Покажись

                    Диппер смотрит прямо, когда раскрывает губы и произносит:       — А что будет, если… — голос Пайнса сух. — Если я действительно уйду? Предположим, что ты своего добился – открыл мне глаза, и я осознал, что бесполезен, что вру сам себе и снова сдамся на полпути между своим криком и твоим удовлетворением. Что дальше?       Сайфер щурится, дёргая уголком губ. Но молчит. Это даже удобно, когда собеседник может отличить риторический вопрос от прямого.       И Пайнс продолжает, также тихо, как начал:       — Ничего, верно? Люди за стенами этой пещеры медленно скатятся до уровня каменного века, а ты будешь божеством этого купола до самого конца – миллиарды лет, пока планета не превратится в космическую пыль… Да и то – не факт, вообще-то.       Сайфер сверкает вспыхнувшим на мгновение взглядом – похоже на злость, – но всё равно молчит. И смотрит – внимательно так, даже вдумчиво.       Потому как Диппер говорил совсем не то, что думал.       — Наверное, тебе стоило всё-таки воплотить свои угрозы, особенно первую – ведь в твоём духе вытаскивать части тел наживую, – и потешить своё демоническое, послав ко всем чертям как логику, так и достижение поставленной цели.       Пункт первый: Сайфер лгал.       — О, ну есть ещё более простой вариант: тебе не стоило вытягивать меня из источника. Я, конечно, глуп, — Диппер не отводит взгляда, когда зрачок Билла начинает слегка пульсировать. — Но даже мне понятно, что впадина – аномалия, исцеляющая, но при этом с подвохом в виде гравитационной ямы.       Пункт второй: Сайфер вытащил его, рискуя своим сосудом.       Картинка мелькнувшего проблеска слишком быстро отдаляющейся поверхности воды рассеялась сразу же после того, как всплыла перед глазами. Но фантомное ощущение неправильной тяжести падающего тела задержалось чуть дольше. А мысль, что Билл мог нырнуть туда — за ним — лично только в том случае, если имел на то определённые основания, уверенно заняла положенное место. Видимо, по-другому вытащить Пайнса из-под воды было нельзя.       — А вообще ты мог бы щёлкнуть пальцами и прямо так, в чём я есть, отправить меня куда-нибудь по принципу рандома – да хоть прямо в границу твоего барьера вокруг города. Или сделать ещё много чего вместо того, чтобы заставить меня уйти по собственному желанию.       Пункт третий: цель речи Сайфера заключалась не в убеждении.       Диппер на миг допускает паузу, быстро, кончиком языка попытавшись убрать сухость, стягивающую губы. Билл переводит на них взгляд, а затем медленно возвращает его обратно и вкручивается пульсирующим зрачком прямо Пайнсу в душу – настолько острым кажется мерцающий огонь его радужки. Но Диппер не ощущает страха – вот вообще, хотя память о нём ещё свежа, – поэтому продолжает также тихо и ровно, пока на это есть… как там выразился Сайфер? Мотивация?       Чёртов Сайфер.       — Ты давным-давно мог разными способами от меня избавиться, включая не очень уж и противоречащий человеческой природе. А затем заменить меня. Ты ведь недвусмысленно намекал, что кандидаты имеются, и что я не так уж и важен на самом деле.       Пункт первый, дополнение: Сайфер лгал о том, что подходит кто-то ещё.       Пайнс выдыхает. Смаргивает ощущение песка на глазах.       И продолжает вытаскивать из порядком измученного мозга на поверхность тянущиеся друг за другом картины, мысли, обрывки воспоминаний, описывающие то, что сложно передать словами. Задача не из лёгких, но необходимость в такого рода информации – дополняющей то, к чему вёл Диппер, вытекающей из его слов, расширяющей их – казалась неоспоримой. Нужно не просто показать. Нужно провести.       — И тебе и мне известно, что я крайне неопытен, и не только в том, что здесь… было сделано. И тебе и мне известно, что происходит с людьми, когда к ним применяется что-то против их воли – степень реакций зависит от, собственно, рода и силы нежелательного воздействия. То, что я сломаюсь, было очевидным для тебя – не побоюсь предположить – с самого чёртового начала.       Диппер вдруг замолк, сведя брови и опустив глаза. Пустота внутри особенно сильно толкнулась, протягивая склизкие щупальца к тому, что Пайнс теперь отчётливо в себе осознавал. Видел, наверное, также ясно, как Билл – эту скулящую, дрожащую, лепечущую и непрестанно жалеющую себя часть собственного сознания. Она просила — молила — сдаться и унести ноги куда-нибудь, где снова будет серо, безвольно и безопасно. Где не будет боли, страха, ответственности, сложностей, ошибок – не будет ничего, кроме однообразных дней лёгкого тихого сумасшествия забившегося в нору млекопитающего.       