Кровью на снегу

Запах — пугающий, резкий, опасный — ударил в нос, пробрался под кожу, запульсировал в голове, выжигая отвратительное тавро страха на каждой клеточке мозга. Сергей бежал через лес, задыхаясь от ужаса и едкой горелой вони. Ветки хлесткими пощечинами оставляли на лице длинные саднящие полосы, сбитые в кровь ноги уже не чувствовали боли от впивающихся в раны на подошвах мелких камушков и хвойных иголок. Где-то совсем рядом, за спиной, трещали сучья, ломаемые близкой погоней. Зверь настигал его, утробно рыча, тяжело ударяя лапами о мерзлую землю. «Не оборачиваться, только не оборачиваться!» — стучало у него в мозгу с каждым шагом этого безумного гона сквозь мрачный, чужой лес. Сергей резко свернул вправо, продрался сквозь колючие кусты, взлетел отчаянным прыжком над корявым стволом поваленного ночной бурей дерева, и в следующий момент нога встретила под собой пугающую пустоту. Он с обреченным криком полетел на дно оврага, обдирая в кровь руки в безнадежной попытке уцепиться за торчащие по склонам шершавые корни. От удара о землю его на мгновение оглушило, легкие резануло острой болью. Со стоном подтянув колени к груди, Сергей замер на подстилке из жухлой мертвой травы, вслушиваясь в звенящую тишину, всматриваясь вверх, туда, откуда только что упал. Он видел темные скелеты деревьев, нависших над оврагом, словно над раскрытой могилой, тянущие к нему ветви-руки с клочками одежды из потемневших листьев, кусок низкого серого неба, с которого падали прогоревшим пеплом редкие крупные снежинки. В оглушительной тишине он слышал лишь стук своего сердца и собственное рваное дыхание. Что-то склонилось над оврагом, застилая тусклый утренний свет, нестерпимо воняя паленой шерстью. Сергей обреченно поднял глаза и наконец увидел его. …Сергей рывком сел на постели, судорожно прижимая к груди ком смятых пропитанных потом простыней. Взмокшие длинные пряди рыжих волос противно липли ко лбу, сердце неистово колотилось под влажной батистовой тканью рубашки, распахнутой на груди. В детстве этими снами Сергей был обязан полнолунию: они приходили к нему в те ночи, когда на небе появлялся круглый, пугающе яркий лунный диск, и мучили до утра — преследовали, не отпускали. Теперь же они стали еще отчетливей и снились ему почти каждую ночь. Все тело еще трясло мелкой дрожью, когда Сергей, спустив ноги с кровати, коснулся ими ледяного паркета. Камин прогорел за ночь, и остывший воздух, отражаясь от стен спальни, холодил пылающие щеки и влажную от пота кожу на груди. Обрывки страшного сна так живо стояли перед глазами, что он вздрогнул от внезапного скрипа двери, пропустившей в спальню его верного Гаврилу с бордовым стеганым халатом-архалуком в руках. — Барин, проснулись уже? — загудел тот с порога. — Умываться извольте, Сергей Алексеевич. Да халатик-то накиньте, пока я камин истоплю. Зябко нынче, за ночь снега навалило, что перина матушки вашей покойной — царствие ей небесное, Варваре Петровне. Дворовые расчищать уж замучились. Сергей слушал вполуха, словно все еще находясь во власти ночного кошмара, отстраненно следя, как Гаврила наливает воды в умывальник из большого медного кувшина, поднимает пыльные шторы, раскладывает на потертом одеяле ветхое полотенце. — Оставь, я сам, — Сергей нетерпеливо отмахнулся от халата, который Гаврила пытался набросить ему на плечи, и склонился над умывальником. — И одеваться давай. Сюртук, сапоги. Да плащ приготовь. — Куда это вы с утра пораньше, барин? — На прогулку, — отрезал Сергей, вздрагивая от соприкосновения ледяной воды с разгоряченной кожей лица. — Опять вокруг усадьбы отцовской прогуливаться изволите? — с подозрением прищурился Гаврила. — А ежели и изволю, то не твоего ума дело! — Сергей нервно смял полотенце и отшвырнул его в угол мокрым комком. — Да знамо не моего. Только не ездили бы вы один-то через Волчью балку. Нехорошее то место, барин. — Вздор! — тряхнул взлохмаченной рыжей головой Сергей. — Где сейчас хорошее место? — И то правда, барин. Холера вон лютует, сколько народу уж померло от нее, проклятой. Да и совсем житья не стало от зверья этого: в деревнях теперь даже засветло к жилью подходят, не боятся. Ах да, запамятовал, — Гаврила