Кровью на снегу

Тулуза, Франция, январь 1827 года

Снег срывался редкими хлопьями с тусклого неба и, смешавшись с мелкой моросью, таял на жухлой прошлогодней траве. Зима в Тулузе была мягкой, почти всегда дождливой и малоснежной. А Сергею так хотелось снега. Звенящей морозной свежести зимнего утра, укрытого белым простора полей. Ему так не хватало заснеженных извилистых дорожек усадебного парка в Горенках и блестящей подо льдом речки у пригорка. Но не только их. Сквозь поредевшую листву плюща на опорах беседки, Сергей бездумно скользил взглядом по ровной линии аккуратно подстриженных кустов, острым пикам кованой ограды, мраморным скульптурам мокнущих под зимним дождем античных богинь. Он растерянно слушал месье Гару, который все продолжал что-то ему говорить, давно уже сведя их разговор к собственному монологу. — Я понимаю вас, Сережа. Вам не достает того, к чему вы привыкли, что было для вас дорого. Вы грустите сейчас вдали от родины. И от любимых. Сергей невольно вздрогнул: ему показалось, что последняя фраза прозвучала как-то по-особенному. Но месье Гару смотрел куда-то в сторону, продолжая рассуждать. — Так случается, но надо жить дальше. Вполне объяснимо, что когда глаза наши не видят того, что им мило, сердце страдает. Сергей в раздражении мотнул головой — ему совершенно не хотелось сейчас обсуждать свое сердечное состояние с месье Гару, но тот опередил его. — Вот Шекспир, к примеру, прекрасно об этом сказал, — его рука, затянутая в черную перчатку, легла Сергею на плечо. — Вы наверняка помните, Сережа, как начинается его сорок седьмой сонет. Сергей прекрасно знал, как он начинается. Эти строки отпечатались в его голове, а связанные с ними события — в памяти. …Классная комната в Горенках. За одноместными партами с откидными крышками семеро мальчиков из уездных дворянских семей. Поскрипывает мел по доске — месье Гару снова выводит нескончаемую вереницу французских глаголов для спряжения — по карнизам низких окон барабанит осенний дождь, робко шелестят страницы под пальцами учеников. Сергей смотрит на склоненную темноволосую голову за партой рядом. Олег чуть хмурит брови, палец его скользит по книжной строке, едва заметно двигаются губы, беззвучно повторяя слова. Месье Гару, не оборачиваясь от доски, говорит: — Ну что же, граф Волков, если вы изволили выучить урок, то наверняка помните, как Шекспир начинает свой сорок седьмой сонет. Олег вздыхает и посылает Сергею полный муки взгляд: сонеты Шекспира ему не покоряются, он не в состоянии их запомнить. И Сергей знает, что если ему удастся без запинки прочесть первую строфу, то это будет чудом. — У сердца с глазом — тайный договор: Они друг другу облегчают муки, Когда тебя напрасно ищет взор И сердце задыхается в разлуке… Олег ожидаемо запинается на слове. Ведет пальцами по обложке закрытого томика, будто буквы сделались вдруг выпуклыми и он пытается на ощупь распознать их. Но у него, конечно же, не выходит. Тогда Сергей, низко наклонив голову к столешнице, шепчет тихонько в сторону его парты забытую строку. Олег едва заметно улыбается: слышит. Он послушно повторяет, четко выговаривая слова, и Сергей спешит подсказать следующую фразу. Так они добираются почти до конца сонета. Месье Гару внимательно следит через окно за утренней суетой на подворье, делая вид, что ничего не замечает. Но предпоследнюю строку Олег вдруг произносит сам, не дожидаясь подсказки, глядя прямо на Сергея: — Мой взор тебя рисует и во сне… Окончание они озвучивают уже вместе — Олег вслух, а Сергей все тем же тихим шепотом в его сторону: — И будит сердце, спящее во мне. И они улыбаются друг другу украдкой, довольные удавшейся хитростью… Сердце глухо стукнуло в груди, разливая по венам горечь утраты. Сергей нетерпеливо дернул плечом, освобождая рукав своего сюртука из цепких пальцев в черной перчатке. — Месье Гару, я вас оставлю. Прошу меня простить. На лице бывшего гувернера мелькнуло какое-то неуловимое выражение. Глаза его странно блеснули, он улыбнулся, слегка, не обнажая зубы. Но как-то совершенно по-волчьи. И Сергею впервые со дня их встречи в Тулузе сделалось не по себе. — Ну что вы, Сережа, конечно идите, — в спокойном тоне его мелькнула нотка раздражения. — У нас будет еще достаточно времени для разговоров. Не оглядываясь, Сергей сбежал со ступенек беседки и свернул в боковую аллею, прилегающую к особняку, в котором снимал комнаты. Он торопился скорее очутиться в полумраке своей спальни, а в ушах звучала далеким эхом последняя строка сонета сорок семь. «И будит сердце, спящее во мне.» Сердце его, словно измученное одинокое животное, впало в зимнюю летаргию, чтобы не замерзнуть насмерть, не погибнуть от отупляюще-холодной боли разлуки. Сейчас, впервые за два долгих года, прошедших со дня его отъезда из России, Сергей почувствовал, что оно у него все еще есть. Ведь как бы он ни приказывал себе не думать, не мучить воспоминаниями душу, все было тщетно. Воспоминания были с ним всегда. Ими он жил. Их было много. Разных. Сладких, горьких, блеклых и ярких. Но самые светлые, те, от которых хотелось продолжать дышать, были прочно связаны с Олегом. Одно из них приходило особенно часто, даже во