Необходимая доза тебя

В комнате царила кромешная темнота. Жалюзи полностью блокировали свет, стремящийся прорваться в узкие окна. Гермиона сидела на обтянутом плёнкой новом диване и смотрела в одну точку — ровная и натянутая, как струна контрабаса. Вся гостиная до самого потолка была заставлена разновеликими картонными коробками. Находящиеся в них вещи были её неизлечимой болезнью из прошлого, из того дома, в котором она выросла. Когда-то она сдала их на склад, чтобы когда-нибудь забрать оттуда и дать им дом. «Дом» — было самым значимым для неё словом — тем, что пробуждало в ней тёплые чувства и вместе с ними рвущую душу тоску. Но сегодня она знала, что нельзя вернуться назад. Ведь возвращаясь назад, мы никогда не возвращаемся в желаемый момент. Hет, мы просто ходим по тем местам, где нам когда-то было хорошо. Ходим, но не можем отыскать того, что осталось в прошлом. Так же и вещи служат лишь к пробуждению воспоминаний былых лет, но никогда не переносят в то время, в котором когда-то было так хорошо. Так случилось и с Гермионой. Она купила белый дом с красной крышей и живой изгородью в магловском районе — точно такой же, как тот, что был у её родителей, копию. Hо это был другой дом, другое время и другая она. Теперь взрослая. А она ждала, что с приобретением этого дома ей станет так же хорошо и спокойно, как было в детстве. Hо она забыла, что уже не была ребёнком. Да, она привезла сюда родительские вещи, вернула их «домой», но время было уже не вернуть. И вот она сидела на диване, в доме, где должно было жить счастье, и слушала навязчивую тишину. Она уже целый месяц приходила в этот дом, чтобы, сидя на диване, часами смотреть в пустоту. Но сегодня Гермиона вдруг решительно встала с так и не распакованного дивана, улыбнулась собственным мыслям и быстро побежала вверх по лестнице. Взлетев на второй этаж, она распахнула матовую белую дверь и вошла в небольшую залитую вечерним солнцем комнату... Стол и стул были единственными здесь предметами мебели. На полу стояло несколько картонных коробок. Вскинув волшебную палочку, Гермиона произнесла заклинание, и из коробки тут же выпрыгнули пергамент, пёстрое перо и баночка чернил. Вся эта вереница проплыла по воздуху и аккуратно расположилась на столе. Волшебница села, макнула перо в чернила и начала выводить красивые тонкие буквы, которые превращались в простые слова. После, не перечитывая, она запечатала письмо и, подойдя к окну, распахнула створки. Вскинув руку с письмом в воздух, она постояла так несколько минут — действие, казалось бы, очень простое, но для обычных людей это выглядело бы крайне странно. Впрочем, в округе в этот момент никого не было. Гермиона знала, что надо подождать, совсем немножко, и вот она уже ясно слышала шум птичьих крыльев. Пухлая коричневая сова опустилась на подоконник, бесцеремонно выхватила письмо у Гермионы из рук, склонив голову набок, внимательно посмотрела ей в глаза, и, взмахнув крыльями, улетела. Волшебница ещё несколько минут смотрела на удаляющуюся тёмную точку. После, не закрывая окна, села на стул и, обняв себя за локти, устало вздохнула. Посидев так ещё немного, она встала, спустилась по лестнице, села, как прежде, на диван, откинула голову на спинку и закрыла глаза. Её жизнь была ничем не примечательна, в ней не было ни прежней школьной суеты, ни новых впечатлений, ни каких-либо интересов, кроме работы. Она мало говорила и вскоре перестала встречаться с друзьями. Гермиона стала сухой, как старые чернила, которым была необходима вода — неважно, оживит она её или погубит. Гермиона привыкла к этой засухе, и уже ни на что не надеялась. Впрочем, это было неправдой. Она всё же надеялась, только это было её тайной — тайной от себя самой, которая хранилась так глубоко, что никто не подозревал о её существовании. Даже она сама. Тайной этой была надежда на то, что сегодня всё изменится — прямо сейчас, сию минуту. Мысли остановили свой бег, и сон, который вот уже несколько ночей не был её гостем, вдруг прокрался в дом, обнял её, и Гермиона уснула.

