Покажись

             Капля с крана падает звонко.       Наверное, рождает рябь на водной глади – Диппер не видит.       Колени чуть мёрзнут, и Пайнс распрямляет ноги.       Пар от воды еле заметен – он стелется неплотной дымкой, язычками развеиваясь у краёв ванны.       Плечи тоже подмерзают. Диппер съезжает ниже, погружаясь в воду по подбородок, но не рассчитывает и слегка касается волнующейся поверхности носом. Фыркает, но больше не двигается.       «Ты же любишь мыться, Сосна?»       Диппер снова фыркает.       Сайфер смастерил водопровод.       Если бы Пайнс мог, то рассказал бы об этом Мэйбл в подробностях. И она подняла бы палец, сделав большие глаза, и ответила бы что-нибудь в роде: «Ну точно после прочтения истории Древнего Рима». Хотя нет, это, наверное, сказал бы он сам. Смеялись бы точно вместе.       И, если уж так брать, то как насчёт канализации?       Диппер осторожно делает глубокий вдох, закрывает глаза, и съезжает ещё ниже, погружаясь полностью. Умеренно горячая вода обдаёт щёки ощущением лёгкого хлопка ладонью, а лоб – щекоткой. Она будто ласково перебирает волосы, невесомо проходясь чем-то мягким между ними. Пузырёк воздуха срывается откуда-то c уголка губ. Под веками приятно-темно. Мышцы расслабляются окончательно. А в голове – ни единой чёртовой связной мысли.       Наверное, Сайфер выпил их все.       «Из ограниченного спектра возможных вариантов ты выбрал самый неочевидный».       Интересно, это можно воспринимать, как одобрение?       «Но не сказать, что недейственный».       А вот это точно одобрение.       «И, Сосна… Причины станут более понятны, если рассматривать непосредственно результат, а не методы его достижения».       А это что? Корректировка? Посыл? Намёк?       Чёрт его поймёт.       Воздух заканчивается. Нужно выныривать.       Пайнс подтягивается, упираясь руками в гладкое дно ванны, садится, слегка согнув ноги, и пальцами убирает с лица ставшие тяжёлыми волосы. Трёт глаза и испытывает странное удовлетворение от того, что их слегка пощипывает. Да, он очень любит мыться.       Сайфер сказал, что всё нужное — рядом.       Диппер озирается, затем приподнимается, цепляясь за достаточно высокий акриловый бортик, заглядывает за него, хмыкает и тянет ладонь к небольшой тумбочке. Берёт мочалку, второй рукой – мыло: розовато-белое и, кажется, вовсе не тронутое, оно едва не выскальзывает из мокрой ладони. Пайнс несколько неуклюже, со всплеском, усаживается обратно и методично принимается за действия, которые привычны каждому цивилизованному человеку.       Пена пахнет лавандой.       Диппер размеренно водит мочалкой по шее, задирая голову, плавно переходит к плечам, даже не пытаясь преодолеть предел собственной гибкости и дотянуться приятно-шершавым материалом до лопаток. Закончив с плечами, поднимается – осторожно, помогая упором ладони о борт – и проходится отдавшей большую часть пены мочалкой по животу и бокам. Приподняв руку, тянется ко внутренней части плечевого сгиба, но останавливается, понимая, что это место требует бо́льшего внимания. Пайнс, помедлив, наклоняется за мылом на бортике, и краем глаза ловит движение спереди.       Судя по всему, он не один уже некоторое время.       Диппер тянется дальше на мгновение замершей рукой – аккуратно снимает мыльный брусок, распрямляется, и направляет взгляд перед собой только тогда, когда совершает первое рождающее пену круговое движение мылом о мочалку.       Сайфера не было где-то минут двадцать. От силы.       И что-то сподвигло его достаточно скоропостижно покинуть свою обитель. После демонстрации Пайнсу одиноко стоящей ванны на слегка удививших звериных лапах вместо обычных ножек, конечно.       Мочалка не мылилась. Пайнс глянул на неё немного растерянно и наклонился, погружая мыльный брусок в воду. Распрямившись, зачем-то снова кинул взгляд на прислонившегося к стоящему неподалёку столу Билла и подумал, что это, наверное, очень удобно – иметь гигантское помещение и не быть привязанным к расположению мебели в нём.       