Ревность — двигатель прогресса

Если Вы когда-либо думали, что контролировать свои эмоции — это легко, то прямо сейчас Уилл докажет Вам обратное. В жизни Грэма вообще ничего не бывает просто, поэтому он еле сдержал облегчённый вздох, когда наконец завершил свою работу. Быстро сев и потянувшись, Уилл застыл, а на его губах, вопреки усталости, появилась слабая улыбка. Тело жертвы отлично послужило ему, превратившись в настоящий «подарок» для Ганнибала, этой гадины, человека, который довёл Уилла до убийства. Он провел кончиками пальцев по холодной коже трупа, размазав кровь и тем самым добавив себе работы. Нет. Грэма абсолютно не мучила совесть, моральная сторона его поступков, давно забытая им нравственность, когда он безжалостно стискивал горло жертвы, перекрывая доступ к воздуху. Нет, он всего-то давил добычу, высокомерно отнимая жизнь. В голове не всплывали воображаемые сцены, где Джек явно разочаруется из-за кровавого и жестокого удовольствия Уилла, которое по секрету выставлял на показ самой луне, блекло мерцающей в ночном небе. Не было образа Аланы, напуганной его спокойным дыханием, когда он лишил человека жизни, ни на миг не дрогнувшим рукам, блаженным выражением лица настоящего убийцы. Сейчас некому умолять его просто успокоиться, поверить в то, что выход есть. Блум не станет просить рассказать ей обо всех своих и мировых проблемах, не будет невинно молить довериться. Лектер изменил его сознание так, что отсутствие вины и стыда ни разу не смутило нынешнего Уилла, его новую версию себя. Грэм понимал и пропускал через себя каждую манипуляцию с его стороны, начинал осознавать причину малейших колебаний в поведении и действиях, но каждый раз только поддавался. Ждал, пока Ганнибал полностью увидит его настоящего, так же, как Уилл видит его. Они изучали сознания друг друга, проникая глубже, чем кто-либо на свете. Скрывать что-то стало сложно и даже неприятно. Хотелось быть откровенным для человека, который сумел прочитать тебя — книгу, написанную на языке, понятном только двум людям на всей планете: ему и Ганнибалу. Тёплые чувства созревали в нём, но после моментально угасали, когда он вспоминал всё то, чему его подвергла их дружба. Дружба, подобная больной любви. Он потерял Эбигейл, а после такого восстановиться почти невозможно. Путь, который предстояло пройти им с Лектером, преобразовывался с каждым днём, давая ложные надежды на хороший конец. Но ведь они оба действовали. Каждый по-своему. Немногое, что по-настоящему смущало Уилла — схожесть его работ с «театральными постановками» Чесапикского Потрошителя. Ганнибала Лектера, которого по-настоящему знал только один человек — Грэм. Потрошителя можно было считать своеобразным учителем Уилла. Ганнибал называет его «своим творением» и, вероятно, это наиболее правильный термин, который только можно употребить для описания их взаимоотношений. Но не стоило забывать, что Лектер лишь подталкивает гусеницу к становлению бабочкой. Конечный результат зависит лишь от исходных способностей, возможностей и параметров очередного подопытного кролика, попавшегося в руки к доктору Ганнибалу Лектеру. Конечный результат Уилла Грэма уже не превзойти никакому другому последователю Ганнибала. Это делало их связь особенной, прочной настолько, что Ганнибал застрял в его мире, без возможности найти выход. До встречи с Лектером, Уилл будто был единственным игроком в шахматы. Никто больше не знал его правил, а если кто-то и хотел понять их, то только тратил своё время, иногда попросту притворяясь, будто готов к первому раунду. Лектер же был иным. Узнав правила Грэма, будто читая их по инструкции, он стал вносить свои поправки. В следующий миг Ганнибал уже переставлял пешку, угрожая важной фигуре, переключив своё внимание на самого игрока напротив. Они оба действовали. Уиллу только и оставалось, что убивать, ведь иногда его захлестывала такая волна горечи, отчаяния и ярости после очередной непонятной выходки своего психотерапевта. На вкус Грэма, его творение было слишком драматичным. Он смело мог бы закатить глаза при виде подобного на месте преступления, умело скрывая это от Джека. Но увы и ах. Сейчас он сам находится на месте убийцы. Стоит за воображаемой жёлтой лентой, оценивая свою кровавую поэму. В каком-то смысле подобное можно было назвать своеобразным искусством. Ганнибал определённо посчитал бы это искусством. Напряжение созданной им картины вызывало только едкую усмешку, яд которой, к сожалению, был направлен на него самого. Он постепенно отравлял собственный организм. Оставив только туловище, он вырезал сердце, заменив его на горящую свечу. Огонь скоро затухнет, воск оставит свои ожоги, а фитиль догорит, но всё же Уилл запомнит этот специфический запах огня и плоти. Он долго мучился с верёвками, чтобы наконец закрепить тело в нужном положении, соответствующем его замыслу. В