Кровью на снегу

Дети, внимание, тише смех. Я голос тьмы, я создан болью И кое-что принес для всех, Из груди вырвав это с кровью. И с этим сердцем властен я Прийти в ночи, закрыв вам веки. Я буду петь для вас, друзья, Пока на небе ярко светит Сердца свет.

Прибыли. Олег поправил воротник шинели и вышел из кибитки, тут же по щиколотку проваливаясь в рыхлый снег, ровным слоем покрывающий весь двор. Видимо, метель, что задержала их в пути несколько часов назад, не обошла стороной и деревню. Мальчишка-форейтор уже спешился и сейчас, растирая наверняка болевшие от холода руки, медленно брел к багажу, намереваясь помогать снимать тяжелый сундук. Олег нахмурился, видя, как словно бы нехотя идут к кибитке дворовые мужики. Совсем их распустил дядька Николай, совсем распустил. – Федька! – крикнул Олег, все же вспомнив имя форейтора. – Брысь на кухню греться. И вели, чтобы мне ужин подали. Баня истоплена? Федька чуть на землю не рухнул – так низко в порыве благодарности поклонился – и, чуть подволакивая ноги, побрел в сторону дома. А оттуда к Олегу уже спешил старик Игнатыч. Наверное, единственный человек, которого Олег был рад здесь видеть. За прошедшие пять лет Игнатыч словно еще больше высох, но спину держал все так же прямо и так же щурил единственный зрячий глаз. – Совсем отощали, барин, – привычно заворчал он, окидывая Олега цепким взглядом. – И как вас эти кровопийцы-то через свои холерные кордоны пропустили? – С нужными бумагами, Игнатыч, пустят и через карантинные кордоны, – возразил Олег и направился в сторону крыльца. Мороз неприятно щипал голую шею и щеки, а ведь было еще даже не Крещение. Свыкся он с теплом на этом проклятом Кавказе – недобро его теперь Москва-матушка встречает, недобро. – Верно говорите, Олег Давидович, – Игнатыч, похрамывая, спешил за ним. – Позвольте доложить, барин. По урожаю… – Похороны когда были? Игнатыч осекся. Олег стоял на крыльце, спиной к двери. Но смотрел он не на Игнатыча. Взгляд Олега скользил по всему двору, озаряемому неровным светом масляных фонарей. Сумерки уже давно наступили, темные и непроглядные, как всегда в первых числах января. Олег только и мог, что рассмотреть широкий двор, высокие ворота в отдалении, уходящую почти невидимую под снегом дорогу и темнеющий лес, сейчас казавшийся таким угрожающе близким. – Когда были похороны? – повторил свой вопрос Олег, переведя взгляд на Игнатыча. Тот, переступив с ноги на ногу, стянул с головы шапку и опустил голову. – Так уж с неделю как отпели и схоронили, – тихо ответил он. – Не дождались вас, барин. Нельзя было. Но Олег лишь с удовлетворением кивнул. Одной проблемой меньше. Заниматься погребением ему хотелось в самую последнюю очередь – и без того проблем будет немерено. Игнатыч же, видя, что Олег не собирается злиться, поспешно продолжил: – Только вот молодой Иван Николаевич здесь: не рискнули мы его обратно в Москву отправлять. При нем гувернер содержится – обучает каждый день. На англицком что-то говорят постоянно. А вот это уже хуже. Сказать честно, Олег и думать забыл про двоюродного младшего брата. Сколько ему? Лет семь или восемь, кажется? Или даже меньше? В памяти Олега он почти не сохранился и существовал там лишь как нелепый сверток в руках у Марьи Ильиничны, второй жены дяди. А Ваня вырос – и остался совсем как Олег, без отца и матери и примерно в том же возрасте. Глупая и несмешная шутка судьбы. – Завтра, – наконец сказал он. – Все завтра. А сейчас – ужин и баню. Игнатыч поспешно закивал. – Готово все, Олег Давидович. Что первым изволите? Порыв ветра швырнул в лицо холодный и колючий снег, поэтому