Король

      – Эй ты, почему у тебя до сих пор нет, ну, знаешь, этих, ну ты понял, – пространно изъяснялся юноша, пытаясь найти себе развлечение в разглядывании потолка.              – Блох? Если я держу псарню, это не значит, что.              – Хахаха! Новых принцев. Ну или принцессок… – заговорщически улыбнулся Вестер. – О, я бы хотел понянчить свою… Племяшку, – шало щурясь, он потер руки.              – Так, я не понял, дочь короля и твоя племянница ещё даже не родилась, а ты уже планируешь её прибрать к рукам? Ты ополоумел?! – Конрад подскочил на ноги, намереваясь выбить из брата дурь. Тот мгновенно вскочил в ответ, кривым движением выхватывая из ножен меч, чтобы успеть поставить блок, когда Конрад попытался приставить кончик лезвия к его шее.              – Короля? Отец уже водрузил на тебя корону? – вскользь оторвав взгляд от книги и мазнув им по старшему брату, Гильдебранд вернулся к чтению, лениво перелистнув страницу. Он даже не вздрогнул, услышав лязг металла.              Вопрос из зала заставил Конрада слегка оскалиться и остыть, оглядываясь на Бранда. Рассерженно фыркнув, он, высекая искры, оттолкнул от себя меч Вестера и отошёл от него на два шага, опуская острие. Младший последовал его примеру без лишних слов, радостный, что не получил по шее.              – Будущего короля, – отрезал Конрад, на что Бранд лишь слегка усмехнулся себе под нос, с интересом пробегая взглядом по строчкам.              – Вы же знаете, ваше величество, как важно сохранять силу северной крови, о, разве могут быть руки надёжнее рук дорогого дяди и королевского советника?              Пока Зильвестер заливался соловьём, Конрад замер. Венка вздулась у него на шее. Не прошло мгновения, как эти двое схлестнулись на мечах, и Вестер испуганно повизгивал, стремительно отступая к стене под напором куда более сильного и яростного воина в лице старшего брата.              – Не расстраивайте мать. Даже если это будет всего лишь Вестер, боюсь, матушка не переживёт, если у неё останется всего два наследника. Окромя того, Конрад, один случай – лишь совпадение, два – уже закономерность. Так ведь и кто подумает не то, если будут по одному пропадать претенденты на престол.              Старший принц недовольно рыкнул, толкая Зильвестера коленом в живот и оставляя небольшой порез на тыльной стороне ладони, которой брат неосмотрительно прикрылся, не сумев выставить блок, когда Конрад прижал его к стене и не оставил места для манёвра между ними.              – Так ты думаешь, это я, братец? – криво ухмыльнувшись и вдруг проследовав к Гильдебранду, Конрад неторопливо покачивался с пятки на носок, позволяя руке с мечом плетью болтаться внизу.              Бранд не оторвал взгляда от книги, даже когда перед глазами сверкнуло острие.              – Не думаю, ваше величество. Я уверен, вы бы не стали отнимать жизнь нашего старшего брата в бесчестном поединке где-то за стенами замка, это преступление недостойно вас. Полагаю, всяческие подозрения связаны всего лишь с тем, что прошло больше года, и будь кронпринц…              – Кронпринц я.              – Будь… Томас жив, он бы уже наверняка дал о себе знать. Или был найден гвардией.              – Его уже давно сожрали черви. И о нём пора забыть. Если он ушёл сам, то он предатель. Если его убили, то он ничтожный слабак.              Эти двое схлестнулись взглядами. Холодными, колючими.              – Вы правы, ваше величество, – слегка скрипнул зубами Бранд, глядя брату в глаза.              – Эй ты, – Вестер оглянулся, зная, что в этой зале они не одни. Барнар смотрел на братьев волчонком из полумрака. – А ты согласен?              – С чем? – хмуро буркнул он, поднимая колени к груди сильнее.              – С тем, что твой любимый братец уже кормит червей.              – Он жив.              – Да ну? Птичка нашептала? – чувствуя, что получил шанс реабилитироваться в глазах Конрада и будущего короля, Вестер, всё ещё прижимая к тыльной стороне ладони пропитанный кровью шёлковый платок, отправился в угол, где притулился Барнар. – Может расскажешь, где же тогда предатель?              – Я не знаю.              – Врёшь, – Зильвестер только прищурился, улыбаясь, и подошёл вплотную. Хотел выдернуть из рук брата листок, но тот не отдал, быстро прижав его к себе. Смотрел на старшего снизу вверх, злобно сверкая серыми глазами исподлобья.              – Это моё.              – Какие мы слова уже знаем. Я думал, ты не учишься, только и слышно целыми днями, как ты ноешь. «Эы-а, больно, а-а, перестаньте, ыэ, отдайте», аж противно, – дразнил Вес. Барнар ощерился сильнее. – Может мать и поверила, что он тебе ни слова не сказал, но не мы.              – Зато я не прячу служанок в сундуки, чтобы их не нашла мать! «Я повешу эту шлюху, Вестер, если ты сейчас же не», – но он не успел договорить, язвительно щурясь и передразнивая мать, как послышался звонкий хлопок.              Гильдебранд даже на несколько секунд оторвался от книги, пытаясь за спиной Зильвестера увидеть, что произошло. Услышал всхлип и снова опустил взгляд на пожелтевшие страницы.              – Послушай сюда, ублюдок. Если ещё раз скажешь что-то подобное…              – Довольно. Ты от него ничего не добьёшься, он же отсталый. Брось его.              Вестер хмыкнул, ведь уже держал мальчишку за ворот, тем самым слегка придушивая, но разжал хватку по велению Конрада и оттолкнул брата от себя, оставляя Барнара в одиночестве в этом тёмном углу. Когда Вес развернулся и ушёл, он слышал, как за спиной брат яростно черкает по бумаге, пока она не порвалась.              – Так ты к нам надолго? – невозмутимо поинтересовался Вес, опять падая на софу и расслабленно подкладывая здоровую руку под голову, разглядывая всё ещё сочащуюся кровью длинную царапину на ладони.              – Нет. На пару дней. Может неделю.              – Мать выглядела недовольной, – заметил Бранд, не глядя на братьев. – Это из-за наследников?              – Как ты догадался? – без энтузиазма огрызнулся Конрад.              – Тебе что, сложно собственную жену пару раз туда-сюда? Или она такая гордая? – Вестер заинтересованно перевернулся на живот, болтая ногами.              – Только не говори, что тебя по-прежнему больше интересуют слуги, – Гильдебранд на секунду мазнул взглядом по старшему брату, надеясь, что тот не настолько идиот, чтобы делать им бастардов вместо наследников при живой жене.              – Мать пожелала, чтобы нас увидели лекари и решили, что делать. Теперь, когда я кронпринц, я обязан обзавестись прямыми потомками. А если всё из-за неё, то…              – О-о, заговор? – заулыбался Вес. – Сбагрить негодную по-тихому, найти годную?              – Богов ради, не говори, что мать снова ведёт переписку с Золотым королём, – Бранд недоверчиво покосился на Конрада.              – Это ты у нас всё знаешь. Ты мне и скажи.              – Тебе приглянулась селёдка? Её мать была не особо плодовита, не думаю, что эта окажется лучше, – Вестер лениво зевнул, вспоминая принцессу Катрин.              – Ей уже, кажется, нашли жениха. Впрочем, для амбиций Золотого короля, конечно, выгоднее будет Конрад, – Бранд наконец вернулся к чтению.              – Решит всё равно мать. Я-то тут причем, – хмыкнул старший принц, скрестив руки на груди с плохо скрываемым недовольством.              – Что, скучаешь по своей беловолосой служаночке? Как там её звали, мм, что-то запамятовал, ты подарил ей такое чудное зеленое платье… Кажется, вспомнил, Ви…              – Захлопнись! – Конрад раздражённо перебил его. – В отличие от тебя, я не бегаю за кухарками. У меня есть законная супруга.              – Ну вдруг матушка решит переиграть партию… – шельмовато улыбаясь, Вес всё ещё лукаво щурился братцу.              – Значит на то воля её и богов.              – Тебя мать партией не обидит, это уж точно. Хотя, мне кажется, она всё ещё не смирилась, – вскользь бросил Бранд, чувствуя на себе испепеляющий взгляд старшего. – Я говорю лишь то, что вижу.              – Тогда разуй глаза пошире, братец.              – Он такой вредный, потому что мать запретила слугам носить ему вино, – Вес заулыбался шире, видя, как медленно вскипает Гильдебранд, оказавшись один против двоих.              – Неужто? Сколько нужно было выпить, чтобы добиться такого эффекта? – Конрад заинтересовался тем, что тут происходило в его отсутствие, и с головы до ног оглядел Бранда, будто так мог бы понять, почему ему запретили пить.              – О-о, всего лишь…              – Заткнись.              – Теперь он всегда такой недовольный. Даже за ужином ему не наливают больше одного бокала… Какая жалость, – Вес сиял начищенным медным чайником.              – Да, вино и женщины развратили Бранда, – хмыкнув, кинул Конрад.              Брови Гильдебранда вскинулись так высоко, что смогли оторвать его глаза от книги, заставив приподняться на руках, полусидя на софе.              – Какие ещё женщины, полоумный?              – О-оу, так это был служонок, а не служанка? Неловко получилось, – прикусил губу, будто виновато, Вестер, будто он мог оскорбить брата тем, что перепутал его пассива с пассией.              – Так, вы мне опостылели. Я ухожу.              – Да бро-ось, Бранди, ну разве же мы можем осуждать твои вкусы, – мурлыкал Зильвестер, как сытый кот.              – Вы придурки и ваше общество меня утомляет. В отличие от вас, остолопов, я не истекаю слюной, ползая на коленях за каждой юбкой, я трачу своё время на постижение древней мудрости, чего и вам бы не помешало! – Гильдебранд, забрав с собой книгу, покинул залу, хлопнув дверью.              