Она — олицетворение позиции жертвы. Она – самообман. Она – то, что властвовало достаточно ощутимый отрезок сознательной жизни Диппера, и именно она, подпитываемая навеки обосновавшейся в груди пустотой, призывала вдохнуть и закончить нестерпимый ад происходящего.       Ей нельзя давать волю. Не сейчас. Может, потом, но только тогда, когда они выберутся отсюда, все они, до единого, каждый, даже Билл Сайфер.       Пайнс сглатывает и снова поднимает взгляд, но получается исподлобья: тяжесть в груди не так-то просто обуздать.       И это даже хорошо.       Потому как Сайфер смотрит. Смотрит-смотрит-смотрит, и на его лице отражается столько всего, что кажется, будто оно непроницаемо.       Диппер ловит себя на быстро промелькнувшей мысли, что Билл как-то слишком уж сноровисто освоил нюансы человеческой мимики за такое короткое время. Или же?..       — Ты не опроверг ни одного моего предположения, — спустя несколько вдохов и выдохов продолжает Пайнс слегка цедяще – мышцы челюсти отчего-то не желали расслабляться. — Моя роль – демонстрация, и я не удивлён, что ты посчитал уместным пронаблюдать крах человеческой психики, а затем рассмотреть её разрозненные части. Чтобы понять принцип.       Диппер не прогоняет всполохи агонии алого марева, появляющиеся перед глазами. Не прогоняет и бездну животного ужаса, обрывки беспомощного понимания, что он – тело, которому намеренно делают невыносимо больно.       Не прогоняет и собственную дрожь, призванную снова сдержать пустоту в груди.       Смотри, Билл.       — С самого чёртового начала ты давал понять, что правишь балом, а мне, как очень продвинутому манекену, стоит лишь слушаться да демонстрировать необходимое. С самого чёртового начала ты понимал, куда давить и вообще что делать для достижения результата – не зря ты выбрал шантаж, не зря прибегнул к тому разделу человеческого формирования, который и тебе приятен, и для меня – нов и не окрашен ни одним из эмоциональных цветов. Всё это такая прекрасная демонстрация, что странно даже – после её фееричного завершения я жив, и я здесь, вразрез всему, что звучало из твоих уст и подразумевалось в твоих словах.       Пайнс переводит дыхание под немигающим взглядом всё ещё пульсирующего зрачка.       Пайнс меняет картинки быстро, насколько может, и краем мысли даже беспокоится, успевает ли Билл увидеть их все.       Все – и те, что по смыслу далеки от высказываемого.       Смотри, Билл.       — Ты особенно акцентировал своё внимание на присущей всем людям слабости. На самообмане. Ты говорил, что я не являюсь тем, кем хочу себя видеть, что я неустойчив в своём только что вынесенном решении дойти до конца, чего бы мне это не стоило. Ты говорил, что это выявится тогда, когда я получу веские доказательства собственного заблуждения, и тут ты прав: у самообмана действительно столько же критериев, сколько у обычной лжи. Ему также можно просто поверить, а ещё можно развенчать опытным путём. То есть проверить, да.       Глаз Сайфера равномерно вспыхивает ярко-жёлтым огнём. Внезапно, но это не пугает – похоже на взметнувшееся пламя костра от подкинутой еловой ветки. Билл подаётся вперёд, и сжатый всполохами до точки зрачок больше не меняет размера. Он застыл ровно на слове «проверить».       — И ты проверил, Билл. Но не меня.       Смотри.       И Сайфер смотрит – почти жадно, перебегая угольком зрачка по лицу Диппера.       Тот отстранённо подмечает, что на сдерживание пустоты уходит слишком много сил. И одновременно с этим понимает – кристально ясно, чисто и спокойно, – что…       Жив.       Ему есть дело до того, вернётся ли он обратно. Ему важно, чтобы его действия хоть к чему-то привели. Ему нужно, чтобы всё то, что он знает, знал и понял, было выпито горящим взглядом Билла досуха. А если не получится, то он попытается снова. Снова, снова и снова, чего бы это не стоило.       В этом – смысл.       Он может влиять на исход.       И повлияет.       Пайнс немного хмурит брови, пытаясь рассортировать клубок мыслей, картин и подкреплённых косвенными подтверждениями предположений в более-менее стройный ряд. Вдыхает. И тихо, слегка сбивчиво, говорит:       — Любому человеку легко даются такие вещи, как формулирование собственного отношения к тому или иному событию. Любой человек способен так или иначе примерить на себя чувства и эмоции других людей, даже если произошедшее с ними его никак не коснулось. Это эволюционный механизм, эмпатия, позволившая людям сплачиваться не только по принципу «вместе продуктивнее». На этом строится многое, о чём, я уверен, ты знаешь и без меня.       