Сайфер поймал его взгляд, оторвался от стола и подошёл ближе. На нём не было сюртука – только рубашка, даже без галстука-бабочки. А шляпу он, кажется, и не надевал.       Да, Билл явно торопился. Но не настолько, чтобы оставить Пайнса как есть – в чём мать родила и посреди бескрайней залы.       Любая мелочь стоила внимания. Любая.       Но мысли текли медленно, не способные акцентироваться на чём-то одном, и всё, чего хотелось измотанному телу – это утолить естественные потребности, а после – сомкнуть тяжелеющие веки хотя бы на некоторое время.       Получится ли это осуществить, известно одному лишь Сайферу.       — Обычно в этот час ты видишь десятый сон, Сосна.       Понятно. Он здесь уже… больше половины суток.       — Десять часов и тридцать одну минуту.       Вот как.       Билл слегка щурится. Его блеклый человеческий глаз не скрыт светлыми волосами, и Дипперу кажется – легко так, на уровне первой пришедшей в голову мысли – что это хорошо.       Показательная деталь.       — Достаточно, Сосна. Дыру протрёшь.       Пайнс удивлённо опускает взгляд к мочалке с мылом в своих руках. Но удивляется не тому, что шершавый материал действительно обмылен донельзя, а тому, как Сайфер ему об этом сообщил. Как-то… нормально. Немного насмешливо. Так иногда говорила Мэйбл, когда была свидетелем проявлений задумчивости Диппера.       — Ты намерен мыться ещё с час?       Пайнс думает, что лучше повременить с выводами. И отрицательно качает головой.       Билл насмешливо щурится и зачем-то принимается расстёгивать манжеты своей рубашки, снова вызывая у Диппера лёгкий приступ удивления.       Вряд ли он собирается присоединяться. Ванна была большой, и, в принципе, вместила бы ещё кого-нибудь той же комплекции, но что-то подсказывало, что Сайфер не из тех, кто любит принимать водные процедуры совместно.       Но второй возможный вариант был не менее странным, учитывая поблескивающий жидким золотом демонический глаз, не отрывающийся от Пайнса всё то время, пока Билл аккуратно закатывал рукава. Человеческий, в свою очередь, мёртво смотрел вперёд застывшим провалом зрачка.       Скорее всего, им Сайфер ничего не видит. Интересно, тогда что и как он видит вторым?       Билл приподнимает уголок губ. Разглаживает невидимую складку на плече.       Диппер ощущает, что упускает что-то важное, и виной тому вовсе не его измотанность.       Потому как Сайфер ведёт себя слишком по-человечески. Слишком… обычно. Его движения не резки, взгляд не препарирует заживо, а на лице нет и намёка на оскал или напрягающе-широкую улыбку.       И он сейчас стоит в двух шагах от Пайнса, с закатанными рукавами, но не делает ничего, чтобы обозначить своё намерение как-то иначе, чем до крайности вежливым намёком.       Что это? Проверка? Какой-то очередной метод?       Диппер задерживает взгляд на лице Билла, и тот приподнимает бровь в выражении, которое очень сильно походит на что-то среднее между вопросом и поторапливанием.       Чем бы это ни было, кажется, во внимание было принято всё, через что Пайнс сумел провести.       И если так, то…       Сайфер, получается, вручает ему возможность отказаться. Предоставляет выбор – качнуть головой, подумав что-то в роде: «Нет, пожалуй, такая помощь мне не требуется» или же принять тонко поданное предложение. Диппер не исключал вероятности того, что ошибается в восприятии поведения Билла, но... Вряд ли. Всё-таки важность более приземлённых аспектов никак не могла быть исчерпана произошедшим. А проблема в этом ключе была очевидна: Пайнс не мог полагаться на своё понимание того, что именно нужно делать. Здесь Билл имел все основания руководствоваться собственным мнением относительно необходимых действий.       