первым Олег изволил все же баню: замерз он намного больше, чем проголодался. А ведь совсем скоро крещенские морозы. Первым делом Олег выставил за дверь неулыбчивого банщика: мыться он предпочитал в одиночестве. Разделся в предбаннике, привычно коснулся шрамов на груди, оставшихся от шрапнели, окатил кипятком полог и улегся, не сдерживая стона наслаждения. Долгая дорога изматывает любого, а дорога, при которой в каждом городке необходимо доказывать свое право на проезд, изматывает вдвойне. Хорошо еще, что дядя так скоропостижно скончался не в Москве, а в имении в губернии. Новость о его смерти настигла Олега на пути в Петербург, точнее, во время его попыток попасть в столицу, куда из-за новых все более сильных вспышек холеры не пускали никого. В помещении сильно пахло мылом и почему-то ельником: березовые веники, заботливо заготовленные еще весной, не имели такого стойкого запаха, как еловые ветки. Олег медленно сел и устало повел плечами. В груди неприятно и тягуче ныло: то ли от старого ранения, то ли от зарождающейся простуды. Он зачерпнул еще воды и одним движением вылил ее на оглушительно зашипевший камень. Шевелиться не хотелось – хотелось раствориться в этом жаре и остаться тут навсегда. Или хотя бы до конца зимы. Олег буквально почувствовал, как тяжелеет голова, а глаза закрываются, поэтому спешно поднялся на ноги и плеснул на лицо холодной водой, силясь прогнать так некстати навалившиеся усталость и сон. Вымылся быстро, всего в двух водах, так же быстро вернулся в дом, в жарко натопленные комнаты. Игнатыч уже побеспокоился об ужине и – вот же умница – доставил все прямо в комнаты. А ведь мог сделать все по правилам и накрыть в столовой, на что у Олега просто не хватило бы сил. На часах едва миновало восемь, когда он допил свой чай (от алкоголя он решительно отказался – не в том настроении и не в том состоянии был), отослал девку с грязной посудой прочь и упал на кровать. Несмотря на усталость тела, сон не шел. Олег давно уже распорядился обо всем, самолично потушил последнюю чадящую свечу около кровати, но еще целую вечность смотрел в темноту потолка. И думал. Думал обо всем и сразу. Известие о смерти дяди настигло его под Петербургом. В памяти Олега отпечатался тот потрепанный конверт, запечатанный фамильным гербом, кривой почерк Игнатыча и чернильная клякса в самом низу страницы, словно капнувшая слеза. Олег не собирался оплакивать смерть дяди – даже столь ужасную, что его настигла. Не после всего произошедшего. Есть вещи, о которых он забыть был просто не в силах. Он медленно сел в кровати, аккуратно опустил ноги на холодный пол и подошел к окну. На небе появилась луна. Олег невольно обнял себя за плечи, подумав о том, какой мороз, должно быть, на улице, если небосвод такой до боли ясный. Даже полная луна не давала достаточно света, поэтому можно было лишь только угадывать и представлять, как там, за небольшим парком, начинается дорога, по которой он ездил столько раз в соседние Горенки. Кулаки сжались сами собой, Олег с трудом выдохнул и с разочарованием отвел взгляд от окна. Интересно, где он сейчас? Тогда, больше пяти лет назад, его спешно отослали в Европу. Кажется, в его любимую Италию или Францию – точно Олег не знал. У него не было даже адреса, на который можно было бы написать, черкнуть хотя бы пару строчек. Что жив, что горцы истинно сумасшедшие, что Кавказ удивительно красив, как и опасен – совсем как он. И получить в ответ известие, оставленное знакомым до боли почерком, столь витиеватым, что иногда можно было бы не разобрать слов. И с обязательной припиской: «Я