Зильвестер и Конрад переглянулись и засмеялись. Выводить Бранда из себя было почти так же весело, как выводить из себя Тома раньше.              – Мать что, и впрямь запретила ему вино? – Улыбался удивлённо старший.              – Ага! Он та-ак наблатыкался, что был чуть крепче каши, мать узнала у слуг, сколько он выпивает в неделю, и запретила больше ему наливать, ха-ха!              – И чего бы ему столько пить?              – Пф-ф, да невозможно на трезвую голову понимать, какой там хар-вар пис-дар тыщу лет тому назад ходил против нар-кар тар-бар с великой яблочной войной, а главное зачем. Он скоро прочитает уже больше Тома, а у него вообще-то была фора пару лет! Или уже прочитал. Короче у него уже, наверное, фляга свистит, столько в башке держать. Такое нельзя на трезвую голову воспринимать.              – Ха-ха, да уж. Понятно теперь, почему за весь наш разговор он не успел даже половины книги. Не соображает на пустую топку.              Вестер захохотал, почти сваливаясь на пол. Они даже не заметили, как младший брат выскользнул из залы, тихо пробираясь по коридорам в свою комнату, но был за ухо пойман слугой и отправлен на улицу, обучаться ратному делу, вместо того чтобы опять царапать угольками на холстине.              

***

             – Кто на свете всех милее, всех румяней и белее?              – Красноснег на свете всех милее, всех румяней и белее.              Зеркальце едва не треснуло в руках короля.              – Что ты только что сказал?              – Что ты уже старый осёл, красотой не отличаешься.              Король резко начал всматриваться в своё отражение, пристально разглядывая кожу. Ни одна живая душа не должна была знать, сколько ему лет на самом деле. Он сам не знал и не хотел даже думать.              На лице не было ни единой морщинки, разве что в уголках глаз кожа стала уставшей, немного потемневшей. Он наспех принялся рыться по своим сундукам в поисках нужного.              – А как ты хотел? Тебе уже скоро под девяносто, а ты тягаешься с шестнадцатилеткой.              – Заткнись! Чёртов мальчишка, неужели он до сих пор жив?! Агрх, где этот чёртов золотарник?!              – М-м, пришло время варить молодильные яблочки? Ху-ху, твой золотарник уже весь перегнил, ты забыл подсушить его на прошлый месяц.              – Почему ты мне не сказал?! – Король с негодованием бросил на пол гнилые пучки трав. – Золотой чертополох тоже кончился, и фиолетовые поганки, и плакучий мох. Да чтоб тебя, это ты должен мне напоминать!              – Такой старый стал, всё забывать начал.              Король всплеснул руками, сметая с сундука все испорченные засушенные травы, и с кончиков его пальцев спрыгнула искра. Пучки занялись огнём, а король с недовольством взялся одеваться на выход.              – Мы идём за ингредиентами.              – У-у, в сад? Я совершенно взбудоражен и восхищен, – скептично бубнило зеркало.              – В лес. Здесь не прижился мох. Надеюсь, ты знаешь, где в этом году уродились поганки.              – Да, вижу одну фиолетовую поганку прямо перед собой. Эй! – Дух начал биться о стекло зеркала, которое колдун, хмыкнув, спрятал в тёмный глубокий карман, оставляя его в тишине и одиночестве.              В следующий раз он увидел белый свет только когда они уже покинули замок. Дух сразу начал жадно оглядываться, с интересом изучая местность, ведь уже очень давно не покидал покоев Роберта, и ему там уже порядком надоело. Он, как дух, привык к свободе, привык быть всегда и везде. С луной ему редко удавалось побеседовать, а с солнцем он и не хотел.              – Уля-ля, я уже и забыл, как тебе идут чёрные плащики, – почти облизнулся дух, разглядывая короля, с плеч которого стекал черный балахон. Даже голову прикрыл капюшоном. Входил в лес как вор, а не как его сын. Совсем не как прежде.              Смит предпочёл не отвечать духу. Хмуро углублялся в чащу, чутко прислушиваясь к любым посторонним шумам. Пусть с собой у него были колбы яда, он всё равно рисковал продуть в бою мечнику. Сам он так и не овладел этим, мог разве что махать отравленным кинжалом, который, впрочем, у него тоже был, даже два.              Лес встречал своего заблудшего сына холодно, подсовывая под ноги колючие корни и хватая его за полы плаща путанными прутьями кустов. Даже птицы будто притихали, когда он проходил мимо. В этом лесу когда-то сделала свой последний вдох прекрасная королева Элизабет. Сделала его на руках колдуна, отравившего её зачарованным яблоком.              