Какими бы они ни были.       Самое страшное всё равно уже произошло.       И Диппер молча протягивает раскрытую ладонь с лежащей на ней мочалкой. Зрачок демонического глаза Сайфера вмиг сужается, и даже с такого расстояния прожилки охристо-карего цвета становятся различимы. Он незамедлительно делает шаг и снимает с пальцев Пайнса покрытый плотной пеной материал.       Диппер думает, что даже смертельная усталость не оправдает его глупости. Потому ещё раз кидает взгляд на неживой глаз Билла и медленно поворачивается к тому спиной.       Сложно найти положение более открытое и беззащитное. Разве что с поджатыми коленями разведённых ног.       Пайнс солгал бы, если бы сказал, что ему комфортно сейчас.       Но и слова о нежелании таким образом демонстрировать искренность тоже были бы ложью.       Мысль о том, что Сайфер определённо не знал, в какую кашу ввязывается, заставила фыркнуть.       Ниже раздался лёгкий всплеск, сопровождаемый звонкой дробью капель о поверхность воды. Спустя миг шершавый материал коснулся правой лопатки. И замер, пуская вниз по спине быстро остывающие пенные ручейки.       Диппер еле заметно поёжился от ощущения лёгкой щекотки, особенно проявляющей себя на чуть более чувствительной коже под ягодицами. Сайфер не спешил продолжать начатое, и в этой его молчаливой неподвижности крылось что-то, чему Пайнс не решился бы дать название даже в случае экстренной необходимости.       Потому как единственное, что в данном случае мог делать Билл с замершей на лопатке Диппера рукой – это смотреть. Рассматривать. Но при всём желании вряд ли он увидит там что-то, чего ранее видеть не мог.       Внезапно мочалка оторвалась от кожи, явив за своим исчезновением характерный для упавшего в воду предмета звук.       Диппер коротко вдохнул, успев догадаться, чем будет заменён шершавый материал – потому даже не дёрнулся, когда тёплая и скользкая от пены ладонь неспешно огладила верхнюю часть спины, проходясь невесомо, еле касаясь. Не дёрнулся Пайнс и тогда, когда ощутил прикосновение ко второй лопатке – такое же неторопливое и аккуратное, даже… мягкое.       Вероятно, суть этих действий заключалась в самом осуществлении тактильного контакта. Но Диппер не мог судить об этом без определённой предвзятости: сам он никогда не испытывал желания прикоснуться к кому-либо просто ради прикосновения. Даже к Вэнди.       Руки Сайфера обрели какое-то подобие деловитости в движениях: усилили давление, теперь с нажимом проходясь по влажной коже, оглаживали, немного тёрли и вообще в своих касаниях создавали впечатление обычного, пусть и несколько непривычного, процесса.       Диппер прикрыл глаза.       Ладони вели широкими жестами по всей спине, спускаясь к самому низу поясницы.       Возвращались обратно.       Оглаживали рёбра, потирали, исчезали, а через миг возобновляли череду движений: ровных, деловитых, обычных. Не рождающих сомнений в принадлежности к такому действию, как простое омовение.       И это было…       Хорошо.       До нормального хорошо.       Никто никогда не мыл Пайнсу спину руками.       И сейчас вот совсем не нужно было вспоминать, что эти пальцы могут и способны совершать прикосновения иного характера. Во всех смыслах из возможных.       Но Диппер вспомнил.       Мозг не желал хоть как-то сотрудничать с сознанием, и будто бы с издёвкой подкидывал воспоминания как о приятных ощущениях, так и о полностью им противоположных.       Пайнс уговаривал их запихнуться обратно и не мешать.       Сзади послышалось что-то неопределённое: то ли выдох, то ли тихий смешок.       Диппер начинал нервничать.       Как-то по-особенному глупо нервничать. Почти беспокоиться. У него было огромное количество причин это делать, и одновременно – не было ни одной.       Пайнс поджимает губы и невольно концентрируется на каждом движении рук Сайфера.       