сне, когда Сергея не мучили его кошмары: Олег, склонившись над альбомом, выводит грифельную линию на листе, точно угадывая силуэт горящей на столе свечи, которую рисует. Кажется, будто нарисованное пламя слегка подрагивает, а восковая слеза медленно стекает горячей каплей по гладкому свечному боку — рисунок словно дышит неярким светом, и в комнате горят теперь уже две свечи. От усердия чуть прикусив губу, Олег нетерпеливо отбрасывает темную прядь волос со лба, поднимает голову и, встретившись глазами с Сергеем, улыбается ему чуть смущенной счастливой улыбкой: у него получилось. Сергея всегда удивляло, как сильные руки Олега могли становиться такими чуткими, пальцы — так тонко улавливать малейший нюанс, изгиб, оттенок, когда он рисовал. Такими они становились еще только в одном случае, много позже, — когда Олег прикасался к нему. Рисовать Олег любил так же сильно, как этого стеснялся. А Сергей… он до сих пор не мог простить себе своих глупых подшучиваний, что будь-де Олег барышней, цены бы такому умению не было. А сам смотрел на его рисунки почти не дыша. Вот верный Игнатыч: добрые морщинки у глаз, в складках рта прячется мудрая усмешка. Щенок борзой со смешно висящими ушами и длинными тонкими лапами. Изящная стройная шея гнедого со змейкой переплетенной лентами гривы. Чьи-то натруженные руки, обнимающие охапку спелых колосьев. Все, что рисовал Олег, очевидно очень нравилось ему. Иначе зачем же ему было это рисовать? Вот только Сергея на этих рисунках не было. А он так хотел, чтобы Олег рисовал его. Но впервые в жизни не решался об этом просить. Потому что это стало бы признанием, что и он хотел нравиться Олегу, но в этом тогда Сергей находил что-то слишком интимное. Запретное. Это было как прикоснуться друг к другу по-настоящему, дав волю тому неясному чувству, что давно уже стучалось тихо, но настойчиво в его сердце. Но Сергей знал, что когда-нибудь все-таки об этом попросит. Когда-нибудь потом. Только потом Олег больше не рисовал. Однажды он так увлекся эскизом, что опоздал к ужину, и Николай, разозленный очередной непунктуальностью племянника, швырнул его альбом в горящий камин. Олег рассказывал Сергею об этом спокойно, уверенно заключив в конце, что есть занятия и посерьезней, чем марать бумагу. А Сергей, опасаясь как бы и другие альбомы с эскизами не постигла участь сгоревшего собрата — чего доброго их мог отправить в камин сгоряча и сам Олег — просто стащил один из них, свой самый любимый. Тот, со щенком и Игнатычем. Сергей спрятал альбом в их секретной нише в парковом гроте и тайком от Олега иногда листал его, пересматривая рисунки. И ему было так жаль, что его портрета здесь Олег не нарисует никогда. Сейчас вдруг Сергею подумалось, а что если альбом до сих пор еще там, в их гроте? Как славно было бы его найти теперь, через годы, уже вместе с Олегом, и наконец признаться ему в тех давних несмелых желаниях. Сергей непременно так и сделает. Если когда-нибудь вернется. Если они оба вернутся. Теперь же Сергею было досадно, что он не вспомнил об альбоме в суматохе дорожных сборов — ведь мог бы взять его с собой во Францию. Но хотя бы томик Шекспира, тот самый, что подарил ему Олег перед отъездом на учебу в Петербург, был с ним всегда. Правда Сергей почти никогда не открывал его — зачем, если он знал все сонеты наизусть? — но мысль обладания чем-то, что принадлежало Олегу, что было осязаемо, до чего он мог дотронуться, грела его. Пожалуй, Сергей открыл этот томик всего-то пару раз: однажды, чтобы сверить перевод одной из строф на русский, и еще когда вложил между страниц ту веточку шиповника, что принес ему Олег несколько лет назад, кажется уже в какой-то другой жизни. Но теперь ему нестерпимо захотелось прикоснуться к страницам, которых касались пальцы Олега тогда, в юности, когда тот учил наизусть упрямые строки сорок седьмого сонета. Сергей обнаружил томик на обычном его месте, в верхнем ящике бюро. Зашелестели плотные страницы, когда пальцы его побежали по знакомым строкам, прикасаясь бережно и нежно, словно впервые. Сорок пятый сонет… Сорок шестой… Вдруг между книжных страниц мелькнул белый бумажный уголок, и тут же сложенный вдвое листок скользнул из томика, приземлившись на полированную столешницу бюро. Сергей смотрел на этот белеющий прямоугольник ощущая, как в груди замирает предчувствием чуда. С колотящимся сердцем Сергей развернул листок. Рисунок карандашом. Четкие контуры, мягкие грифельные оттенки, стремительное движение в повороте головы. Это был он сам. Очень юный, с угловато-подростковыми чертами лица и смехом в глазах. Мой взор тебя рисует и во сне… Сергей смотрел на свое лицо на портрете, но видел в этот момент Олега. Вот он, придерживая лист, легко касается его кончиком карандаша, точно поцелуем, выводит линии, словно лаская каждую черточку кончиками пальцев, добавляет штрихи, шепча ими самые желанные на свете слова. Этот рисунок, он… как признание в любви. И сердце откликнулось, стряхивая сонное оцепенение, очнулось, устремилось туда, где всегда горел для него свет надежды — к Олегу. Дрожащей рукой Сергей поднес драгоценный листок к губам и прошептал в ответ: — Je t'aime aussi, lumière de mon cœur.