Кружевное белье

Шото неловко. Почему? *** Это первый раз, когда они с Бакуго не сдержались и решили заняться сексом прямо в кабинке туалета в каком-то огромном супермаркете. Парни случайно зашли в отдел женского нижнего белья, когда искали бытовые мелочи, и Кацуки в какой-то горячке принялся шептать ошалевшему от жизни Тодороки, как бы сексуально он выглядел, надень он на себя вон те красные кружевные трусики и полупрозрачные чулочки, они ведь так подходят твоим волосам, Тодо. От жаркого дыхания в ухо Шото завелся на раз-два и, сощурив глаза, принялся воображать в ответ:«А ты представь, как эротично я снимал бы эти трусики со своей задницы, медленно стягивая их самыми кончиками пальцев и оголяя мой белый член, чтобы ты мог облизать мою розовую головку, морщась довольно, как объевшийся кот, а после отсосать мне с пошлыми причмокиваниями, бесстыже смотря мне прямо в глаза, пока мой возбуждённый пенис двигался бы в твоём рту... А потом, когда я бы кончил тебе прямо в рот и заставил бы проглотить мое солоноватое вязкое семя до последней капли, перед этим продемонстрировав мне его на своем юрком языке, я бы закинул свои ноги в чертовых чулках тебе на плечи и позволил оттрахать меня с оттяжкой, смакуя каждое медленное движение, позволил бы массировать мою чувствительную к твоим грубым ласкам простату твоим твердым и крупным членом... Ты бы стонал и вбивался в меня до звёзд из глаз, сжимая мои бедра горячими ладонями, а после кончил бы глубоко внутрь...» Кацуки после такого осоловело пялился на своего парня с минуту, через две чертыхнулся, ещё через сто двадцать секунд блядский набор кружевных трусиков-стринг и таких же чулочков лежал в их тележке, а когда юноши перекинулись пылкими взглядами, заметив которые проходящие мимо мамочки в ужасе закрывали своим детям глаза и затыкали уши, у обоих сдали нервы и те двумя неудержимыми молниями неслись к общественному туалету. Тележка одиноко стояла возле входа. Бакуго затащил горе-оратора в кабинку и захлопнул дверку так сильно, что она чуть не слетела с петель - осталась на месте лишь благодаря вовремя среагировавшему Тодороки, который заморозил эти самые петли. Он же повернул замок - он же оказался с раздвинутыми ногами на бочке унитаза. – Мы всё тут... Снесём... - в короткие передышки между глубокими, отбирающими оставшиеся частички сознания поцелуями шептал двуликий, интимно притираясь к склонившемуся Бакуго. – Плевать. - рычал ему в губы блондин, впиваясь в те поцелуем-укусом с металлическим привкусом от выступившей капельки крови на алых, расцелованных устах. Отстранялся разочарованно, но в ту же секунду, толкаясь тазом в пах сошедшего с ума от перевозбуждения Шото и обхватывая чужую талию и широкую спину руками, широко лизал дергающийся в томном ожидании кадык, собирая выступившие от напряжения капельки пота... Тодороки хрипел, царапая короткими ногтями лопатки Кацуки, сокрытые в плену рубашки, злился невесть на кого и, преисполненный решимостью, срывал мешающую одежду с несопротивляющегося блондина, сдирая в порывах страсти белые пуговицы. Те отлетали, падали на пол, отскакивали и терялись в соседней кабинке. Люди, зашедшие немного ранее, охали удивлённо и спешили ретироваться. Бакуго же, чуть ли не скуля прямо в ухо парню, остервенело расстегивал непослушными пальцами неподдающуюся стараниям ширинку джинс. Сдергивал те с себя до колен, затем лишал штанов разомлевшего под умелыми ласками Шото и уже тогда вновь прилипал к телу двуликого пиявкой и кусал нежно мягкую мочку уха, нетронутую пирсингом, слегка оттягивая ее в сторону под тихие стоны, терзал хрящик, проколотый год назад и теперь красующийся серебряным колечком... Вёл ладонью по поджавшемуся животу, щекотал кончиком подушечки пальца пупок с блестящим в нем колечком, доводя до исступления лаской чувствительного места и, припадая к искусанным губам, оглаживая жарким языком ребристое небо, словно пальцами струны гитары, проходясь самым кончиком по кромке зубов, а после затягивая чужой язык в пылкий танец, поднимался рукой до сосков, нагревая руку причудой и почти обжигая твёрдые бусинки, темнеющие под мастерски орудующими пальцами. У обоих в трусах творится черт знает что: член болезненно упирается в ткань, а капелька смазки темнеет на трусах. Хотя какая капелька? Уже ручей потек! Мокрое безобразие срочно нужно исправить, так думал Бакуго, запуская свою руку в чужое бельё и оглаживая орган Тодороки як ретивого коня. Большим пальцем растирал предэякулят по малиновой головке, дразня узкую дырочку уретры, надавливал ласково на вздувшиеся венки, заставляя юношу сверху шипеть в удовольствии, а потом плотно обхватывал ствол Шото и гонял нежную шкурку вверх-вниз шустро и проворно, так, что двуликий до хруста гнул поясницу. Однако Тодороки в долгу не оставался: ладонью ухватил поджавшиеся яички Бакуго сквозь влажную ткань трусов и, пыхтя увлеченно, жмурился довольно, гладя чувственно мошонку. Вскоре задрал ноги почти до ушей и, закинув их за спину урчащего в наслаждении Кацуки, нажал пятками тому на зад, вынуждая наклониться и придвинуться. Сам приблизился, притёрся, вплотную с чужим свой член прилипил и, одной рукой их обхватив, быстро ею задвигал, подмахивая бёдрами по-блядски и раскрепощенно губу закусывая. Свободной от дрочки рукой в стену холодную упирался, чувствуя опору, и прохлада плитки контрастировала с жаром тела и воздуха вокруг Кацуки. Блондин, оскалившись и наморщив нос, зубами впился в услужливо представленное плечо скулящего от подступившего оргазма Шото, кончил с утробным рыком в ледяную руку двуликого. Выйдя-таки из туалете взъерошенными воробьями, набор кружевного белья они всё же купили. *** Просто в соседней кабинке был Айзава Шота. И он, кажется, всё слышал.