Кровью на снегу

1819 год. Олег никогда не умел изъясняться красиво и складно. Это Сережа мог заговорить кого угодно и делать дамам, что бывали в их доме, столь изысканные комплименты, что даже старая княгиня, которая пару раз в год изъявляла желание почтить усадьбу Разумовских своим присутствием, довольно улыбалась и благосклонно склоняла голову. В их дружбе всегда главенствовал Сережа. И дело было не в происхождении или состоянии, совсем нет. Тогда они были детьми, они просто не допускали мысль о том, как это могло быть важно. Просто Сережа был именно Сережей. Порывистым, несколько неусидчивым и всегда жаждущим действий. Это Олег мог часами сидеть и учить французские глаголы, Сережа был не таким. Он был как огонь. Непостоянный, слишком гордый, чтобы кто-то мог его приучить по-настоящему, но он завораживал. И согревал одним своим присутствием. Олег никогда не умел красиво говорить. Гувернеры и учителя риторики давно уже признали этот факт и расписались в собственном бессилии. Сережа говорил за них обоих, когда это требовалось. А Олег лишь стоял чуть позади и наблюдал. Позволял Сереже вести светские разговоры ни о чем и одновременно обо всем сразу. Видел, что с каждым таким приемом взгляды окружающих все реже задерживаются на нем самом, а все внимание безраздельно доставалось Сереже. Но точно так же Олег видел и замечал то, насколько расслабленнее чувствовал Сережа, когда ощущал его присутствие за своей спиной. Как смягчалась его улыбка, когда Сережа оборачивался к нему. Словно искал одобрения. И Олег медленно кивал, не отрывая взгляда от его лица. Он здесь. Он всегда будет рядом. И касался ладонью его локтя, невесомо, словно бы случайно. Тогда Сережа снова оборачивался к гостям, как будто ничего этого не было. Но что-то в нем тогда всегда менялось. Олег не умел красиво говорить и не мог выразить это изменение словами. Он просто чувствовал это. Всем сердцем. *** Их первую, по-настоящему долгую разлуку, Олег едва пережил. Та осень в Петербурге была невыносимой. Ледяной ветер, пробирающийся под шинель, свинцовые воды каналов, замерзшие пальцы и бесконечно мучающий его кашель, все это словно слилось в один бесконечный серый и пустой день. Олег исписал бесконечно много листов бумаги. Он писал каждый вечер, не жалея чернил, щурился от неяркого света лампадки, изредка оглядываясь на давно уже уснувших соседей. Он писал о том, как холодно было в учебных классах. Как неудобна была форма и как ему недоставало обыкновенных перчаток. Что обеды тут пресны и совершенно безвкусны, что душе его не хватает простора родной деревни. Вспоминал, как хорошо было после занятий сбежать к прохладной речке или пуститься на конях в поля. Он писал о многом. О совершенно пустых и ничего не значащих вещах. Писал долго, до глубокой ночи, пока коридорный, привлеченный неверным светом лампадки не прогонял его в постель, грозя всеми карами мира, если он тотчас же не уснет. Олег исписывал множество листов. А потом сжигал их, все до последнего. Это были не те слова, им было не под силу выразить те чувства, что рвались из него. Неправильные слова, пустые. Но других Олег подобрать не мог. Не умел. За них двоих всегда говорил Сережа. И только поэтому он безропотно ложился на узкую кровать и с головой укрывался одеялом. Во сне он всегда видел Сережу. Как тот улыбался, чуть заметно, самыми уголками губ, и как накручивал на палец прядь рыжих волос. А утром Олег первым делом вычеркивал еще один день из самодельного календаря, отсчитывающего время до возвращения домой. Цифры на календаре были аккуратно выведены острым почерком Сережи. Олег мог подолгу рассматривать эти ровные столбики чисел и иногда ему становилось мучительно стыдно за тот лист бумаги, что с собой увез Сережа, исписанный его чуть дрожащей рукой. Об этих календарях они сговорились еще с начала лета. Чудесная идея Сережи, что сейчас помогала жить дальше. Совсем скоро они опять встретятся. Пусть ненадолго, всего лишь на рождественские праздники, но они увидятся. Олег снова сможет взять Сережу за руку. Правда, до этого дня еще оставалось дожить. Сложнее всего оказалось не считать часы. А потом Олег нашел себя все за тем же столом, тускло освещенном лампадой. И листом бумаги с которого на него смотрел Сережа. Олег придвинул лампадку ближе, вглядываясь в знакомые черты. Он действительно умел рисовать. Сережа даже как-то смеялся над этим и говорил, что был бы Олег девочкой, то его непременно отдали бы учиться рисованию и дальше. Для девочки это было просто обязательным умением. Но Олег был мальчиком, да еще и из семьи потомственных военных, сыном героя войны с Наполеоном, этим проклятием всей Европы, ни о каком рисовании не могло быть и речи. И Олег попросту забыл это детское увлечение. Выбросил из головы, у него всегда были более важные дела, чем порча бумаги, как называл это Николай. А вот руки, как оказалось, помнили. Он снова провел ладонью по листу. Скользнул пальцами по нарисованному лицу Сережи, размазывая еще не высохшие чернила. Поднес руку к губам. А потом потянулся за новым листом и свежими чернилами. Олег не мог написать обо всем том, что чувствовал. Но он мог это нарисовать. Попробовать хотя бы так рассказать о тех эмоциях, что переполняли его. Но не вышло. Олег потратил множество листов, бессчетное количество раз рисовал глаза и лицо Сережи. Но