Дети жестоки не потому, что игнорируют факт причинения собой кому-то вреда. У них попросту нет сформулированного отношения к жестокости. Сайфера с натяжкой можно было назвать ребёнком на этом его этапе становления человеческой личности. С очень большой натяжкой.       Пайнс на миг допустил паузу, прикрыв глаза, но тут же их распахнул, глубоко вдохнул и продолжил, взвешивая каждое слово:       — Ты знаешь, что без этого момента тебе нет дороги к достижению твоей цели. Невозможно быть человеком, не понимая, каково это – такой вот замкнутый круг восприятия, да? И даже искусственное тело не поможет – оно, безусловно, является хорошим подспорьем, но ограничено гормональным механизмом, который способен указать, что именно нужно, но никогда не скажет, как этого достичь.       Поиск удовлетворения, да?       Билл ощущал необходимость в утолении плотских потребностей – как и многих других – и даже понимал, что это – лишь вершина айсберга. «Не просто секс». Было что-то неправильное в том, что Диппер слишком хорошо осознавал свою ограниченность в попытках сделать наиболее близкие к истине выводы из поведения Сайфера в этом отношении.       Диппер сбивается, прогоняя со внутренней стороны зрачка вид пугающе-завораживающего Билла меж своих раздвинутых ног. И говорит чуть громче, чем следовало бы:       — Формирование оценки происходит в глубоком детстве посредством обучения на примере других людей – родителей, чаще всего, – но тебе нужно было быстрее, во много, много раз. Какая-никакая основа у тебя имелась – ты понимал, какие из твоих действий могут быть расценены как «демонические», а какие – как «человеческие», но не понимал до конца, почему, а, главное, как распределить это внутри своей головы таким образом, чтобы оно легло в основу дальнейшего построения так называемой «морали».       Слова даются тяжело.       И чуть легче – понимание, очередное за сегодня, подталкивающее к невольному… сочувствию.       Ведь Пайнс был человеком. Был личностью с невообразимой кашей в голове, метаниями между «правильно-неправильно», с ещё неустоявшимся – даже сейчас – взглядом на себя и мнением о себе же.       Пайнс понимал, что такое пересобирать себя практически заново – вот прямо здесь, прямо в эту минуту делал это, и…       Показывал. Всё, что испытывал и на чём основывал целый калейдоскоп разномастных ощущений-решений-чувств-действий.       Смотри, Билл.       Диппер вглядывается в лицо Сайфера не так пристально, как тот – в его, но и того, что удаётся различить, хватает. Пайнс продолжает:       — Вся доступная внешняя информация – я про книги, про наблюдение – помогала лишь частично, условно, и, наверное, могла даже запутать – я не знаю, мне сложно судить и представить тоже сложно. Но я знаю точно, что точки отсчёта для основы у тебя не было. Знаю точно, что ты не сформулировал своё отношение к своим же действиям тогда, когда… — Пайнс поморщился. — Когда переступил границу. Знаю, что тебе нужно было не просто рассмотреть крах человеческой психики с сопутствующими ему эмоциональными состояниями, но и… посмотреть моими глазами.       Сайфер подаётся ещё ближе.       — На себя. На свои действия.       Огненные всполохи вокруг бездны зрачка застилают собой всё в пределах видимости, а слепое пятно закрытой прядями светлых волос глазницы кажется чуждым, неправильным.       — И ты посмотрел. И сейчас – смотришь.       Пайнс не сбивается – совокупность его слов и того, что видит Билл непрестанно пылающим пламенем радужки и есть всё, что Диппер может дать. Только лишь это. Он ведь… просто человек.       — Сложно разобраться в том, чего до конца не понимаешь, да? Сложно различить, что явилось причиной тому или иному своему же действию, если толком не понимаешь самого принципа формирования человеческих желаний? Твои противоречия, — Пайнс сглатывает и говорит быстрее, подмечая еле заметные тонкие прожилки каре-охристого цвета вокруг зрачка склонившегося Билла. — Перечисленные мною, они нелогичны. Всё, что ты делал, лишено логики, но обретает смысл только в том случае, если…       Диппер вытягивает на поверхность воспоминание о ярости на лице Сайфера – чистой, живой, человеческой – тогда, когда тот только-только вытащил его из жерла впадины.       — …Если кто-нибудь со стороны поможет избежать простой ошибки восприятия. Поможет определить основу. Даст точку отсчёта.       