хлопнул себя ладонью по лбу, — к вам исправник наведаться обещался после обеда. — Тогда к обеду и вернусь. Сергей пересек расчищенный уже от снега двор, выехал за ворота имения и, намеренно минуя более короткий путь через деревню, сразу направил Серого в лес по свежему санному следу. Он ехал дорогой, ставшей уже привычной за несколько месяцев, прошедших с его возвращения домой из Франции, где он провел последние пять лет, слушая лекции на автономном факультете Тулузского университета. И пытаясь не сойти с ума от разлуки с ним, не забывая ни на секунду, кому он ею обязан, силясь не потеряться в этой вечной холодной тьме, в которую превратилось его существование без того, кто освещал своим светом его сердце. Сергей тряхнул головой, отгоняя тяжелые воспоминания, и пришпорил Серого. Вскоре лес поредел и закончился пригорком, с которого Горенки было видно отлично. Река огибала обледеневшей дугой усадьбу, за которой стелились укрытые снегом поля. Как и раньше, белели двенадцать колонн парадного входа, тянулись с двух сторон флигели пристроек, а западная колоннада полукругом вела к каскадной лестнице с прудами. Когда-то считалось за честь получить приглашение в Горенки: здесь бывали именитые гости, а уникальный ботанический сад с его оранжереями, заведенный отцом, слыл одним из чудес Москвы. Когда усадьбой владели Долгоруковы, император Петр Алексеевич был в ней частым гостем. И поговаривали, что сама императрица Елизавета Петровна инкогнито навещала здесь своего фаворита Алексея Разумовского, двоюродного деда Сергея. Семейство Разумовских было многочисленным, но несмотря на это Сергей рос в Горенках, чувствуя себя почти сиротой. Его брат и сестры были много старше и успели уже покинуть усадьбу задолго до того, как Сергей вошел в сознательный возраст. Матери, занятой своим блистательным салоном да каруселями, было вечно не до него, отца он видел редко — тот часто отлучался в Петербург по делам службы, и Сергей рос, вверенный заботами нянек, преданного Гаврилы, а потом и гувернера-француза, пока не настала пора отправляться на учебу в Пажеский корпус. И все же с Горенками были связаны самые светлые в жизни Сергея воспоминания. Потому что здесь с ним рядом часто был он… Сергей горько усмехнулся: какие шутки иногда любит выкинуть судьба — ведь граф Разумовский, рассудив, что дочери его устроены достаточно, завещал Горенки своим сыновьям, чтобы те продолжили здесь славную династию. И теперь Сергей, последний по мужской линии Разумовских и единственный после смерти своего старшего брата законный наследник усадьбы, смотрел на то, что осталось от ее былого великолепия, которое больше ему не принадлежало — распроданное, промотанное, украденное. Сергей смотрел, как мимо одноэтажных кордегардий сновали по подъездной аллее тяжелые подводы, груженые тканями и сырьем для плавки. Чадила труба литейного заводика, выстроенного прямо в парке на месте столь любимой отцом липовой аллеи, от которой теперь не осталось даже деревца. Дым сизой пеленой висел в низине, накрывая усадьбу, горелый запах, казалось, насквозь пропитал морозный воздух, свисающие над дорогой еловые лапы и даже свежевыпавший снег. Ткацкие станки, говорят, установили прямо в бывших графских покоях, пробив потолки, а пруды, загрязненные фабричными отходами, медленно высыхали. Сергей смотрел на свой оскверненный дом, и гнев застилал ему глаза, а руки так сжимали поводья Серого, что пальцы чувствовали тугое плетение сыромятной кожи даже сквозь толстую ткань перчаток. Быстро же здесь оправились от недавней гибели одного самозваного хозяина и теперь, похоже, очень усердно работали на другого. Сергей резко развернул Серого и поехал обратно к Чернолесово. Это крошечное приходящее в упадок имение, оставшееся от матери, было всем, чем он теперь владел. Об этом он узнал, едва вернувшись домой: что дома у него больше нет. Сергей въехал во двор и тут же увидел Гаврилу, который, подобрав полы овчинного тулупа, бежал к нему по снегу, спотыкаясь о подмерзшие борозды от санных полозьев. — Барин приехали! Вас вот уж битый час дожидаются! — Ты же сказал, что после обеда исправник к нам собирался? — Сергей легко соскочил на землю и бросил