Смит поёжился неприятно, ускоряя шаг. Хотел скорее уйти как можно глубже, но всюду ему мерещилось, будто это то самое дерево, будто это та самая поляна или тот самый пень. Весь лес, который он когда-то знал, как свои пять пальцев, теперь казался ему чужим и во все стороны совершенно одинаковым, так что стоило благодарить себя за то, что додумался взять с собой всезнающего духа.              – У-у, та самая полянка. Ты смотри, как буйно по ней расползся плакучий мох.              – Здесь не болото. Это не может быть плакучий мох, – король резко отвернулся от той стороны, поспешно уходя дальше.              – Я то-о-очно знаю, это плакучий мох. Крепкий такой, жирный, напитанный, сочный.              – Найду другой.              – Плакучий мох струится только там, где живёт смерть, – лукаво прищурился дух в зеркале.              – На болоте померло много животных.              Дух в зеркале усмехнулся, наблюдая за сложным выражением лица Робета. Брови его были низко нахмурены, губы сосредоточенно сжаты.              Он знал, что на том самом месте, где она погибла от его рук, мох будет невероятно сильным магически. От смерти животных мох будет сухой и еле чахлый, а тот был яркий, стекающий с веток длинными косами, растекающийся по земле и впитывающий из неё горе, оставшееся жить в ней навсегда. Должно быть, она родилась под покровительством Леса или даже самой Матери. Животные страшно любили её, всегда ластились к ней. На балконе в их покоях часто толклись птицы, устраивали свои гнёзда. Даже, кажется, щебетали, подпевая ей, когда она мурлыкала что-то нежное себе под нос. Она была прекрасна, как весна, как первая нежная зелень, как робкие первоцветы, как само зарождение жизни. Она была так юна. Из-за него не дожила и до двадцати пяти. Да ведь в её возрасте он сам был ещё мальчишка, беспризорник, юный колдун, под покровом ночи творящий чудеса в городе для тех, кто заплатит золотой монетой. Она ещё не успела даже вдохнуть эту жизнь, насладиться ею.              А ему, в сущности, жизнь уже опостылела. Хотя на то, чтобы стать великим магом, нужны были сотни лет, и пусть Роберт посвятил своему ремеслу уже лет семьдесят, он всё ещё не чувствовал себя даже близким к абсолютному могуществу. Он знал, что ещё не достиг своего предела, но его активное исследование собственных возможностей безнадёжно оборвалось, когда его сердце впервые наполнилось любовью. Она вытеснила из его груди всякую тягу к великим делам, оставив место лишь долгожданному покою, которого ему так не хватало в годы долгих скитаний по миру в постоянной гонке со смертью.              Он уже был достаточно могуществен, чтобы суметь продлевать себе жизнь, но ещё недостаточно, чтобы создать философский камень. Достаточно, чтобы вписать своё имя в историю как одного из немногих, кому удалось заточить в зеркале духа, но недостаточно, чтобы о нём потом вспомнили, как о великом деятеле. Разве что, быть может, после его смерти останутся бесценные алхимические записи, ведь у него были десятки лет на доскональное изучение свойств даров природы, от трав до камней. Было даже время, он написал целый отдельный дневник, посвященный исключительно феям, устройству их жизни, физиологии и полезным свойствам их материи в зельеварении. У него был целый сундук, под завязку набитый дневниками с аккуратными и не очень классификациями – грибы болотные, лесные, полевые, пещерные, сухоцветы целебные и ядовитые, магические артефакты и зачарованные предметы, заговоры и зелья разных уровней сложности, даже глоссарий магических тварей, которых ему довелось повстречать и зарисовать, а может даже изучить. Да если бы он взялся написать всё, что узнал, что увидел и придумал, то набралась бы целая небольшая библиотека, потому как дневники в основном содержали лишь самую краткую выдержку. Ему очень повезло в юности, что он был грамотен и мог вести эти записи.              Глубоко погружённый в свои мысли о том, какой огромный на самом деле груз тянул за собой, Смит несколько раз чуть не споткнулся, путаясь ногами в кривых корнях, и зарылся рукой в волосы, скидывая капюшон, чтобы вернуться в реальность. Лес вокруг сделался совершенно непроходимым, и пришлось сильно замедлиться, пробираясь через стелющийся под ногами кустарник и поваленные деревья. Неужели в этой чаще нет лесника? Хотя чего ему тут убираться. Тропы нехоженные.              – Мда, мне больше нравилось торчать с тобой раньше. Во всех смыслах. Я видел там тако-ой мухомор по дороге, может?              – Я должен найти болото.              – Мда-а, постарел ты.              