это странное чувство, что подкатывало к самому горлу и не давало нормально дышать, так и не проходило. Совсем наоборот, оно словно становилось все острее и невыносимее. И тогда Олег снова сжигал рисунки и пытался ответить самому себе на один простой вопрос. Почему же он настолько скучает? *** Он приехал в первый же день, еще в утренних сумерках. Олег только успел позавтракать и даже не успел переодеться, как в его комнату, не утруждая себя стуком, ворвался Сережа. Раскрасневшийся от мороза, почему-то в деревенском картузе, сбившимся от бега, он остановился в полушаге от Олега. И, казалось, на мгновение покраснел еще больше. А потом просто протянул руку, словно незнакомцу. И тут же довольно ойкнул и громко рассмеялся, когда Олег одним шагом преодолел разделяющее их расстояние и крепко его обнял. От Сережи пахло таким знакомым мылом, немного сеном и костром и им самим. Самым сложным оказалось — разжать объятия и сделать шаг назад. Сережа, тоже отчего-то смущенный, поправил сбившийся картуз и, не поднимая головы, скороговоркой произнес: — Одежду надевай похуже, но теплую. Едем кататься с горки. И поспешно вышел из комнаты, плотно притворив за собой дверь. А Олег еще долгие мгновения стоял, пытаясь унять бьющееся в горле сердце. Странное чувство, что мучило его всю осень, никуда не исчезло, а словно бы разрослось внутри него, занимая всю душу. Сережа ждал его внизу, в деревенских санях, закутавшись в серый шерстяной платок. Увидев вышедшего Олега, он довольно махнул ему рукой и подвинулся, освобождая место. Олег только успел забраться в сани (так вот откуда был тот стойкий запах сена), как те сорвались с места. Олег чудом успел схватиться за картуз на голове и повалился на Сережу, а тот лишь счастливо рассмеялся и шутливо ткнул Олега в бок. И он рассмеялся в ответ, сам не понимая от чего. То ли от счастья, что они снова видят друг друга, то ли от быстрых саней, что буквально летели к замерзшей речке, то ли от того чувства, что было внутри него и пьянило, как то французское шампанское. Все это кружило голову. Этот берег речки каждый год, сколько Олег себя помнил, раскатывали деревенские мальчишки. И если еще несколько лет назад Олег только и мог, что проезжать мимо и с завистью наблюдать за ними, то вот Сережа, заметив его интерес, поступил совсем иначе. Просто велел остановить повозку, в которой они ехали, проваливаясь по колено в снегу, подошел к испуганно замершим мальчишкам и спросил санки, чтобы прокатиться. Отказать ему никто не посмел. С горки Сережа полетел ярко-рыжим всполохом, потеряв свою смешную шапку, да и влетел в огромный сугроб у самой кромки льда. Олег тогда откапывал Сережу, а лопоухий Васятка — свои санки. Сережа разбил нос, но лишь смахнул на снег несколько капель крови и решительно пошел наверх, чтобы снова скатиться. Кажется, деревенские мальчишки были сражены наповал. И каждый год кто-нибудь обязательно бегал к барскому дому, зазывая Сергея Алексеевича и Олега Давидовича непременно приходить кататься. Для них специально даже санки хранили в крайнем доме деревни, у самого угора, дабы они ни о чем не беспокоились. Вот и сегодня, их старые-добрые санки, что не раз и не два были чинены мальчишками, уже ждали их у самой горки. Мальчишки приветственно махали руками, а Васятка одобрительно кивал и кланялся. Сережа первым вылез из саней. Чуть покачнулся, провалившись в снег, и обернулся к Олегу. И тогда Олег впервые понял, насколько Сережа был красивым. Даже сердце замирало. И как улыбался. Он так и продолжил сидеть в санях, наблюдая, как Сережа берет санки, садится сверху и, отталкиваясь, летит вниз, что-то восторженно крича. Их гувернеры сгорели бы со стыда, доведись им это увидеть. — Все ли хорошо, барин? — скрипучим голосом спросил мужик, что привез их сюда. — Чай, притихли больно. Олег лишь покачал головой и вылез из саней. Непонятное чувство заполняло все внутри, от него чуть дрожали пальцы и колени становились ватными, словно после долгого бега, но у него все было хорошо. — Олег, — донесся от речки голос Сережи. — Помоги выкопаться, здесь опять сугроб оставили. Васятка не удержался, громко фыркнул и поспешно отвернулся. Олег тоже улыбнулся и потянулся со своими санками. *** Уже поздним вечером, отужинав и сидя в библиотеке, Олег поймал себя на том, что снова рисует Сережу. И лишь много позже, вырисовывая каждую черточку любимого лица, он замер. И медленно отложил карандаш. Он наконец-то нашел слова. Пусть случайно, но это были самые правильные слова из тех, которые только могли быть. — Я его люблю, — тихо произнес Олег в тишине пустой и темной библиотеки. — I love him. Je l’aime. Ich liebe ihn. Люблю. На каждом языке это звучало правильно. Так правильно, что это чувство в нем, обретя название, словно бы на мгновение утихло. Но лишь только на мгновение. Олег также медленно поднялся с места, взял в руки рисунок и уже было поднес его к свече, как в последний момент замер. Сережа смотрел на него с этого листа и так знакомо улыбался. Олег вздохнул и прикрыл глаза, а потом, почти не глядя, снял с полки книгу, вложил в нее лист, захлопнул и прижал к груди. Он любил Сережу. И пусть это самое прекрасное и правильное, что Олег чувствовал в своей жизни, он совершенно не представлял, что ему делать дальше. На мгновение он сильнее прижал книгу к своей груди. Будь что будет.