поводья Гавриле. — Так не исправник это, барин, — Гаврила шмыгнул глазами по сторонам и, понизив голос, сообщил: — граф Волков вернулись. Сердце на секунду остановилось, а потом вздрогнуло — горячо, неистово, горько — и Сергей задохнулся морозным воздухом. — Где он? — губы едва шевелились в попытке сложить звуки в слова. — В кабинете ждать изволят, барин. Дверь в кабинет была распахнута настежь, и Сергей сразу же увидел его. Олег стоял у бюро, вполоборота ко входу, и листал какую-то книгу. Его пальцы переворачивали страницу за страницей, касаясь их так бережно и нежно, как могли касаться только они. Олег стал еще выше, раздался в плечах, на которых теперь блестели золотым кантом эполеты офицерского мундира, суровые складки залегли у рта и… никогда еще он не казался Сергею таким красивым, как сейчас. Словно уловив движение в дверном проеме, Олег поднял голову, и они встретились глазами. Книга выскользнула из его пальцев и с глухим стуком приземлилась на пол одновременно с тихим шепотом, сорвавшимся с губ: — Сережа… — Lumière de mon cœur, — выдохнул Сергей, делая стремительный шаг навстречу. Олег рванулся к нему, в два шага преодолев разделяющее их расстояние, схватил в крепкие, почти болезненные объятия, зарываясь пальцами в его волосы, сбивчиво шепча в них: «О, Боже, Сережа…» Сергей прижался щекой к его груди, слушая, как неистово колотится сердце под плотным сукном мундира, отчаянно цепляясь за крепкие плечи непослушными замерзшими пальцами. Громкое шарканье и кряхтение, донесшиеся из коридора, вернули их в реальность — Гаврила, к счастью, был просто не способен передвигаться, не создавая шума. Сергей отстранился первым, отступил на шаг, предупреждающим жестом удержав на месте Олега, подавшегося вслед за ним. Они все еще стояли так близко друг к другу, всего лишь на расстоянии вытянутой руки. И были друг от друга снова так далеки. Ведь то, что случилось между ними тогда, не перестало быть запретным за пять долгих лет разлуки. — Не сейчас, — одними губами произнес Сергей. Он медленно отошел к двери, пытаясь унять дрожь в руках и подгибающихся коленях. Олег смотрел на него, не отрываясь, глаза его влажно блестели, правая ладонь легла над сердцем, словно пытаясь удержать его в груди. — Я могу остаться? — голос его почти сорвался в хриплый шепот. — Хочу просто смотреть на тебя… говорить с тобой. Сергей тряхнул головой, справляясь с остатками волнения, все еще нетвердой рукой расстегнул плащ и скинул его в кресло. — Только попробуй сейчас уехать, черт возьми! — ему даже удалось улыбнуться Олегу. — Я намерен говорить с тобой и смотреть на тебя, пока ты сам не запросишь пощады — я же не видел тебя целую вечность! Не давая Олегу опомниться, Сергей подхватил его под локоть и усадил в кресло с полосатой шелковой обивкой рядом с полированным круглым столиком, а сам проворно вернулся к двери. — Гаврила, коньяку принеси нам, живо! — нарочито бодро крикнул Сергей в коридор, откуда тут же донеслась поспешная возня. — Да смотри: кизлярского непременно! — Ты помнишь, что я люблю кизлярский? — тихо спросил Олег, когда он устроился в соседнем кресле рядом. Сергей улыбнулся только уголками губ и, глядя ему в глаза, так же тихо ответил: — Я помню все. А теперь рассказывай, как ты жил все эти годы. Олег сглотнул, провел в таком знакомом жесте пальцами по густым темным волосам и заговорил. Вокруг суетились: сначала Гаврила с хрустальным графином янтарного коньяка, потом две крепостные девушки с нехитрыми блюдами — Сергей приказал подать обед на двоих в кабинет, а они все говорили, не обращая внимания ни на кого вокруг. Слушая рассказы Олега о Кавказе, Сергей мрачнел лицом. — Войны, везде только войны да жажда крови во имя мнимого освобождения. Во Франции вот тоже дух революции воскрес и зовет на баррикады. В июле дух этот сверг Карла, последнего из старшей ветви Бурбонов. Делакруа же малюет бабу с голой грудью, ведущую народ к свободе, — Сергей вскочил с кресла и теперь мерял нервными шагами кабинет. — А что она есть, эта свобода? Опасная иллюзия, во всяком необразованном, недалеком уму пробуждающая внутреннего зверя, который загрызть готов всех, эту иллюзию отбирающих, а в результате