снова шипение. Снова дикий, невыносимый смрад. Плоть плавилась, сползая с костей серыми, желеобразными ошметками. Пальцы Неона на обеих руках скрючились, как лапы мертвого паука, и замерли. Ворст взял третью сферу. Самую большую, пульсирующую адским жаром. Он подошел к груди Неона. Там, на грязной футболке, было нарисовано солнце. Ворст опустил шар прямо в центр этого рисунка. Синтетическая ткань вспыхнула мгновенно, вплавляясь в грудину вместе с металлом. Но Ворст не оставил шар лежать. Он нажал на клещи и начал катать раскаленную сферу по груди и животу Неона. Грудная клетка затрещала от перепада температур. Шар прожигал плоть, как горячий нож сливочное масло, оставляя за собой глубокую, дымящуюся борозду. Кожа, жир, мышцы — всё это превращалось в кипящую, багровую лужу. Когда шар дошел до живота, он прожег брюшину насквозь. С мерзким влажным звуком наружу вывалились дымящиеся, обугленные края кишечника. — Ну что? — с легкой, искренней улыбкой спросил Ворст, глядя в вытекающие от боли глаза Неона. — Приятно? Неон уже не был человеком. Он был куском плавящегося, агонизирующего мяса, привязанным к столу. Органы внутри него кипели, грудь представляла собой сквозную рану, залитую жидким жиром и кровью. Но сердце, проклятое, сильное сердце, всё еще гнало кровь, заставляя его находиться в сознании на самой границе между жизнью и абсолютным ничто. Он не мог ни говорить, ни двигаться. Только смотреть сквозь мутную пелену на плачущую Дашу. Саша вздохнула, словно ей наскучило это представление. — Финал, — сказала она, вытаскивая из ящика последний, самый яркий шар. Неон не мог закрыть рот — его мышцы лица спазмировало в вечном, застывшем крике. Саша подошла к его голове и просто разжала клещи, сбросив раскаленный кусок металла прямо в его открытую, налитую кровью пасть. Влага во рту испарилась за долю секунды. Язык превратился в пепел. Шар с глухим хрустом прожег нёбо, уходя глубоко в носоглотку. Температура внутри черепа стала критической. Раздался глухой хлопок — спинномозговая жидкость и кровь закипели. Сквозь глазницы и уши Неона ударили струи горячего пара вперемешку с мозговой слизью. Шейные позвонки, пережженные изнутри дотла, не выдержали. С тошнотворным влажным шлепком голова Неона отделилась от тела и покатилась по каменному полу прямо к ногам Даши, оставляя за собой дымящийся, черный след. На железном столе остался лежать лишь изуродованный, лишенный головы кусок плоти. Расплавленный жир и сожженная кожа застывали, делая остатки Неона похожими на уродливую, оплывшую восковую свечу, которую кто-то забыл потушить в аду.