Король

             Эдисон был в пути с самого раннего утра. На этот раз он стал умнее, и на обмен заранее настрелял хорошеньких уток, да и дорогу нашёл сразу, и они с Гратисом добрались быстро, хотя пришлось немного попетлять. Юноша уже ожидал увидеть деревню, так что активно вытягивал шею, вглядываясь сквозь деревья, как вдруг, совершенно неожиданно, чуть не влетел прямо в здоровенный булыжник, так что Гратис заржал и встал на дыбы, отпрянув. Рефлекторно пригнувшись к его шее, Том усидел в седле и позволил жеребцу немного отойти, а после шагом повёл его вокруг, внимательно изучая камень. Их оказалось всего двенадцать штук. Они стояли полукругом, имели разные формы и размеры, но в целом – вытянутые, узкие. У принца загорелись глаза: идолы!              Том лихо спрыгнул с коня и побежал к ближайшему камню, почти прильнув к нему грудью и пытаясь пальцами счистить пыль и мох с вырезанных на камне рун и чего-то, издали напоминавшего лицо. Гратис беспокойно топтался на месте и прядал ушами, постоянно вертелся и тихо ржал.              – Подожди ты, это же идолы! Настоящие! Заброшенные! О боги, мне точно это не снится?              Но конь его восторгов не разделял. Скептично махнув хвостом, он возмущённо тряхнул головой, как люди закатывают глаза, и подошёл к своему всаднику, чтобы укусить его за шиворот и потянуть за собой. Юноша стал отпираться, вертясь.              – Да пусти ты, сейчас пойдём, дай хоть пять минут посмотреть!              Руками оттолкнув от себя морду верного товарища, Эдисон с удвоенным восторгом принялся пытаться прочитать надписи на камнях, но на каждом из них видел лишь непонятные ему руны, высеченные на идолах.              – Однако, если подумать логически… Должно быть, это оставили древние люди, может, первые на континенте! О, Гратис, ты вообще понимаешь, что мы нашли? Древнейший артефакт! Был бы у меня с собой дневник, я бы их точно зарисовал! Давай запомним это место? Исследуем древние народы!              – И совсем мы не древние.              Эдисон едва не подпрыгнул, резко оборачиваясь и хватаясь за меч на поясе, а Гратис опять встал в свечку, устрашая незваного гостя.              Обиженно насупившийся рыжий мальчонка с корзинкой хмуро смотрел снизу вверх на двух белых принцев.              – Это… Твои камни? – приняв его за ведение или духа, Томас решил проявить осторожность и не делать резких движений.              – Нет, это нашинские идолы. Я принёс им хлеб. У идолов неможно громко говорити, ты глупый.              Эдисон удивлённо вскинул брови и неуверенно переглянулся с Гратисом, а после присел на колено, приглушив тон голоса.              – Я должен просить прощения за своё неприлично громкое поведение у тебя и твоих богов. Как тебя зовут?              – Фалько.              – Здравствуй, Фалько. А меня Том зовут.              – Я сам знаю.              – Да? Ты всезнающий?              – Мне баба сказала.              Эдисона вдруг осенило. Бабка-ведунья, рыжая-рыжая женщина рядом с ней. И этот отчаянно-рыжий мальчишка, весь в веснушках. Том хотел хлопнуть себя по лбу, как же он сразу не догадался, идиотина?              – А я тебя не видел, тебя мама не пустила?              Ребёнок отрицательно покачал головой. Мальчишка показался принцу достаточно сообразительным, кроме того, относительно доверчивым, так что он решил попробовать поговорить с ним ещё.              – А я снова к вам ехал с добычей. Хотел меняться на хлеб и молоко. Утки у меня сегодня жирные. А ты знаешь, что здесь написано?              – Конечно!              – Ты умеешь читать руны?              – Я же ведун!              – Так ты маленький ведун? Всё знаешь?              – Нет! Но мне сны иногда это, и всё как во сне потом!              – Видишь грядущее во снах? Поразительно. И тебя учили рунописи?              – А то! Мы с бабой по лесу ходити, травы брати, она с них варити, а я всё смотрети и запоминати. Мама меня ругати, а баба её ругати. Мама не ведунией крови, только баба и я.              – А твой папа? Может, дедушка?              – Нети, – ребёнок беспечно пожал плечами. – Хлеб буду класти, заговоры говорити. Тебе неможно.              – Я верую в тех же богов, пожалуйста, можно я посмотрю? Честное слово, мешать не буду, только взгляну!              – Тогда утку им надо отдати.              – Сейчас, сейчас, самую жирную выберу, – Эдисон быстро полез в свой мешок и выбрал самую большую утку, которую неуверенно положил на землю, однако, судя по тому, что мальчик ничего против не сказал, он сделал всё правильно.              Дождавшись, пока гость положит подношение, мальчик раскутал тряпки на корзинке и пошел к левому краю камней.              – Солнце ясно, красно, ярко, верный муж, людев отече, не скупись дитям на радость, не скупись зверям и бабам, не скупись младому кузне и старшому пахорю, я тебе сношу хлебов из печки, буде долго пировать.       Луна полная краса, солнцу жена и зверям матерь, не скупися ты на мудрость, не смотри что я меньшой, вырасту то буду ровней, выше неба твоего, ты своим слугам скажи то, чтоб принесть тебе мой дар, буде долго пировать.       Ветер быстрый, ветер сильный, ты несёшь с собою тучи, не неси ты тучи мимо, не неси их на чужбину, ты неси их в мой домок, пусть прольются там слезами, так взойдут златы колосья, чтоб муку из них молоти, буде долго пировать.       Вода тихая в речонке и покойная в болотце, ты неси в мой край родной, ты неси мне рыб жирнее, да утячек побольшее, я бобров тогда изгóню, не даду болотцам чахнуть, буде твой поток широкий, буде быстрый и весёлый, буде много в нёму рыбы, буде долго пировать.       Лес мой дом родимый звонкий, пущай не молкнут никогда твоих дерев весёлы песни, пусть под каждым под кусточком ягода млада родится, а под каждым под пенёчком да по малому грибочку, да храни мою ты долю от чужих да глаз озлобных, буде вместе складно жити, буде долго пировать.       Земля жирна, земля черна, как быти нам да без даров твоих, ты нама одала скотину, зёрна, а нам тебя уважить должно, твоих детей ветров собрати, мукою сделать серой, чёрной, тебе первей краюшку дати, буде долго пировать.       Огонь великий, солнца сын, ты верный кузнеца помощник, ка без тебя бы дети мёрли, а бабы слёзы проливали, мужи бы чахли то без хлеба, да были бы охоты бедны, да были ночи бы страшны. Забирай ты наше древо, забирай кусок ты мяса, но давай своё нам пламя, буде долго пировать.       Олень ты первый сын полесья, доколе будешь тутади пастись, дотоле будут травы буйны, дотоле будет дичи много, дотоле будешь нам защитой, дотоле лес наш будет светел, дотоле духи будут в нёму жити, дотоле буде жив наш дар, буде долго пировать.       Дитяти, нежное созданье, ты бог меньшой, но мне дороже, ты пасёшь меня от хвори, ты во снах со мной играешь. Где ты пройдёшь, там буйный цвет, там мягки травы, где ты пройдёшь, там мать своё дитя найдёт, что потерялося вополе, буде долго пировать.       Матерь ты моя защита, кабы не было тебя, не бывало б у нас дома, не бывало бы там людно. Кабы не было тебя, не бывало бы дитятей, все бы мёрли с матерями, еже б ты не берегла, буде долго пировать.       Кошка дом ты схоронишь пуще всякого созданья, ты с собою носишь жизни всех дитятей и старух, развалились б наши хаты, да не жил в печи огонь, разболелись все бы враз, кабы ты ушла от нас, буде долго пировать.       Смерть сильна, велика, страшна, ты прими мой дар большой, обойди по тихой дом, ты не трогай мою бабу, ты не трогай мою маму, ты не трогай кузнеца, ты не трогай пахоря, ты не трогай кожемяка, ты не трогай рыбака, ты пойди то к старику, дряхлому больному, за руку его возьми, уведи с собою, пущай уснёт спокойно деда, пущай тепло он встретится с тобою, буде долго пировать.              Закончив читать заговор у последнего, двенадцатого идола, мальчик оставил подле него самую большую лепёшку, но прикасаться к идолу не решился, хотя уже поднёс к нему ладонь. Поджал губы и утёр нос. Немного посидел у камня, сопя.              – Всё нормально? – осторожно спросил Том, но, видимо, зря. Мальчик тут же обернулся и шикнул на него, взъерепенившись.              – Сказал не буде мешати!              – Я не мешаю, не мешаю, – Эдисон сразу поднял руки и отошёл на несколько шагов, уперевшись спиной в морду Гратиса, который недовольно зафыркал на него.              Нахмурившись, мальчик всё-таки обернулся на идол и быстро погладил его рукой, поспешно отскакивая, будто обжёгшись. Начал собирать свою корзинку, явно собираясь уходить.              – Постой! Ты же в деревню отправляешься?              – Ага.              – Я тоже пойду. Хочешь покататься? Гратис тебя довезёт. Скакал когда-нибудь?              Фалько недоверчиво покосился на коня. Он то сидел уже на спине животины, да только на тяжеловозе, куда его, совсем маленького, сажали только чтобы позабавиться и повеселить ребёнка, а не всерьёз. Всерьёз у них никто не ездил, и они даже не знали, далеко ли до ближайшей деревни, ведь никогда не покидали свою.              – Боишься? – миролюбиво улыбнулся принц.              – Не боюся!              – Тогда поди сюда. Давай научу. Гратис, знакомься, – Том похлопал жеребца по шее, а тот только фыркнул, прядая ушами. Он мальчика хорошо запомнил, и некоторое время специально игнорировал, когда тот подошёл, но всё-таки неохотно опустил голову вниз, так что Фалько смог снова погладить его между ушами, радуясь.              – Ты его плохо кормишь.              – С чего ты взял?              – Тощая скотина.              – Ничего он не тощий. Это у вас кони тяжеловозами зовутся, они для пахотных работ. А это конь бо… – Эдисон прикусил себе язык, чтобы не разболтать лишнего. – Верховой, под всадника, чтобы на нём ездить. Поставь корзину. Готов? Перекинешь ногу через седло и сядешь. Раз, два, три.              Том взял мальчишку за талию, удобнее сжимая, и высоко поднял его у седла. Фалько перекинул ногу, как ему сказали, и Эдисон опустил его в седло, убедившись, что тот не свалится.              – Это поводья. Держать их надо вот так, ладонью вниз, можешь мизинец оставить отдельно от остальных пальцев, должно быть удобно держать, чтобы не ныли кости. Да, вот так, молодец. До стремян ты, конечно, не дотянешься, но коленками сожми бока немного, чтобы держаться. И выпрями спину, вот так, да. Показывай, в какую сторону деревня.              Том взял корзинку и, стоило Фалько показать направление, прищёлкнул языком, чтобы Гратис шагом пошёл рядом с ним, неторопливо переступая путанные корни.              – Так почему ты так быстро убежал от последнего идола? У всех остальных ты сидел дольше.              – Смерть со мной говорити, недобре сны слати.              – Всегда?              – Нет. Когда Матерь, то добре. Или Дитяти. От них всегда добре. А бабе тебя Лес принёс, это она сказала.              – Так ей и впрямь привиделось, что я приду? – Том удивлённо покосился на мальчугана.              – Баба всё ведати. Она стокмо заговоров знати!              – А ты всегда приносишь идолам хлеб?              – Всегда! Иногда ещё картоху, аль мясо в праздник.              – А какое подношение самое сильное?              Мальчик нахмурился, некоторое время молча. Сверлил взглядом шею коня.              – Ничего нету сильнее крови. Слабже животная, потомо человечья, потомо ведунья, аль волховная. Нельзя кровь приносити. Очень опасно волновати богов.              – Почему опасно?              – Сильные они! Ты имо скажешь чего, а потомо пожалеешь. Скажешь избави меня от склок мирских, так и могут всю деревню сжечи дотла. Али послати такое видение, что с ума сойдёшь, баба говорити с её дедом тако было. Не всё надо знати.              – Вот оно что… Чем больше крови, тем подношение сильнее?              – Ага.              – А как у вас женихаются? Что преподносят богам?              – Когда женихаются, то друг другу пускати пару капель крови, во знак чтоб последний раз боль причинити, и платочком ручки другу другу вытирати, платочек потом в огонь. Женихает всех баба моя, заговор у ней особый. И идолам подношения несут перед жениханием.              – Там, откуда я родом, кровью наполняют целый кубок… – слегка усмехнулся Эдисон, предаваясь воспоминаниям, но поспешил собраться, понимая, что это может выдать в нём северянина, причем благородных кровей. Но мальчик, к счастью, похоже, ничего не понял.              – Как много! Зачем стокмо?!              – А сам не знаю. Так надо, – он потрепал коня по шее, и тот потряс ею, будто стряхивая с себя прикосновения. – Складно сидится?              – Ага! Токмо ногами всё равно пуще.              – Это тебе так кажется, ты шагаешь сейчас. А вот если скакать, так уж точно быстрее, чем самый быстрый бег.              – Хочу скакать!              – Ну ты в седле то не усидишь, если поскачешь. Далеко ли до деревни то осталось?              – Скоро поле пахотное!              – Ну подвинься, рысцой до деревни дойдём.              Эдисон остановил коня и, подвинув немного мальчишку ближе к луке седла, сам вскочил сзади, ловко сунув носки в стремена. Посадил Фалько чуть ближе к себе, дал ему держать перед собой корзинку, а сам через него взялся за поводья. Из-за его рук по бокам мальчик теперь не мог вывалиться, так что стало даже легче сидеть.              Слегка стукнув Гратиса пятками в бока, Том послал его в рысь, и тот бодро затрусил по лесу, разминая подуставшие от ходьбы ноги. Мальчонка с непривычки трясся в седле, в то время как Эдисон сзади будто прирос к нему.              – Это не быстро!              – Быстро будем, когда корзинку твою в деревню отвезём. Кружочек по полю тогда проскачем. А сейчас сиди крепко.              – А как ещё умеешь?!              – А я по-всякому умею. И передом, и задом, и без рук, и даже на скаку в седло запрыгивать. Чего смеешься? Не веришь? В деревне покажу, ещё посмотрим, кто смеяться будет!              Мальчишку смешило то, как его собственный голос и дыхание дрожали от тряски в седле. Он и не заметил, как они пересекли поле, а в деревне залаяли собаки, встречая их. Кто-то из деревенщины даже заметил их, и поднялся шум. Мужики увидали их двоих ещё во поле, в деревне сейчас были только женщины, потому что время шло к обеду, и из многих изб валил дым. Дети, если не сидели по лавкам, то носились по деревне или тоже работали в поле. К осени работы становилось больше с каждым днём.              – Фалько! – услыхавшая от соседей, что её сына видали с чужаком, мать выбежала из дома с тряпкой, чтоб дать отпор и отобрать свою кровь у белого охотника, как они за глаза прозвали Эдисона.              – Пр-р, тише, мальчик, не пугай людей, – Том осадил коня, который хотел было встать в свечку. Одной рукой придержал Фалько, чтобы не свалился.              – Мама, смотри как я высоко! А я всё отнёс! – мальчишка улыбался счастливо.              – А ну слезай, скотина така! – тряпкой прилетело Эдисону по сапогу.              – Держи корзину как следует, я сейчас тебя сниму, – Том слегка подвинул мальчика вперёд, а сам лихо спрыгнул с Гратиса, после чего опять взял Фалько за талию и поднял из седла, бережно спустив на землю и потрепав по голове.              – А ну домой! Бабка тебя розгами отходють!              – Я же всё отнёс!              – Кому сказала! Ишь чевой удумал!              Том видел, как тряпкой прилетело и Фалько по загривку, и решил всё-таки вступить в диалог.              – Не ругайте его, это я ему прокатиться предложил. Я в лесу его встретил, к вам добирался, дичь менять привёз. Вон мешок на седло навьючил. Утки сегодня жирные, они откормились за лето, после зимы тощие были. Не ругайтесь, хозяйка. Лучше выберите себе птицу.              Женщина махнула косой по злому, и Эдисон даже прикусил себе язык, почувствовав, как его мыслей коснулось её проклятье, не высказанное вслух, но точно брошенное взглядом.              – Мама, я с ним покатаюся немнож…              – Ишь! Пшёл в дом!              Фалько ещё раз получил затрещину тряпкой и втянул голову в плечи, побежав в сторону дома с пустой корзиной. Навстречу ему вышла старуха. Том удивлённо вскинул брови. Ему отчего-то казалось, что древняя ведунья не должна покидать дом по каким-то мистическим причинам, как в старых детских сказках. Но она, подслеповато заваливаясь, ковыляла к ним.              – Баба! Я всё отнёс, всё сказал, как ты говорила! – Фалько буквально врезался в старушку, прижавшись к ней лицом и обняв.              – Чевой шуму то? Эвона, – она заметила беловолосого и махнула рукой, поняв, что к чему.              Соседки выглядывали из своих изб нерешительно, ожидая, что станет делать старая. Её мнение они почитали побольше мнения старосты, даже если бы он был здесь.              Инстинктивно Том решил поклониться ей издали, сразу обозначая цель своего визита.              – Прошу простить за беспокойство, я дичи на обмен принёс!              – По кой нам дичь твоя-то? Еды у нас мало?              Эдисон растерялся. Такого ответа он действительно не ожидал. Он даже не думал о подобном варианте развития событий. Похоже, год со Снегом так сильно расслабил его, что он вообще перестал думать, прежде чем делать. Пора было брать себя в руки.              – Кака дичь-то? – увидев откровенный ступор на лице чужака, старуха, уже подошедшая ближе, всё-таки его переспросила.              – Утки. Жирные. С утра настрелял. Хоть немного хлеба и картошки за них. Прошу.              – Добре, – махнула она на него рукой. – Если кто захоче меняти.              – Спасибо! Возьмите тоже! Выберите пожирнее, мальчишку накормите, славный будет муж, если будет много мяса есть! – Эдисон поторопился к своему мешку, откуда сразу вытащил пару крупных тушек.              Молодая ведьма нехотя приняла его подарки под повелевающим взглядом старухи, но лицо у неё при этом скривилось так, будто под носом у неё оказалась миска навоза.              – Баба, може мне с ним поиграти? Он обещал верхом скакати, пожалуйста, баба!              – Добре, – старуха погладила мальчика по голове, и молодая ведьма с ещё более возмущенным лицом обернулась к матери. – Пущай побегает мальчонок, пущай. Много ты мяса-то лопал, детина?              – Много, бабушка, очень много. Оттого такой здоровый. Будет Фалько много мяса есть – такой же станет, – Эдисон одной рукой подхватил приблизившегося к нему мальчишку под живот, легко поднимая, отчего тот засмеялся.              – Дури-то скокмо.              – Не меряно, бабушка. Вы не переживайте. Мы дальше поля не ускачем. А мешок пускай тут останется. Кто захочет пускай берёт. Кто захочет пускай оставят чего – молока ли крынку, хлеба ли булку, картошки ли мешок, репы ли. За всё благодарен буду.              Эдисон оставил развязанный мешок на земле, приткнув к чьему-то заборчику, видно от курятника, а Фалько закинул на спину Гратиса. Красуясь перед другими детьми, он улыбался во весь рот и гордо сидел в седле, показывая, как держит поводья. Даже немного пытался ударить пятками коню по бокам, но тот был то ли слишком умён, то ли слишком ленив, и даже ухом не повёл на эти жалкие трепыхания на спине. Эдисон прытко вскочил сзади него.              – Как друг-то твой ситный?              – Чуть не плакал от счастья, когда увидал булку хлеба по весне. Откормился за лето, дадут боги – ещё зиму протянем. Народу шугается, а то бы и его привёз! Уж не серчайте.              Старуха махнула на них рукой, и Эдисон воспринял это как знак одобрения, так что взял поводья одной рукой, а второй приобнял Фалько, цокнув языком и поддав пятками. Его Гратис послушался мгновенно, сделав пару шагов и сразу переходя в бодрую рысь, отчего дети завистливо засвистели и загоготали, побежав за этими двумя.              – Крепко держись за руку мою, понял? Ничего не бойся, я тебя держу. От седла не отлипай только, ногами намертво держись, – Том получше приобнял ребёнка, почувствовал, как тот вцепился ему в руку, и опять поцокал языком, слегка ударяя пятками. Гратис пошёл в лёгкий галоп по полю, бодро фырча.              Фалько завизжал с перепугу, до побеления костяшек стискивая руку Эдисона, но из седла не вывалился. Он ещё никогда не ездил так быстро, тяжеловозы с телегами и то разве что бегали рысью, но обычно ходили шагом, гружёные.              – Этот аллюр называется галопом. До того была рысь. Галопом можно быстро и далеко ускакать. А бывает ещё быстрее галоп, тогда мчишь, как ветер.              – Боюся!              – Не бойся, я же держу. Я когда чуть старше тебя был, братьев младших так катал, очень им нравилось.              – Ух!              – Пр-р, – Эдисон опять позволил Гратису перейти в рысь, а затем и в шаг. – Впечатлился?              – Ага! Покажи!              – Что покажи?              – Как умеешь!              – Ну тогда это ты слезай, посидишь посмотришь. О, там пень на опушке торчит, на него встанешь – лучше видно будет.              Мальчишка энергично закивал, и Том рысцой довёз его до туда. Спустил с седла, а сам присвистнул и хлопнул себя по бедру. Гратис помялся пару секунд, что-то пробурчал по-своему, взбрыкнул задними ногами и поскакал от них. Эдисон что-то присвистывал, и конь поскакал по кругу, сначала отдаляясь от них, а потом всё приближаясь. Когда он стал совсем близко, Том побежал ему на опережение параллельным курсом, и, стоило жеребцу с ним поравняться, ловко схватился за седло и вскочил в него, тут же насвистывая и подгоняя коня, отчего тот помчался ещё быстрее. Эдисон стоял в стременах, не касаясь спины Гратиса, и держал поводья приспущенными, не мешая шее коня свободно ходить.              Фалько как заворожённый смотрел на юношу, что мчался быстрее ветра. Он будто совсем не шевелился над седлом, застыв пригнутым к шее коня, а тот нёсся по полю, едва касаясь копытами земли. Достаточно продемонстрировав скорость, Эдисон перевернулся задом наперёд, не держась за поводья вовсе, лишь сидя в седле, и ни на мгновение не начал сползать с него. Немного отдохнув в таком положении, Том решил исполнить свой любимый трюк. Он выудил из ножен меч, с которым не расставался, и сбросил его в траву, ускакав. Зайдя на новый круг, он свесился с седла и в один миг вдруг словно упал вбок, хватая рукоять, и через мгновение уже снова подтянулся и сидел прямо, держа в руках меч и махая им. Мальчишка от восторга завизжал и захлопал в ладоши.              На очередном круге Том слегка отклонился от привычного маршрута и тем же ловким движением, свесившись до самый земли, что-то с неё подобрал, после чего, проезжая мимо Фалько, перешёл на рысь, чтобы успеть сказать.              – Лови! Когда буду проезжать мимо – кинь в меня. Целься хорошенько, я скачу быстро! – он бросил мальчишке несколько червивых диких яблок, зелёных и жёстких, а сам опять отравился на круг.              Фалько с большим интересом стал ждать его, и когда время пришло – сразу швырнул яблоко, но не учёл, что целиться нужно было на опережение. На следующем круге он прицелился получше, и Том на скаку разрубил летящее в него яблоко. Мальчик подпрыгнул от восторга, опять хлопая в ладоши.              Эдисон похлопал верного скакуна по шее и попросил его ещё немного потерпеть его выходки, а сам показал, как спрыгивает из седла и вскакивает обратно прямо на ходу, как надолго остаётся висеть сбоку коня и наконец даже как встаёт на ноги прямо в седле.              После всех своих демонстраций Том позволил Гратису перейти на рысцу и прихватил по пути ещё пару яблок, на этот раз сорвав прямо с дерева, пока они проезжали мимо. Когда он спешился, то первым делом сунул одно яблоко на раскрытой ладони верному другу. Тот сразу захрустел, тыкаясь тёплым носом Эдисону в руку.              – Так здорово!              Том усмехнулся и протянул ему оставшиеся яблоки.              – Дай ему на раскрытой ладошке. Он их очень любит. Не бойся, не укусит.              – А вот и не боюся! – он с готовностью протянул Гратису яблоко, и тот сразу наклонился за ним, так сильно толкнув руку мальчишки носом, что тот весь покачнулся и одёрнул руку, побоявшись, что сейчас ему отхватят всё запястье.              – Славный мальчик. Нам ещё домой скакать, видел, там сколько яблок лежит? Пойдёшь пастись, а? Пойдёшь конечно. Червей не ешь только, и ежей тоже по возможности, – Том похлопал коня по шее вновь, наблюдая, как Фалько продолжает кормить его яблоками с ладони.              Потеряв интерес к ребёнку сразу же, как только у того кончились яблоки, жеребец зафыркал и хотел уйти пастись, но Эдисон надавил ему сзади на шею, чтобы тот склонился и дал Фалько ещё себя погладить. Том был уверен, что видел, как у Гратиса недовольно закатились глаза.              