уничтожающая и хозяина своего. Он наконец остановился, опершись костяшками пальцев на стол, наклоняясь ближе к Олегу. — А далее по дороге в Россию я видел раздробленную, раздираемую распрями Пруссию. Польшу, где скоро рванет бомба восстания. Везде одно. Да вот и в России холерные бунты. И кого бьют? Докторов, которые их лечат, да чиновников и офицеров, которые от заразы оградить их пытаются. — Все так, Сережа, — согласился Олег, крутя в пальцах коньячный бокал. — Темное вольнодумство часто принимают за свободу, как и анархию с отсутствием вообще каких-либо ограничений. — Мне повезло до карантина вернуться, иначе сидеть бы мне где-нибудь под Смоленском, — дернул плечом Сергей. — А здесь все так поменялось. — Знаю про усадьбу, — Олег вскинул на него глаза. — И мне непонятно, как дядя мой мог участвовать в подобном деле. Сергей ответил не сразу. — Я соболезную тебе по поводу дяди, — наконец сухо бросил он. — Его смерть стала неожиданностью для всех. Как и ее обстоятельства. — А я тебе — по поводу утраты усадьбы. И поверь, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе вернуть ее. — Сестрицы мои быстро растащили да распродали все, что успели, — Сергей будто не слышал последних сказанных Олегом слов. — Да Кирилл долгов мне оставил, будто мало того, что усадьбу родовую в карты проиграл. — Неужели ничего нельзя сделать, Сережа? — Олег поймал его взгляд и подался вперед. Сергей смотрел на него какое-то время, а потом, подхватив свой бокал, одним глотком осушил остатки янтарной жидкости. Хрусталь жалобно звякнул о глянцевую полировку стола, когда он с размаху вернул пустой бокал на место. Сергей оперся ладонями рядом с изрядно опустевшим графином, наклоняясь ближе к Олегу, глядя ему прямо в глаза. — Я не приехал, когда отец заболел. И на его похороны я тоже не приехал, хотя уже знал, что он умирает. Не хотел видеть его ни живого, ни мертвого, — губы Сергея презрительно дернулись. — Уверен, что ты не осудишь меня за это, ведь от кончины твоего дядюшки ты, вероятно, испытал очень похожие чувства, не так ли? Олег заметно побледнел, одна рука его судорожно дернула высокий тугой ворот мундира, а пальцы другой до белых костяшек сжали подлокотник кресла. — Вижу, что так, — удовлетворенно кивнул Сергей. — Так вот, поэтому я не вступил в права наследования в должные сроки. А когда пожелал вступить, было уже нечего наследовать: как не стало родителя моего, так охотники до состояния Разумовских сразу набежали и вцепились, словно гиены в слабеющего благородного волка. И пусть волк обманут, но еще жив и способен защищаться. — Послушай, Сережа, — Олег решительно накрыл руку Сергея своей ладонью, — почему бы тебе не попросить помощи? Ты наверняка слышал о кредитовании дворянских долгов частными банкирскими домами. Они выдают ссуды только по рекомендации. И я мог бы стать твоим поручителем. Если бы ты попросил такой займ, это могло бы помочь тебе хотя бы расплатиться с долгами брата. Сергей медленно выпрямился. Глаза его сузились, рука резко дернулась, стряхивая пальцы Олега, и он ледяным тоном осведомился: — Я не ослышался? Ты предлагаешь мне побираться? — Зачем ты так? — Олег покачал головой. — Это поможет пережить трудный период, пока не решится твоя тяжба с усадьбой. Теперь лед в голосе Сергея уступил место другой стихии — от гнева перед глазами заплясали огненные пятна, и он почти кричал. — Запомни: Разумовские никогда не просили подаяния! — Сережа, ну что ты… — Барин, там исправник приехали, — в дверях возник Гаврила. — Прикажете обождать? — Нет, зови! Мы уже закончили разговор с графом! — Сергей резко развернулся спиной к Олегу, сжимая пальцами пульсирующие виски. Он не увидел, но почувствовал, как Олег встал прямо у него за спиной, и тепло, исходящее от его большого сильного тела, странным образом подействовало успокаивающе. Впрочем, ничего странного. Так бывало у них всегда. — Ты выезжаешь каждое утро? — негромко произнес Олег совсем рядом с его ухом. — Да. Это помогает мне отвлечься. — Тогда я присоединюсь к тебе завтра. Плечо Сергея сжала теплая рука, волосы на шее шевельнуло горячим дыханием, когда на секунду к ним прижались сухие губы, а потом снова стало холодно и одиноко.