Небо, самолёт, разное

Беситься Юрка начинает на второй день. Ему все не так, и все неудобно, и рука болит, и под гиспом чешется. Игорь думает, если бы он был в рейсе, все прошло бы куда тише. Но он дома четыре дня, и на третий готов выть волком. Дел просто по горло, и Юрка мешает, но что с ним сделать, если и правда неудобно – он левша, и сломана как раз левая рука, и она правда болит, он не стал бы поднимать шум из-за пустяков. Юра был не из тех мужиков, что умирают при температуре тридцать семь, Игорь знал. В конце концов, это он тогда забирал его со смены, обморочно-горячего, с абсолютно разумными глазами, огрызающегося едва слышным сиплым шепотом. Тогда Юрка провалялся неделю, и у Игоря, как назло, были рейсы, и как только он вернулся окончательно, слегка подлечившийся Юра снова поскакал на работу. Сейчас больничный, надолго, и от одной этой мысли Юрка готов лезть на стенку. «Ну вот как, блядь?» Это становится его любимой фразой. Как есть правой рукой? Как что-то порезать? Как не стукнуть гипсом ночью Игоря? Как одеваться? Как мыться нормально вообще? Пока Игорь дома, все решаемо, но на пятый день у Игоря Екатеринбург. «Иди сюда»,- зовет Юрка из ванной, перекрикивая телевизор. Игорь идет – щеколды на двери в этой квартире просто нет, да им и не нужно. Юрка слегка смущается, но поднимает руку с гипсом вверх и просит: «Помоги мне». Игорь сначала намыливает ему спину – тщательно, прилежно, растирая кожу жесткой мочалкой с голубым гелем – а потом Юрка поворачивается лицом и все, все. Ну вот как, блядь. Накатывает, будто волнами, эта нежность, эта похоть – Игорь хочет его, здесь и сейчас, в ванне, которую надо покрывать эмалью заново, в съемной полупустой квартире, в своем, в чужом пространстве, со сломанной рукой, живого, целого, мокрого Юрку, его Юрку. Это какая-то новая степень близости, эту грань они еще не пересекали, что-то новое, что-то горячее, что-то хорошее. У Игоря прекрасная, профессиональная выдержка. Он домывает Юрку молча, тщательно, аккуратно, и только потом, смыв с мочалки пену, положив ее на место, скидывает тапочки и залезает в ванну, целовать. И Юрка даже не отпускает ничего язвительного, никаких «Ну охренел, что ли», ничего; он чистый, кожа аж скрипит под пальцами Игоря, мокрый – футболка с Кенни моментально промокает, горячий – его тепло будто передается, сквозняк из неплотно прикрытой двери обжигает холодом, - и целует в ответ так же жадно. Жизнь в прерывистой разлуке научила их ценить моменты. Жизнь вообще научила их многому. Когда не нужно задавать вопросов, когда стоит послушать, что тебе говорят, когда можно орать, срывая голос, пряча страх, а когда можно, можно, можно целовать, если хочется, ни о чем не думая. Кафель под юркиной спиной мокрый, наверняка холодный, и надо когда-нибудь помыть. Рука Игоря между юркиных лопаток, и он фиксирует свойства кафеля краем сознания. «Сними штаны», - шепчет Юра, и Игорь бестолково тянет их вниз, не отпуская его ни на миллиметр. Все так быстро, что даже стыдно, взрослые люди, оба, но некогда, все так через край, что некогда, потом можно повторить, потом можно нормально, сейчас – только так: под капающий кран, боком к запотевшему зеркалу, спиной к мокрому кафелю, быстро, еще быстрее, и до боли хорошо. Юрка дрочит ему правой рукой, и это странно, непривычно, здорово, пофигу, Игорь больше сосредоточен на том, чтобы самому Юрке было хорошо, и ему хорошо, это видно, хорошо, и уже немного. Когда Юрка, кончая, опускает ему на спину руку в тяжёлом гипсе, Игорь кончает сам. «Перемывай», - смеется Юрка, отдышавшись. Игорь улыбается, шлепая его по голому заду, и обдает водой из душа. Все будет нормально, когда он уедет.