***

Она услышала какой-то шорох, и сразу открыла глаза. Гостиная тонула во мраке. Гермиона выпрямилась и, поведя плечами, вгляделась в темноту. В комнате будто бы не было никого, кроме неё. Прислушавшись к этой искусственной тишине, Гермиона не услышала вообще никаких посторнних звуков, словно там, за входной дверью, вообще ничего не было — ни лающих собак, ни проезжающих мимо машин. Это было странно. — Я знаю, ты здесь, — заявила она в темноту, — Ты наложил на мой дом заклинание тишины? И для чего, интересно знать? Не думала, что ты так трусишь, Тео. С тех пор, как ты изнасиловал меня... — Я не насиловал тебя, — его голос разрезал тишину. Гермиона замерла. — Значит, ты пригласила меня в этот дом, чтобы обвинить в изнасиловании? А может быть, меня здесь поджидают мракоборцы, которые сейчас схватят и упекут меня в Азкабан? Вот каков твой план, Грейнджер? — Вроде бы совсем недавно ты называл меня по имени, или мне показалось? Он словно вензапно вырос за её спиной. Наклонился и вдохнул запах её волос. Он был рядом, всего в шаге от неё. Стоило лишь обернуться, чтобы посмотреть в его глаза, но Гермиона не спешила. — Завтра наступит сентябрь. Тот месяц, в котором жизнь моя навсегда изменилась. Он ничего на это не ответил. — Год назад, в сентябре, ты вошёл в мою жизнь. Вошёл, не спросив о том, хочу ли я этого. — А разве дождь приходит по приглашению? — Да, его ждут. И ему всегда рады. — Это неправда, детка. Дождь иногда идёт так часто, что земля становится грязью. — Грязью? И к чему это всё... — Я был дождём, которого ты ждала. И это я смыл твои предрассудки, я разбудил тебя и смог показать тебе твоё истинное лицо, Гермиона. Теодор сел рядом, и теперь Гермиона могла вдохнуть его запах. Сладкий с терпкой горечью ореховый аромат, тонкий, неповторимый. Она не могла им надышаться, хватая воздух, задыхаясь от этого неожиданного удовольствия. Сладость его запаха постепенно раскрывалась, позволяя ей насладиться. — Всё, что ты делал, было против моей воли. — Было? — Было. — Твоё письмо стало для меня неожиданностью. Я больше не наблюдал за тобой. Я отпустил тебя, поскольку знал, что ты меня не простишь. Ведь я понимаю, что я — сумасшедший ублюдок, который сделал что-то непоправимое. Но я знал и то, что даже если я этого не сделаю, ничего не изменится. — Так ты всегда делаешь, что хочешь? — Не всегда. Я так долго не делал того, что хотел, что однажды сошёл с ума. — А теперь с ума сошла и я. — Ты думаешь, бывает одно на двоих сумасшествие? — спросил он, усмехаясь. — А может быть, тебе нужен какой-то антидот? Уизли, например. Неужели он не справился? — Я не дала ему справиться, мне не нужен антидот, — она резко повернулась и, приподнявшись, вдруг села к нему на колени, заглядывая в его глаза. Тео не смотрел на неё в ответ, словно боялся поднять на неё взгляд. Он выглядел совершенно растерянным. Гермиона улыбнулась. — Смотри на меня, — и она снова взглянула в его бездонные синие глаза. — Мне не нужен антидот. Мне нужна доза, необходимая доза тебя, — и тогда она впервые сама поцеловала его. Её пальцы проникли в его жёсткие кудрявые волосы, и она сжала их, откидывая его голову назад, приподнимаясь на его коленях. Он не отвечал на поцелуй, замерев, давая ей право так же сходить с ума. Гермиона отстранилась. Облизав и без того влажные губы, она, прищурившись, посмотрела на Теодора. — Что? Он усмехнулся. — Я всё пытаюсь понять: это такая месть или... — Ты боишься меня, Нотт? — Боюсь очнуться и оказаться в какой-нибудь одиночной палате. — Не бойся. Если ты там и окажешься, то только вместе со мной, — сказала она и снова припала к его губам.