скучаю, lumière de mon cœur». Олегу не нужно было бы понимать, что там написано. Ему бы хватило знания, что у него все хорошо, что он жив и счастлив. Олег никогда не станет оплакивать дядю, который лишил его такой возможности. *** Утро наступило слишком быстро: казалось, стоило Олегу опять улечься в постель, как в спальне уже вовсю хозяйничал Игнатыч, отдавая распоряжения о завтраке и свежем костюме. Олег сел в кровати и раздраженно отмахнулся от поспешившего к нему мальчишки, сжимающего в руках рубашку. – В чем дело? – хриплым со сна голосом спросил он. Голова была тяжелой и чуть болела. – Приехал кто? – Никак нет, Олег Давидович, – возмутительно бодро ответил Игнатыч и жестом выгнал из спальни всю обслугу. – Вы сами просили разбудить к девяти утра, если не проснетесь. Много дел предстоит. И действительно. Олег устало провел ладонями по лицу и вылез из кровати. Одевался он всегда по-военному быстро, Игнатыч только и успел, что налить ему дымящегося чая и пододвинуть глубокую тарелку с пшенной кашей. – Исправник ждет вас сегодня к обеду, – начал рассказывать Игнатыч. – Бумаги ему нужно с вами подписать какие-то. Вы тогда так спешно с армией уехали, что Николай Аполлонович не успел вам по закону все имущество передать. «Как же, не успел, – невольно подумалось Олегу. – Да старик счастлив был, когда я сам предпочел уехать без шума, чтобы он скандал не поднимал». А Игнатыч между тем продолжал: – С Горенками, конечно, сложнее. Часть принадлежит сейчас купцу Третьякову, да и наследство это для Ивана Николаевича… Олег почувствовал, как воздуха резко перестало хватать. – Горенки? – не своим голосом переспросил он. – Но Горенки принадлежат Разумовским. При чем тут наследство дяди и этот торгаш Третьяков? Игнатыч всплеснул руками. – Вы же не в курсе, барин. Выиграл ваш дядюшка вместе с Третьяковым ту усадьбу года два еще назад. В карты или кости, не могу знать точно. Олег даже ложку отложил и головой потряс, настолько информация казалась ему безумной и неправдоподобной. – Алексей Кириллович проигрался в карты? – переспросил он еще раз. – Да ты никак пьян, Игнатыч, не могло такого случиться. Но Игнатыч ничуть не смутился. – Давно вас, барин, не было. Помер старый граф Разумовский-то, уж несколько лет как. А в карты проигрался сынок его старший, Кирилл Алексеевич. Сергей Алексеевич, конечно, как вернулся, пытался все это оспорить. Пояснял, что братец его старший безумен, что его лечить пытаются. Но толку-то? Подобный долг, он священен. Вот и сидит Сергей Алексеевич в оставшемся от матушки Чернолесово – дуется. Руки Олега дрожали, и он поспешно сжал кулаки. В голове крутилась только одна мысль: что он здесь – совсем близко, всего час езды. Игнатыч, видимо, что-то заметил и добавил уже более тихим голосом: – Не дурите, барин. Не стоит оно того. Олег с трудом поднял голову. Разумеется, Игнатыч просто не мог быть не в курсе событий, что имели место именно здесь пять лет назад. Конечно, Игнатыч по-своему заботился о нем, но… Но он не понимал. Не мог понять всю горечь произошедшего и весь груз прошедших лет. Наверное, он прочел это в глазах Олега. Потому лишь вздохнул и, с трудом поднявшись с кресла, произнес: – Осторожнее будьте, Олег Давидович. Дорога туда лесом идет. А в эту зиму волки просто лютые: даже в деревню днем захаживают. И вышел. А Олег еще с добрую минуту сидел в кресле, пытаясь свыкнуться с этой простой и невыносимо прекрасной мыслью. Сережа был не во Франции. Сережа вернулся, и они увидятся всего лишь через считанные десятки минут. Забытая каша остывала на столе. К чаю же Олег даже не притронулся.