После её смерти сердце Роберта окаменело. Жизнь ему надоела, и он уже совсем не был уверен в том, что ему так нужно было остаться во дворце тогда. Хотя вряд ли он был бы счастлив, покинув замок, как она просила его. Элизабет. Бет. Бетти. Его Бетти, милая наивная девчушка. А ещё мудрая девушка и королева. Она была так добра и заботлива к нему, потратила столько сил и времени, чтобы из дикаря и деревенщины превратить его в светского мужчину. Даже придумала ему историю о том, что он прибыл из-за моря, чтобы никто не стал искать его родственников и разнюхивать прошлое. А он так «отблагодарил» её – убил и занял её трон.              Но могло ли всё сложиться по-другому? Убить принца он не мог. Она уже знала, что у них не ладится, уже видела слишком много. Она бы сразу поняла, чьих это рук дело. А раньше? Каким же он был идиотом, надо было избавляться от мальчишки сразу. Но мог ли он подумать, что тот так и не примет отчима? Да его вообще тогда не волновал этот вздорный сопляк. Но теперь… Ох, если бы не мальчишка, они с Элизабет были бы счастливы. Она была бы жива. Они бы любили друг друга, как прежде. Он бы незаметно подкладывал ей свои молодильные яблоки, и они были бы счастливы ещё долго-долго. Может быть, кто знает, через десяток лет он бы даже созрел на ребёнка… Он не мог себе представить, насколько она могла изменить его, ведь раньше она уже сделала невозможное.              С её смертью он разом постарел на сотню лет. Огонь, который она весёлой искоркой зажгла в его сердце, потух так же стремительно, как и зажегся. И на месте пламени осталось пепелище. Серое, мрачное, пустое, холодное.              – Мальчишка… – с рыком зарылся в собственные волосы колдун, на секунду остановившись и зажмурившись.              – У-у, с каждым разом бесишься всё сильнее. Кстати, это ты её убил. Дружеское напоминание.              – О нет, мой друг, её убил этот поганый мальчишка! – глаза колдуна загорелись фиолетовым огнём. Одна нога его увязла в трясине, но он резким движением выдернул её, поставив на торфяной мох. – Этот сосунок. Эта погань. Выродок. И он поплатится за это. Когда я найду его… – Смит сильным движением дёрнул с дерева густую лиану плакучего мха. – Он умрёт самой мучительной из смертей.              Всезнающий дух промолчал, чувствуя решимость короля. Теперь это были не пустые измышления. Теперь это был план.              

***

             – И мы уже думали всё, Конрад победил, и он страшно обрадовался, паучище был размером с его лицо, мы его уже поздравляем, он уже придумывает желание для Вестера, и ту-ут как прыгнет!              – А-а-ахаха! – вскрик Красноснега перешёл в хохот, когда Том изобразил правой рукой огромного паука, который долго топтался на его левой ладони, а затем вдруг прыгнул Снегу на лицо, хватая его.              – Ох и покусал он тогда Конрада, крику было! Мы домой мчались так, что и верхом бы медленнее было. Влетело нам тогда, ох и влетело. Да это ещё ничего, я тебе не рассказывал, как мы хотели себе питомца завести.              – У меня сейчас или рот порвется, или живот, – Снег беспомощно стёк на траву, ещё досмеиваясь. Они сохли у речки после того, как немного охладились. Хотя Том чувствовал себя слегка неловко в липнущих к ногам подштанниках, ему было легче от того, что Красноснег совсем отвлекся на болтовню.              – Эта тебе точно понравится. Было значит дело. Мы, как всегда, шарахались по окрестным предгорьям в поисках чего интересного, и вспомнилось мне, что живут у нас волки, много. Мне лет двенадцать было, может чуть больше или меньше, не помню. Ну и предложил я, давайте домой не уйдём пока не найдём волков. Была у нас такая игра, мы могли дотемна лазать по оврагам в поисках какой-нибудь ерунды, которую кто-то из нас с утра загадывал. Дело принципа было. И тут так же. Весь день волков искали, дураки были, – Том для пущей убедительности постучал костяшками пальцев по голове, чтобы показать, насколько пустые у них были черепушки. – Хорошо, что боги были к нам милостивы, а то остался бы Гехешталь без наследников. Но когда мы собирались вчетвером, даже боги не были властны над нами. Под вечер уже нашли мы волчонка. Такой славный был, мы от восторга его всего затаскали. Маленький, месячный, наверное, может двухмесячный. Ну и решили, что очень мы хотим себе такого мохнатого друга. Уже договорились, как будем у матери выпрашивать прямо в замке его держать, а не на псарне. Ума нет, потащили мы его домой. У ворот дозорные чуть не побелели, нас быстро за ворота затолкали, потом уж нам рассказали, что за нами волчица шла. Здоровенная, чёрная, глаза краснющие. Уберегли боги идиотов, мать так обомлела, что и сказать ничего не придумала, а отец меня порол так, что ещё день потом кровь бежать продолжала, хаха.              – А с волчонком что?!              – Мамке отдали, пока меня пороли, конечно. Она у стен караулила, его вытолкнули за ворота, она, говорят, понюхала, в зубы взяла и унесла, признала видать. Хоть бы меня пожалел, – с наигранной грустью ткнул его вбок костяшками Том.              – А идиотов мне не жалко.              Эдисон посмеялся.              – Ничего. Дуракам везёт, я слышал.              – Понятно теперь, почему тебе всё время везёт.              Том заметил улыбочку, которую всё время пытался подавить Снег, и сам рассмеялся, спокойно откидываясь спиной на траву и глядя в небо. Руки подложил под голову, слегка прикусывая губу. Он чувствовал себя странно. Чувствовал себя дураком.              Эдисон не понимал, откуда в нём это чувство. Он точно не был глупее Снега, но всё равно чувствовал себя идиотом, всякий раз оказываясь с принцем наедине. Это было странное чувство. Из-за него хотелось чаще смеяться, глупо улыбаться и делать странные вещи, о которых он запрещал себе мыслить.              – А ты что расскажешь? Бедокурил? Пороли? – кашлянул Том, чтобы избавиться от неловкого молчания, заставившего его оторвать пристальный взгляд от острого бледного плеча.              – Пока мама была жива – никогда. В смысле хулиганил, да, она пальчиком пригрозить могла и всё. Но она иногда так расстраивалась, когда я шалил, что мне самому стыдно становилось, и я прекращал.              – Ты? Сам?              – Да, я, сам! Я что, по-твоему, неспособен?!              – Уж извини, но ты – нет.              – Ах вот так?! Тогда за это тоже извиняться не буду! – Снег от души пнул его пяткой в бок, заставляя Эдисона слегка посмеяться, ведь ему это было по быку щелбан, но принц его изрядно позабавил.              – А я не буду извиняться за это, – Том резко перекатился, оказавшись близко к Красноснегу, и начал поспешно щекотать его, отчего-то чувствуя, что у самого мурашки по всему телу, а волосы встали дыбом.              Снег вился ужом в его руках и истошно визжал, катаясь с боку на бок и тщетно пытаясь своими слабыми ручонками отпихнуть лапищи Эдисона, но безрезультатно. Том с глупым выражением на лице отстранился и поднялся на ноги, быстро уходя в воду, пока Снег, дрожа, отходил от истерики, пытаясь приподняться хотя бы на руках. Ему уже было плохо от смеха, лицо болело так, будто его всё утро избивали, а живот – будто они всё утро качали пресс. Даже на тренировках он так не болел. Наверное, стоило изменить их, раз они не приносили такого результата.              Когда он кое-как оглянулся, Том уже окунался в воду с головой, иногда высовываясь по плечи, чтобы потом снова нырнуть. Красноснег, вытерев слезинки в уголках глаз, перевернулся на живот, наблюдая за торчащими из воды пятками, которые смешно дёргались. Младший принц шало улыбался, слегка покачивая ногами, он уже обсох, и солнце, пробивающееся сквозь еловые ветки, начинало припекать его, особенно солоноватое от слезинок лицо.              Том выныривал, набирая полные лёгкие воздуха, ещё пару раз, после этого опять булькая под водой, дёргая ногами. Через несколько заходов он, слегка шипя, поспешил на берег, придерживая правую руку. Сначала Снег не понимал, а потом увидел, что на пальцах у Эдисона висел здоровенный рак, и принц вылупился на него огромными глазами, когда Том подскочил к нему и сел рядом, пытаясь оторвать клешни от себя.              – Зараза! – шикнул Эдисон, предприняв очередную безуспешную попытку.              – Какой здоровый! – восхищённо разглядывал его Снег.              – Ага, тащи его, балда! Сейчас без пальцев меня оставит!              Опомнившись, Красноснег начал поспешно расцеплять мощные клешни, стараясь делать это осторожно, не зная, поймёт его рак или нет.              – Отпустите моего друга, пожалуйста, он дурак просто, я отнесу вас обратно в реку, только не отрывайте ему пальцы, а то он не сможет держать меч и учить меня, – ворковал с животинкой принц, и то ли рак понял, то ли пальцы Снега показались ему нежнее, но Тома он отпустил, и тот сразу начал дуть на них, пока Красноснег держал своего нового друга.              Рак не то пытался цапнуть Снега за палец, не то просто пытался нащупать воду, мотая из стороны в сторону своими клешнями и пытаясь за что-нибудь ухватиться.              – Какой красивый, не видел таких больших. Ты что, рукой его ловил?              – Да, там весь берег в норах, лови не хочу, только не все так легко вытягиваются без приманки. Нас отец учил раков ловить. Мы брали лепёшки чёрствые и выманивали. Или рыбу потрошили. Иногда сетями, иногда руками. Но мы немного раков боялись всегда, тяпали больно, а отец смеялся. Здорово было.              – Краси-ивый, – не замечая больше Эдисона, гладил Снег рака по панцирю, будто тому было не всё равно.              Выдохнув с облегчением и слегка довольно, Том почти с умилением наблюдал, как принц возится со зверушкой. Подарок явно пришёлся ему по вкусу, и он никак не отпускал рака в воду, чтобы ещё немного поиграть с ним, дразня клешни пальцами.              – Мы не праздновали твой день рождения тогда. Зимой. Считай это твой подарок.              – Ну спасибо, – закатил глаза Снег, улыбаясь и тиская рака.              – Знаешь, ты и вправду прекрасней всех на свете. Тебе ведь уже шестнадцать.              – А? – Снег рассеянно обернулся, запоздало понимая, что услышал, и рак помог ему, хватая за палец. Принц сразу же отвернулся от Эдисона, шикнув. Пока он пытался отцепить его, Том уже кашлянул и отвернулся.              – То есть заклятие? Если его можно так назвать. Оно уже сбылось. Предсказание. Благословение. Как его.              – Ага, – сдавленно отозвался Красноснег. Том сильнее отвернул голову в сторону.              От неловкой паузы спасла лиса. Она в пару ловких прыжков пересекла несколько поваленных деревьев, наспех запрыгивая Снежку на колени, и как раз в этот момент он отодрал от себя клешни. Рак случайно улетел из его рук, крутясь в воздухе, точно в реку. Принц виновато шикнул, прижав пальцы ко рту, когда увидел всплеск воды.              – Мой принц! Мой принц! Скорее! – лиса перебирала лапками по его груди, слегка царапая коготками обнажённую бледную грудь.              – Что, что случилось? – Снег сразу обратил на неё внимание, придерживая за пушистые бока, чтобы не потеряла равновесие, и во все глаза уставился на неё.              – Мой принц, малыш! Он застрял у неё! У Пестрянки!              – О боги, – распахнув глаза и тут же забыв о несчастном раке, Красноснег вскочил на ноги, так что плутовка едва успела отскочить от него.              Пока Снег наспех натягивал штаны, прыгая на одной ноге, лиса в зубах притащила ему рубаху. Том без посторонней помощи оделся чуть быстрее Красноснега и тут же помчался за ним, не до конца понимая, куда и зачем. Снег прыгал по лесу следом за лисой так, будто это было у него в крови, и успеть за ним было действительно почти невозможно.              – Когда-нибудь принимал жеребят?! – на бегу выкрикнул младший принц, ловко перепрыгивая прогнивший пень.              – Да, а что?!              – Сейчас покажешь!              У Тома от короткого разговора сбилось дыхание, но тормозить было некогда. Он несколько раз чуть не запутался ногами в густой поросли, через которую им пришлось продираться ближе к разливу реки, но в конце концов они выскочили на опушку. Вдалеке было видно холмистое поле, на котором разливалась река в небольшое озеро.              Снег уже сидел возле оленихи. Та лежала на боку и, судя по тому, как судорожно и слабо подёргивались её ноги, уже долго не могла разродиться. Земля уже напиталась кровью. Одно копыто малыша уже торчало наружу со страшненьким кожаным мешком, но было видно, что он тонкий и недостаточно крепкий, похоже, оленёнок не был до конца доношен.              – Тише, девочка, тише, всё будет хорошо. Я здесь, Пестрянка, я помогу, главное не волнуйся, прошу, – он немного обнимал олениху за шею, поглаживая её, чтобы как можно быстрее утешить и успокоить, пока Эдисон в лёгком шоке таращился на происходящее.              Обычно он видел уже готовых детёнышей. Знал, что животные часто рожали вблизи их дома, иногда даже ночью у Снега в коморке, на что он немного ругался, но лично прежде не заставал, хотя не сомневался, что Красноснег принял немало детёнышей всех возможных видов и размеров. Особенно часто к ним прибивались молодые животные, первородки, которым было спокойнее рядом со Снегом.              – Нужна вода, придумай что-нибудь! – принц бегло оглянулся на Тома, и тот, не задавая вопросов, побежал вниз, к озеру, пытаясь наспех что-то сообразить.              – Есть тут где берёза, да хоть бы одна, хоть какая?! – оглядываясь по сторонам и задавая вопрос в воздух, спрашивал Эдисон набегу.              Птицы, кружа вокруг него, стали торопливо чирикать.              – Отведите, хоть куда, я побегу! – он тут же приготовился и, стоило птицам направиться куда-то, рванул за ними что есть мочи, так что ноги его едва касались земли, иногда вовсе пролетая её мимо, так что он едва не падал.              От спешки он даже не заметил дороги, подлетая к найденному дереву и благодаря богов за то, что в этой части леса были смешанные деревья, в отличие от места, где расположился домик гномов, где хвои почти полностью вытеснили всякую другую растительность. Он даже не думал, как далеко они сейчас. До реки они шли с полчаса, оттуда бежали, до сюда он бежал. Думать было некогда.              – Найдите смолу!              