Оставшись с мальчишкой вдвоём и издали наблюдая за тем, как жеребец пылесосит траву от завалявшихся яблок, Эдисон лениво присел на землю, привалившись спиной к пню. Фалько уселся рядом.              – А чевой ты с нами не живёшь?              – Ха-ха, я живу далеко от вас, в лесу, со своим другом. Мы отшельники.              – Вас выгнали с деревни?              – Не-ет, мы сами ушли, – улыбнулся Том, потрепав его по волосам. – Захотелось свободы.              – А мама?              Эдисон на секунду прикусил язык. Дети в его понимании всегда были слишком прозорливыми.              – У моего друга не осталось никого из семьи. А у меня… Они, наверное, меня уж забыли. Думают помер.              – Но ты же не махонький. Токмо махонькие всё время мрут.              Том вздохнул. Он слышал, сколько детей по глупости умирало даже в столице, что уж говорить про обычные деревушки, где ребёнка могла и скотина затоптать, и речка унести, и лес заблудить, и болото затянуть, и плохая вода отравить. А уж какую кровавую жатву собирали роды, он боялся считать.              – Да, знаю. У меня однажды брат родился маленький, часа не прожил как умер. Но ведь и взрослые мрут. Нет же у тебя ни деда, ни отца.              – Нету.              – Вот видишь. А нам с другом хорошо. Голодно только зимой бывает, а так славно. Мы сами себе и пахари, и пекари, и лекари.              – Я тоже так… Хочу…              – Людей не любишь? Нравится когда подальше?              Мальчик закивал. Ничего не мог с собою сделать, не нравились ему игры детские, нравились ему чудеса волховские. Баба его всему учила, про чудеса сказывала. С ней он в лес ходил на целую седмицу, с ней людей лечил, от неё про богов и про видения слышал.              – Умные люди всегда одинокие. Будешь значит очень умным. Ты же ведун? Тебе положено всё знать. А друзей и не должно быть много. Приятелей – да, хорошо бы побольше. А настоящих друзей одного-двух достаточно. С ними горы свернёшь. Так что не переживай. Ты же маленький ведун, что ты ведаешь?              – Ничего. Сны токмо видаю плохи и хороши. А видений не видывал, – он вздохнул грустно.              – Может ты ещё маленький.              – И баба так говорити.              – Ну уж если она так говорит, как же мы с ней будем спорить? Всё у тебя впереди.              – И ты умный?              – Я? Ха-ха, надеюсь, а почему ты так решил?              – Ты один.              – Я не один, я два, – он слегка рассеянно усмехнулся, а после опомнился. – В смысле я же не один живу. Мы с другом живём. Ему тоже люди не нравятся, как и тебе. Он… Он очень одинокий. Люди много обижали его, поэтому он их сторонится. Он немного похож на зверька. Знаешь, дикого, они такие пугливые, но на самом деле всё равно мягкие и пушистые. Это как раз про него. Он очень хороший человек. Его невероятно любят животные, приносят ему своих детёнышей, лезут греться ночью.              – Добре знак, – отозвался мальчишка, перебирая в руках травинки. – Ведуньей крови животина любит.              – Он не ведун. Просто хороший человек.              – Баба говорила так боги метют хороших.              – Он сам может себя таким и не считает, но я точно знаю. Просто, когда хороших людей обижают, они иногда вынуждены делать плохие вещи. Это с ним и случилось.              – Он тоже большой и сильный?              – Нет, нет. Он довольно щуплый. Он ещё растет, ему шестнадцать. Я в том возрасте тоже был тощий, хотя мяса ел каждый день за пятерых мужчин. Но он не ест мяса, поэтому совсем худ. Животных ему жалко.              – И мне жалко, – мальчик утёр нос кулаком, опустив лицо.              – Я охочусь только для того, чтобы прокормить нас с другом. Не для забавы. Мне очень нужен этот хлеб. Мне иной раз становится жутко смотреть, как С… он растет, а в весе совсем не прибавляет. Ему нужны силы, чтобы пережить зиму. Если кто насыплет зерна – так хоть на воде муку разводить станем, лишь бы он чего ел. Мука всё лучше пустой воды.              – Живите у нас тута, – мальчик скромно рвал травинку в пальцах, опустив голову.              – Не можем, Фалько, извини. По весне снова прискачу.              – Хн, – расстроился мальчишка, опять утерев нос.              – Не переживай, ты чего? Хотел ещё поучиться скакать? Да ладно тебе, на следующий год подрастешь, тебе и удобнее будет, ещё покатаю.              – А раньше?              – Извини, Фалько, дорога до вас дальняя, трудная. И то славно, что я вас нашёл. Ну, пора мне возвращаться, а то дотемна не буду дома. А меня там ждут. Пошли, опять сейчас поскачем.              Когда Том поднялся с места, он под мышки подхватил мальчишку и посадил себе на шею, отчего тот удивлённо взвизгнул, обняв его голову руками. Эдисон немного подскакивал, бодрыми перебежками пробираясь по опушке к Гратису, который лениво катал тёплым носом яблоки по траве.              Лишь подле коня Том снял Фалько со своей шеи, сразу усадив в седло. Тот с готовностью подвинулся вперёд, чтобы парень мог запрыгнуть сзади, и они быстро перешли с рысцы на лёгкий галоп, и Том опять держал мальчонку одной рукой, чтобы не выпал.              В деревне их встретили как героев. Фалько гордо задирал нос, а остальные дети едва не визжали от восторга. Мужчины уже подтянулись в избы на обед, а некоторые даже успели и уйти обратно в поле. Деревня ожила, и ребятня вся облепила незнакомого коня, получив негласное разрешение из-за того, что старая ведунья разрешила своему внуку покататься на нём.              – Веди себя хорошо, дай детям немного поиграться, – Том тихо похлопал Гратиса по шее и очень убедительно попросил его вполголоса, после того как снял Фалько.              Оставив друга развлекать детей, которые спорили между собой, кому и как гладить животину, что можно и что нельзя, Эдисон, тихонько присвистывая, пошёл поглядеть, на что ему разменяли мешок уток. Каково же было его удивление, когда он заметил не только корзину хлеба, но и мешок картошки, мешок репы, мешок пшена, скромную крынку молока и горшочек масла. Он так и застыл перед дарами, не зная, что сказать. Оглянулся растерянно по сторонам и, не зная, кого благодарить за тихий обмен, поклонился в пояс сразу всем, на ходу соображая, сможет ли сидеть в седле, если взвалит всё это на Гратиса.              – Отобедай, милок. Звиняй, маслица мало сделалося с утреня, кто ж думал-то, – одна из женщин пригласила его в дом.              – Что вы, хозяйка, вы мне столько всего отдали, что я, детей ваших объедать стану?              – Поди-поди, уважь.              Эдисону ничего не оставалось, кроме как пойти за ней в избу. Детей по лавкам не было, все убежали к коню, так что он смог поесть один, пока женщина хлопотала по дому. Ему казалось, он ещё никогда не был таким голодным. Пироги с курой, уха с крапивой, сметана с репой. Кажется, он за всю жизнь ни на одном королевском пиру не ел вкуснее. А хозяйка только ворковала на него, с каким аппетитом он обедает. Ей было приятно, что ему так понравилась её стряпня.              По возвращении к коню Том наблюдал очаровательную картину. Мальчишки вчетвером держали Гратису копыто, ещё трое пальцами вычищали ему подкову. Девчонки сидели сзади и заплетали ему тонкие косички на хвосте. Внизу на гриве у него тоже были лёгкие косички от девочек постарше, они даже вплели в них немного фиалок. Парень не стал беспокоить детвору, а дал им закончить, и те скромно расступились, когда прекратили плести коня и скрести ему копыта.              – Спасибо, девчонки, очень красиво заплели. Был бы тут художник, чтоб его зарисовать. И вам мальчишки спасибо, с чистыми подковами ему легче идти будет, – Том потрепал нос друга, и тот зафыркал, отворачиваясь от него к маленькой девочке, что принесла ему наливное яблочко. Красное, большое, он постарался взять его как можно аккуратнее, чтобы не задеть малышку зубами. Она посмеялась, когда её ладони коснулись тёплые шершавые губы, и спрятала руки за спину, улыбаясь.              Эдисон взвалил все мешки на седло, так что Гратис недовольно постучал передним копытом, а сам вынужденно взял его под уздцы.              – Ну, пора нам.              И они с Гратисом попрощались с ребятнёй, отправляясь в дальнюю дорогу.