Ладони ведут вниз по спине, очерчивая ямку позвоночного столба большими пальцами.       Это уже не кажется обычным.       Руки возвращаются обратно, к лопаткам.       Но рассуждения в таком ключе равносильны оценке поведения пока что сытого хищника по отношению к куску сырого мяса.       Пальцы тянутся к твёрдым от застоя мышцам у шейного позвонка, и осторожно, кончиками, проминают упругость тканей – без типичного для таких действий неприятного ощущения.       Важна каждая деталь.       Но обернуться сейчас – сродни вытаскиванию единственного бруска, удерживающего на себе всю массу многосантиметровой деревянной башни.       Руки замирают.       В тишине хорошо различим звук чуть более глубокого, чем обычно, дыхания Диппера.       Пайнс не слышит ничего, что хоть как-нибудь помогло бы определить следующее действие Билла.       И из всех ощущений самое отчётливое – это тяжесть его рук на плечах. До нормального необычная тяжесть. До простого беспокоящая.       До ожидаемого неопределённая.       Последующее движение ладоней, очерчивающих кончиками пальцев изгибы мышц, неторопливо и размеренно: Сайфер как будто впитывает поверхностью кожи рельеф тела Диппера – настолько медленно и тягуче его руки скользят по плечам к шее.       И настолько же неожиданно – неуловимо быстро – смыкаются на горле.       Пайнс широко распахивает глаза.       Захват неумолимо усиливается, особенно проявляя себя на тонкой коже под подбородком – там, где часто-часто бьётся жилка сонной артерии: пальцы сдавливают так показательно, что сложно ошибиться в интерпретации этого действия.       Но.       Диппер знает, как сильно на самом деле могут сжимать эти руки.       Так, что даже сквозь марево агонии можно различить их давление. Так, что издаваемый крик сминается до жалкого хрипа.       И успокаивается.       Чтоб тебя, Сайфер.       Пайнс приоткрывает губы – забавно, как вшитый в подкорку механизм самосохранения руководит обычными, казалось бы, рефлексами – и со вдохом слегка откидывает голову.       Вот так.       Диппер выдыхает, расслабляя инстинктивно напрягшиеся мышцы спины и плеч, и немного подаётся назад, перенося часть веса на жёсткий хват длинных пальцев.       Это проще, чем кажется.       Глаза хочется закрыть – веки, судя по всему, немного припухли, иначе по какой причине их так неумолимо-тяжело тянет друг к другу?       Сайфер его не сожрёт ведь. Раздробит, разберёт на волокна – но после, вдоволь покопавшись, поможет собраться обратно.       «Какова цена, Сосна, твоим словам, а?»       Очень и очень правильный вопрос.       Сзади доносится отчётливый выдох. А затем руки – одна за другой – расцепляют захват, скользяще перемещаясь на плечи.       Они тёплые. Уже практически сухие. Тяжёлые. И поддерживают.       — Сядь, — доносится сзади отзвук голоса Сайфера. — Я помогу.       Диппер послушно расслабляет колени, и только благодаря хвату пальцев на плечах не валится в ванну со всей стремительностью бесконтрольно падающего тела.       Вода успела остыть до состояния просто тёплой – разница между ней и воздухом почти неощутима.       Слышится щелчок.       Включается кран.       Доносится всплеск.       Диппер смотрит вперёд.       И ему спокойно.       — Закрой глаза.       Ему спокойно – и он подчиняется.       Потоки тёплой воды пропитывают успевшие слегка высохнуть волосы.       Под веками – зацикленная картинка, повторяющаяся просто потому, что может.       Безумное выражение на лице Билла.       Мысль – чёткая и дребезжащая от страха: он же его сейчас сожрёт.       «Да, Сосна. Сожру. Ноги выпрями».       В волосы зарываются пальцы. Осторожно, мягко. Плавными движениями пропускают пряди, добираясь до кожи головы. Массируют. Вспенивают.       Дипперу спокойно. И он откидывает голову на бортик, даже не думая о том, чтобы открыть глаза и убедиться, что лицо Сайфера не искажено ни одной из виденных ранее гримас.       