Пайнс добавляет в цепочку к предыдущему воспоминанию ещё одно: своё разочарование в себе, когда осознал, как глупо, трусливо и жалко хотел поступить, собираясь бросить всё и всех на произвол судьбы.       — Кто-нибудь, кто не имеет опыта, не закреплён в своём мнении, и способен демонстрировать тебе перестроение вектора восприятия. Я. Я – твои глаза на себя же. Я – средство от самообмана и заблуждений. Я здесь только для этого. И я понимаю это.       Дыхание сбилось. Диппер снова проходится кончиком языка по губам, отпуская контроль всплывающих перед глазами картинок: его руки, ноги, торс и плечи мелко подрагивают, и он не сможет ответить при всём желании, по какой причине — от холода ли, от напряжения, от поднявшей голову сокрушительной неуверенности не просто в собственных действиях, а во всём. Вообще во всём. Но…       — Потому я не уйду, даже если ты прямо сейчас повалишь меня на пол. Мне теперь слишком хорошо понятно, что цель средства оправдывает, если достигается. Даже… такие. Средства.       Пусть он не понимает всего. Пусть знает, что высказанное, показанное, продемонстрированное – всё это было воплощено исключительно потому, что Сайфер видел в этом пользу.       Раз видел, значит, она есть.       Польза была во всём, что здесь происходило. В каждом действии. В каждом-чёртовом-действии. Польза для всех, да.       Диппер снова смаргивает противную, песочную сухость на белках глаз. И тихо — еле слышно — произносит последнее, что считает важным:       — Только это не даёт мне начать ненавидеть тебя, — Пайнс сглатывает. — Как человека, принёсшего лично мне много боли, Билл Сайфер.       Всё.       Больше просто нечего показывать.       Измотанный мозг не задерживает картинки, ворохом всплывающие перед глазами — они толкаются, оттесняют друг друга, меняются местами, вытаскивают на поверхность страхи, сожаления, опасения — совместно с не мешающими друг другу всполохами какой-то глупой, необоснованной надежды, подкрепляемой прорвой совсем левых фактов и кусочков вызванных ассоциациями воспоминаний.       Могло ли всё быть по-другому?       Вряд ли. Жестокий, циничный демон избрал подходящий своему характеру метод. И из него получится циничный и жестокий человек.       Могло ли всё быть по-другому, если бы Диппер с самого начала понимал, что от него требуется? Если бы с самого начала понимал, что заключает договор о совместной работе?       Возможно. Пайнс не смог бы при всём желании соврать себе, что, смирившись с невозможностью что-либо предпринять и предложение Билла воспринимал как очередной подвох, который стоит просто пережить. А тот, в свою очередь, похоже, и не пытался его в этом разубедить. Наоборот. Но всё, что делал Сайфер, несло пользу.       Как понять, что и сделанное сейчас Диппером возымело хоть какой-то эффект?       Билл всё ещё молчит. Всё ещё всматривается. Дышит — размеренно, глубоко, обдавая кожу теплом. И оно же касается ключиц, немного — плеч: это ощущается странно. Похоже на мимолётные прикосновения нагретого пламенем костра воздуха, относимого слабыми порывами ветра в сторону тех, кто расположился чуть поодаль от потрескивающего огня.       Это тепло быстро исчезало, и Диппер чаще всего немного зябко зарывался ладонями в рукава кофты. Мэйбл обычно ворчала и протягивала ему заштопанные вдоль и поперёк перчатки, если дело шло к осени, или же нарочито-недовольно журила его, что нечего сидеть так далеко от костра, который сам же и разжёг. Зус по своему обыкновению вставлял что-то неуместно-глупое, и это вызывало забавное чувство — хотелось улыбнуться и вздохнуть одновременно. Пасифика колдовала с чем-нибудь съестным — жареная чёртова морковь, как оригинально, — а Грэнда не могла усидеть на месте, периодически вскакивая и отходя за новой порцией веток для вечно голодного пламени. У костра они иногда собирались просто потому, что так было лучше. Вместе – лучше.       А Сайфер всё это время был один.       Искал способы, решения. Смотрел. Впитывал. Изучал. Наблюдал.       Интересно…       Диппер поднимает левую руку – она движется неровно, словно чужая – и ведёт рефлекторно подрагивающие пальцы к прядям волос, скрывающим вторую глазницу на находящемся слишком близко лице.       Интересно, когда Билл понял?..       Волосы ощущаются мягко, и никак не сопротивляются тому, чтобы быть отодвинутыми.       Когда Билл понял, что человеку нужен…       Диппер удерживает кончиками пальцев светлые пряди, но одна всё равно выскальзывает, ниспадая на неживой, застывший и блеклый зрачок светло-карего глаза.       …Человек?                            — Сейчас, Сосна.              Зрачок еле заметно дрогнул.