агонии приподнятая вверх голова теперь склонилась, мягко дотронувшись до посиневшей кожи правой ключицы. Конечности, неподвластные трупу, были разведены в пространстве так, будто жертву распяли. Небольшие подтёки еще не свернувшейся крови красиво пересекались в понятные только им узоры, дополняя видение Уилла, завершая его работу. В каждом неестественном изгибе тела Уилл разглядывал боль — нестерпимую и глухую, которую он невозможно и неприятно часто встречал на местах преступлений. И всё же. Уиллу действительно не понять, как Лектер посмел променять его на кого-то. Руки даже подрагивают от негодования, когда Грэм затягивает очередной узелок. Узелок напряжения в нем самом. Крепкий материал верёвки, не выдержав, стал ветвиться на маленькие волокна, неприятно скользящие по его ладоням, добавляя мозолей. Поток мыслей перемещает Грэма в совсем иные локации, далекие от его настоящего места. Он сперва и не замечает, что выронил сердце, звонко ускользнувшее от него. Уилл выронил сердце, пачкая руки кровью, однако подобное никоим образом не вырвало его из глубокой и давно привычной задумчивости. К коронарным сосудам, из которых давно вытекла жидкость, ко всей поверхности органа прислонился песок, ужасно прилипнув к структуре сердца — придётся отмывать грязь. Ганнибал был бы очень недоволен этим. Но Лектер сам виноват, ведь из-за него Грэм пока сконцентрирован на размышлениях. Они охватили его голову, заполнили всё вокруг, будто Уилл тонет — вода давила со всех сторон. Лёгочный ствол, когда-то проводивший кровь дальше в артерии, теперь небрежно срезан, демонстрируя презрение Грэма к жертве. Как же он превратился в эту кучку оголённых нервов, готовую порвать кого угодно на мелкие кусочки при малейшей оплошности? Когда это началось? Как долго будет продолжаться и закончится ли вообще? Грэм устал терпеть приёмы, на которых Лектер, будто специально, даже не слушал его. Собственник, переключивший всё внимание Уилла на себя, теперь делал вид, что ему всё равно на то, что говорит Уилл, на самого Уилла. Он не слушал его. Это главным образом задевало гордость. Затем затаилась обида, которая неприятно ворочалась где-то под рёбрами, причиняя физическую боль, вызывая горечь на языке. Грэм не хотел признавать, но позже осознал: то, что он чувствует — чистая смесь ревности и гнева. — Мне становится сложнее смотреть. Я не хочу понимать, почему они делают это, но я вижу каждого из убийц из ночи в ночь. Каждого из них, их воспоминания и ненужные эмоции, которые только мешают, — затянувшаяся пауза заставляла ярость закипать в крови, а после перемещаться прямиком в мозг. Уилл умеет убивать взглядом. В его глазах буквально читается, как он вонзает нож для резки овощей прямо в эту ненавистную шею, которая лишь частично выглядывает из-под рубашки. Галстук прочно скрепляет артерии, он будто чувствуется на трахее, позволяя взгляду Грэма прилипнуть к коже. Всё же Лектер не будет погублен в сию же секунду. — Извини, Уилл. Я слушаю, — возмутительно безэмоциональные глаза смотрят вперёд. Не дрогнувшие брови, уголки губ, не сдвинувшиеся с места, наводят на разные мысли. Во-первых, о намеренности действий. Во-вторых, о садистской натуре Лектера. Теперь Грэм окончательно решил: если он и не убьёт Ганнибала, то точно покалечит. — Зачастую общение с ненужными людьми выматывает нас и не даёт сосредоточиться на главном, — в отличии от обычно эмоционально каменного Лектера, в эту фразу Уилл постарался контрастно вложить все свои накопившиеся за это время эмоции. Кем бы не был этот человек-мусор, отвлекающий Ганнибала, Уилл раздавит его следующим. Он всего-то знает себе цену и не потерпит откровенно дерьмового отношения к себе. Странный игривый блеск в глазах и незаметная для других людей улыбка серьёзно насторожили Уилла. Он прямо-таки напрягся, когда в распалённой усмешке Ганнибал аккуратно прикусил язык острым клыком в попытке не выдать излишнего веселья. Но Уилл честен с собой: если Лектер хотел, чтобы он это заметил, то только тогда он бы отпустил абсолютный контроль. Так и произошло. Каждый борется со злостью по-разному: кто-то медитирует, другой выместит эти чувства на себе или окружающих. Уилла же нельзя сравнивать с другими людьми, ведь никто ещё с таким усердием не добивался столь раздражающего каннибала. Всё, на что пока способен Грэм — медленно передвигаться к машине, захватив с собой несколько небрежно упакованных органов. Ночь сопровождалась специфической тишиной: Уиллу казалось, будто он находится в вакууме. К большому сожалению мозга, переключившегося, настроившегося на нужный лад, где-то вдали послышался шум проезжающей машины. Рядом резко вскрикнула хищная птица, взлетая с дерева. Она готовилась напасть на мелкого грызуна, тихо пищавшего под прикрытием из растительности. Завершили серенаду стрекочущие насекомые. Грэма пробрала