В этом нет нужды.       Кажется, от него зависит больше, чем он думал.       — Отчасти, Сосна.       Пальцы синхронно оглаживают виски.       — Твой аналитический склад ума в некоторой степени компенсирует отсутствие опыта.       Поднимаются выше, к макушке, ведя по коже головы плавными массирующими движениями.       — И в этом есть своё очарование, — голос Билла ровен и деловит. — Поиск решений приводит к неожиданным результатам.       Прикосновения до одури приятны. Каждое движение посылает небольшие волны мурашек – ненавязчивых, отзывающихся слабым ёканьем где-то под диафрагмой.       — Но только тогда, когда у тебя нет выбора, верно, Сосна?       Диппер не двигается, смотрит в темноту под веками и не думает. Вообще. Вместо него это делает Сайфер шелестом пока что непонятных слов.       Пальцы исчезают – их заменяют потоки тёплой воды, тяжёлые и почему-то тоже мягкие, но как-то не так. Пайнс чувствует ручейки пены, струящиеся по коже.       — Встань.       Руки обхватывают плечи, и Диппер послушно подбирает ноги, без слов понимая, что и подняться Билл ему тоже поможет.       Ему всё ещё спокойно. И встаёт он с абсолютно пустой головой.       — Развернись.       Пайнс поворачивается, щурясь и смаргивая капли воды с ресниц.       У Сайфера в руках мыло и мочалка. Заметна пара влажных пятен на рубашке спереди, и там же можно различить лёгкий след от пены.       Сайфер полыхает взглядом демонического глаза.       Диппер думает, что сосуд у Билла чертовски вынослив.       И ещё он думает, что время для пространных бесед немного неподходящее.       — Глупая Сосна.       Билл проводит мыльным бруском по материалу в своих руках, но смотрит на Диппера, не отрываясь. Если бы не пламя его взгляда, можно было бы предположить, что его забавляет то, что он видит.       — Тебе стоит вспомнить одно из немногочисленных верно выдвинутых тобой предположений.       Их было много. Какие из них стоило вспомнить, Пайнс определить сейчас не мог при всём желании.       Разве что… А. Ну да.       Каждое действие несёт в себе пользу.       Вне зависимости от состояния, судя по всему.       Мысли походили на какой-то очень уж густой кисель.       Сайфер склоняет голову к плечу и коротко бросает:       — Подними руки.       Когда Пайнс без промедления исполняет сказанное, Билл касается мочалкой внутренней части его плечевого сгиба. Пристально смотрит в лицо Дипперу. А затем произносит:       — Слушай внимательно, Сосна.       Шершавый материал щекочет. Но не это приводит кисель мыслей в движение, а совокупность тона и выражения на лице Сайфера.       Он водит мочалкой вверх-вниз, и с каждым касанием демонический глаз становится темнее из-за расползающейся бездны зрачка. А его голос противоречиво глубок и сух одновременно.       — Я не считал необходимым разъяснять тебе детали и нюансы – не вижу в этом смысла и сейчас. Ты действуешь на удивление продуктивно тогда, когда находишься в неведении относительно действительного положения вещей.       Сайфер зачем-то подаётся чуть вперёд и перекидывает мочалку из одной руки в другую. Не глядя касается кожи рёбер и ведёт вверх, до ямки, и там останавливает движение кисти.       Дипперу кажется, что он определённо точно упускает что-то важное. Как бы он ни всматривался в расширившийся зрачок демонического глаза, как бы на миг не переводил взгляд на блеклость человеческого, он не был в состоянии определить причины поведения Билла. А потому не мог предположить, что тот предпримет в следующий момент.       От этого было…       Просто беспокойно. Не страшно. Не давяще. Беспокойно – и то как-то тускло, на уровне подозрений о возможности быть поражённым молнией в грозу.       Осознание своей роли многое расставило по своим местам. И поступаться хотя бы одним недавно выведенным принципом Пайнс не собирался.       Сайфер дёргает уголком губ.       — Опусти руки.       Диппер медленно исполняет сказанное.       И наблюдает, как Билл кладёт мочалку на бортик. Мылит ладони – неторопливо, всё также не отрывая взгляда от лица Пайнса. А затем небрежно, но метко, скидывает мыльный брусок к мочалке и сразу же кладёт руки Дипперу на живот.       — Я бы обсудил с тобой многое из того, что ты выдвинул, Сосна.       Ладони спускаются ниже.       — Например, необходимость рассмотрения разрозненных частей человеческой психики.       Руки целенаправленно движутся вниз. Но всё, что может сделать Диппер – это слегка дрогнуть ве́ками и вдохнуть чуть глубже.       — Или сам принцип демонстрации. Пожалуй, более чёткого определения и я бы не смог дать.       Сайфер смотрит на то, как еле заметно подрагивают ресницы Диппера, когда пальцы – скользкие, уверенные в своих действиях – касаются нежной кожи места, омовение которого происходит исключительно собственноручно.       Пайнс молчит.       Сайфер всматривается. И уголок его губ больше не опускается.       — Ты всё понял настолько правильно, что мне не стоит затрагивать твоё неведение относительно положения в целом.       Пальцы кружат, распределяя пену, и…       Диппер выдыхает.       Ну конечно.       Это настолько в духе Сайфера, что, пожалуй, даже тормозящие мысли не оправдывают того, что Диппер не догадался раньше.       Ещё тогда, когда Билл ждал согласия на помощь.       Руки забираются дальше – хотя куда уж, если и так перешагнули вообще все понятия личного пространства.       В таком вот извращённо-бытовом ключе.       Так вот безапелляционно-властно.       Манекену нет разницы, где его трогают, так, Сайфер?       Ему не должно быть дела.       Только вот есть нюанс.       Диппер выдыхает, ощущая прикосновения на особенно чувствительном месте, и, немного качнувшись, поднимает руку. Задерживает ладонь над плечом Билла, а затем, не разрывая зрительного контакта, кладёт её – мокрую – прямо на ткань рубашки. Слегка сжимает пальцы и переносит вес на кисть.       Билл приподнимает бровь.       — И никакого страха, Сосна? Возмущения? Отторжения? Где твоя человеческая гордость и осознание самобытности, м?       Диппер фыркнул бы, да рисковать не стоило.       Потому просто качает головой, разлепляя губы:       — Делай, что считаешь нужным.       — Я могу считать нужными вещи, не сопоставимые с твоей жизнью, Сосна.       Диппер пожимает плечами.       — Я могу заблуждаться в нужности осуществления собственных желаний.       Как и всякий человек, вообще-то.       Пайнс упирается рукой в плечо Билла и всё-таки опускает глаза в пол. Пальцы… в том месте. Не прекращают движений. Касаются, поглаживают, проходясь по интимным частям тела так, что сам процесс даже со стороны сложно назвать обычным. Но изнурённое тело, молящее просто принять горизонтальное положение – желательно, после приёма пищи и посещения определённых мест – не в состоянии обеспечить должный отклик на действия Сайфера. Однако, вряд ли ему есть до этого дело.       — Сейчас, например, - продолжает Билл насмешливо. Видимо, какая-то его часть вдоволь наслаждается ситуацией. А другая, похоже, принимает непосредственное участие в том, что касания не причиняют пока что никакой боли вообще. И если так, то…       — Всё верно, Сосна. Твоя ломкая беспомощность – нет ничего, что было бы так предпочтительно для утоления разного рода потребностей.       Сайфер придвигается вплотную, как-то по-змеиному обхватывая Пайнса обеими руками, и Дипперу ничего не остаётся, кроме как практически повиснуть на нём, ощущая кожей груди гладкую твёрдость пуговиц.       — Это раззадоривает. Я бы рвал тебя снова – прямо сейчас – но медленнее. Аккуратнее. Чтобы ты не отключался.       Ладони проходятся по спине, целенаправленно скользя к ягодицам, а голос вибрирует где-то в грудной клетке.       — Как бы ты кричал тогда, м? Ты устал. Ты вымотан. И кричал бы…       Пальцы скользят по ложбинке мимолётно, проникая меж ягодиц, и останавливаются ровно на том месте, где их наличие должно было быть наиболее напрягающим.       — …Тихо. Скуляще. Может, называл бы меня по имени – теперь это необходимо, верно, Сосна?       Диппер молчит. Дышит Биллу куда-то в ключицы.       И думает, что, похоже, Сайфер уже давно приступил бы к тому, что описывает, если бы на то действительно была нужда.       Но пока просматривалась лишь необходимость в таких действиях, как глубоко интимные прикосновения с озвучиванием возможных вариантов развития событий.       Пайнс думает, что если он ошибается, то тело, скорее всего, переживёт ещё одну вспышку садистских проявлений Сайфера. Или не одну. Диппер прикидывает, как обойти эту неприятную по всем параметрам вещь – пустоту, что сейчас бурлила внутри, дёргая за мышцы грудной клетки и заставляя их конвульсивно напрягаться рваными выдохами.       Диппер знает, что хуже, чем было, по определению не станет.       И ему не страшно.       Вообще и никак.       Но тело подрагивает – само и бесконтрольно, сжимаясь способными напрячься мышцами.       Пайнс думает, что Сайфер точно имел причины делать акцент именно на сексе. Что и озвученное – лишь часть того, чего он желает.       — Малая, Сосна. Настолько, что на осуществление всех ушло бы гораздо больше времени, чем мы можем себе позволить.       На этих словах рука выскальзывает из выемки меж ягодиц, ведёт по коже и останавливается у поясницы. Там же замирает вторая, в положении, которое можно было бы с натяжкой назвать объятиями.       И Диппер вдруг замечает странную деталь.       Такую, которую точно не заметил бы при других обстоятельствах.       Запах.       Тонкий, мимолётный, какой-то… мускусный? Наверное, его можно назвать так. Пайнс втягивает носом воздух и удивляется между делом, что полувисеть на Сайфере дискомфорта не вызывает. Он как-то… удобен.       Несмотря на свои слова и действия, которыми, скорее всего, желал чего-то добиться.       Только от кого? И, что не менее важно – добился ли?..       Какой-то обрывок мысли бился на краю сознания. Несформированный, похожий на забытое слово, крутящееся на кончике языка. Какая-то догадка, на формулирование которой не хватало сил.       Сайфер выдыхает шумно, с таким видом присвиста, который рождается сомкнутыми губами.       Отстраняется – резко, успев поддержать начавшего заваливаться вперёд Пайнса под руки.       Смотрит контрастом пламени демонического глаза и блеклости человеческого.       И Диппер думает, что высохшую пену всё-таки стоит смыть. А Сайферу – сменить рубашку.       Тот неожиданно хмыкает и склоняет голову к плечу:       — Смою. Если устоишь на ногах, глупая Сосна.       Единственное, что Пайнс понимает отчётливо – это то, что при множестве своих догадок, рассуждений и почти что напрямую подтверждённых выводов, он всё ещё совсем ничего не понимает.                            И спустя некоторое время, наполненное усталым удивлением, стопкой одежды на столе, ужином из – невероятно – картофельного пюре и куска курицы, походом на другой край бескрайней залы – ну надо же, канализацию Сайфер обустроил тоже – и явлением гигантской кровати, после недоумения от слов «Раздевайся и ложись», сказанных через плечо, Пайнс, ровно перед тем, как сомкнуть веки, понял.       Ровно за миг до того, как сознание покинуло его – теперь по вполне себе закономерной причине.       Это же было что-то в роде предупреждения. Небольшая демонстрация того, к чему не привела ещё не допущенная ошибка.       Пайнс закрывает глаза и мгновенно проваливается в сон.       Билл Сайфер, демон из Царства Кошмаров, стоит над ним и щурит светло-карий глаз, закрыв демонический так, что его огонь еле виден из-под полуприкрытых век.