волна раздражения — особенная атмосфера этого места безвозвратно уничтожена. Он будет шагать с небольшим топотом, чтобы окончательно не забыться. Грэм стал идти более ровной и уверенной походкой, несмотря на усиливающуюся головную боль. Почва приятно продавливалась под весом мужчины. Ветер ужасно завывал, но вместо этого, Уиллу казались пока неразличимые фразы. Даже в голове звонко вибрировал голос Ганнибала, одновременно успокаивая и настораживая Грэма. Слова представлялись шёпотом Лектера, достаточно приблизившегося, чтобы Уилл услышал его. Шёпотом, который он всё равно не осознает. Предложения сейчас не имели смысла. Словосочетания, произносимые лишь для того, чтобы легко опалить кожу Грэма, прерывались ужасным давлением в висках и внезапным головокружением. Он будто плыл в пространстве, чувствуя, словно раскачивался в разные стороны, проделывая странные своеобразные восьмёрки в воздухе. Он придёт домой — всё пройдёт. Едва можно было различить, о чём же именно Уилл думал дальше, но по темному выражению лица было ясно, что совсем скоро он неплохо напьётся. В любом случае, сейчас он должен был ровно вести машину, внимательно всматриваясь в обхватившую всё вокруг темноту. Свет фар рассекал мрак, но образы, создаваемые его воображением, как всегда проникали глубоко в сознание, застревая и таясь там для более подходящего случая. Теперь они редко пугали Грэма, он научился чувствовать свою власть, стал подчинять и разрушать все сотворённые сознанием ужасы. Уилл напрягся: губы сжались в тонкую полоску, а брови взметнулись к переносице. Он расслабился только тогда, когда он различил скулёж скучающих по нему собак. «Хоть кто-то», — мысли сами лезли в голову, доводя до иррационального смеха. Приласкав стаю, он двинулся глубже в дом. Единственной целью было скорее добраться на кухню — ближе к стакану, ближе к алкоголю. Высокоградусная жидкость манила болью, призывая к более быстрому употреблению. Высокоградусная жидкость, одновременно с этим, манила забвением. Потянувшись к бутылке, которую он по привычке оставил на столе, Уилл плеснул небольшую порцию в стеклянную и тяжёлую ёмкость. Потом, недолго поразмыслив, добавил ещё. Старое кресло тихонько заскрипело, когда Грэм откинулся на спинку. Его начинало трясти от скоропостижности забытия. Шея покрылась едва заметной испариной — взгляд остановился за окном. Ночь, казалось, давит на оконные рамы. Думалось, что прохладный воздух вломится в дом, предварительно разбив в нём все стёкла. Осколки разлетелись бы вокруг, задевая своей остротой кожу, глаза, но он продолжал смотреть. Ему виделась венозная — вишнёвая, почти чёрная в свете луны кровь. Сделав хороший глоток виски, чтобы собраться с духом, Уилл приготовился почувствовать. Приятно обжигающая горло, а затем и гортань, жидкость раскрепощала его. Вы когда-нибудь видели алкоголь под микроскопом? Неведомые картинки плавали, прыгали, будто под наркотиком, и веселились в его воображении, погружаясь глубже, внедряясь в саму корку. Его волнение тяжело оседало на мебели вокруг. Грэм внезапно замер, концентрируясь. Он что-то слышал. На улице или в его голове снова формировались странные тени, которые позже перерастали в очертания, превращаясь в чёткие силуэты перед ним. Дыхание перехватило от неуверенности. Наклонив голову, он уставился на стол. Затем аккуратно развернулся. Отставив стакан, Уилл протянул руку вперед, прежде всего желая прикоснуться. Светлошёрстный олень, появившийся перед ним, громко и размеренно медленно дышал. Контроль времени будто ушёл из-под ног. Иногда олень превращался в тёмное рогатое существо, напоминающее о том, что он так усердно запивает. Вернее, о ком. Перед ним материализовался Ганнибал. Его глаза стали изучать настроение Уилла, существо, приближающееся к Грэму. Дьявол кроется в алкоголе. — Уилл, ты должен решить, что делать, — Лектер показательно наклонил голову, указывая на угрозу. — Иначе я могу причинить тебе вред, — жестокая выразительность внезапно полностью исчезла с его лица. От Грэма не ускользает лёгкая ухмылка тонких губ — Ганнибал наклоняется к вжатому в кресло Уиллу. Ноздри расширяются, Лектер специально задевает его лоб краем своего виска, когда отрывается от блаженного занятия. Глаза закрыты, его голова легко и властно приподнимается, когда он отворачивается к мрачному окну, складывая руки за спиной. Он уходит, забирая за собой два других образа. «Галлюцинация нейтролизовала другие галлюцинации. Иронично», — в ладонь тычется мокрый нос Уинстона. Всё, что хочет и делает Грэм — перебирается в объятья своей стаи. Каким бы странным это не показалось постороннему человеку, но он непроизвольно стал воспроизводить всё то, что у него сейчас на уме. Собаки слушали хозяина с подобием понимания. В эту ночь животные засыпали под монотонное бормотание, слабо созвучное с: «Ганнибал… Ганнибал».