Эдисон выхватил из-за голенища кинжал, который всегда на всякий случай носил с собой, и стал быстро обдирать кору, добираясь до мягкой бересты. Недавно наточенный гномами клинок славно справлялся с древесиной, и после пары не очень удачных попыток он выстругал хороший пласт. Пока он возился, птицы уже отыскали, что ему было нужно, и активно чирикали, привлекая его. В несколько летящих прыжков он оказался у ствола, из которого дятел выдолбил смолу. Ею он смазал края бересты и свернул её в кулёк. Раздирая лёгкие так, что почувствовал привкус крови на языке, он вновь полетел в сторону, где блестела водная гладь.              В глазах у него кружилось и слегка пульсировало, когда он подбежал к Снегу с кульком воды. Смола держалась не слишком крепко, потому что была свежая, но почти вся вода, не расплескавшись, была донесена.              – Нужно ещё! – Снег обтёр водой мордочку оленихи и немного вылил вниз, чтобы помочь себе увидеть, что там происходит, но этого было мало.              Не успев отдышаться, Эдисон стрелой полетел к воде, чувствуя, как немеют ноги прямо на бегу. Да, устраивали бы они такие забеги почаще, дыхалка бы у него была как у коня.              Из нового кулька воды Красноснег омыл бёдра Пестрянки, наконец видя, что делать, и Том третий раз убежал за водой. Пока бегал, Снег уже массировал живот оленихи, пытаясь немного расслабить её.              Зажав кулёк у какого-то поваленного дерева, чтобы не опрокидывался, Том поспешил к ним, чтобы как-нибудь ещё помочь. В глазах сильно рябило, цветные точки несколько секунд пульсировали, заслоняя собой свет. Бегло оглядев картинку, он сам немного потрогал живот Пестрянки, делая неутешительный вывод.              – Боюсь, она уже не сможет…              – Знаю! – раздражённо выпалил Снег, на ходу пытаясь придумать, как помочь ей. Руки слегка дрожали не то от адреналина, не то от страха за подругу. – Сама не сможет!              Сделав ударение на первом слове, принц пересел ниже, пробуя рукой немного прикоснуться к Пестрянке, и та едва не лягнула его.              – Тише, девочка, тише… Его копыто застряло, я должен его поправить, хорошо? Потерпи, девочка, всё будет хорошо…              – Малыш уже скорее всего…              – Иди и каркай где-нибудь в другом месте! – выкрикнул Снег на Тома, сильно нервничая, и начал рукой пытаться выпрямить случайно согнувшуюся в родовых путях ножку оленёнка.              Эдисон не стал больше ничего говорить под руку, вместо этого взяв на себя заботу о том, чтобы Красноснегу копытом не вспороли брюхо. Он придерживал задние ноги оленихи, пока та тяжело дышала и издавала болезненные звуки, похожие на частое мычание. Олений крик никогда не поддавался описанию для Тома и всегда вызывал мурашки, было в этих животных что-то особенное.              Рука Снега с закатанным рукавом скрылась почти по локоть, он, ужасно волнуясь, пытался аккуратно выпрямить ногу детёныша, при этом не повредив мать. Ему никак не удавалось, он тянул мягкое копыто то в одну, то в другую сторону, но всё без толку.              Поймав на себе умоляющий взгляд Красноснега, Том, перекинув ногу через копыта Пестрянки, присел на них, чтобы она не могла лягаться, и начал руками мять её живот осторожно, пытаясь как-то помочь Снегу. Пару минут у них ничего не получалось, а потом Красноснег крикнул, чтобы он давил чуть левее, и ножка начала медленно разгибаться.              Стоило Снегу выпрямить её, он начал уже двумя руками пытаться вытянуть малыша, как можно осторожнее и медленнее.              – Ну же, девочка, помоги! Давай, Пестрянка, ещё совсем немного! Прошу, напрягись, давай! Уже почти!              Том помогал давить на живот, олениха пыталась из последних сил напрячь изнеможденные мышцы, а Снег тянул детёныша на себя. Вдруг он свалился в траву, грязный, тёплый и неподвижный. Не оборачиваясь на Тома, Красноснег тут же принялся теребить его, руками очищая ему мордашку, чтобы мог дышать. Эдисон, не спрашивая, ускакал за водой, помогая обмыть малыша. Снег, упрямо поджимая губы, продолжал так и сяк трясти малыша. Том даже не заметил, сколько животных столпилось вокруг них, пока ему не пришлось выскочить из этого круга, побежав за водой. На бегу он заметил и пасущееся рядом стадо. Несколько животных опасливо ходили неподалёку от места, где лежала Пестрянка, но не приближались.              – Пожалуйста… Будьте милостивы, – бормотал под нос какие-то мольбы Снег, жмурясь и почти обнимая оленёнка, слегка потряхивая его. Том и сам мысленно воззвал к богам, как вдруг малыш слабо задвигался. – Дышит, дышит! Живой! Пестрянка, он жив! Девочка моя, у тебя получилось! Ты молодец! Том, ей надо помочь! Быстрее!              Оторвавшись от созерцания Снега, который всё ещё пригревал к себе детёныша, Том со своим кульком воды поспешно взялся подмывать Пестрянку, не зная, что ещё может сделать для бедолаги. Роды всегда как-то пугали его. С детства. Когда он был маленький, то боялся, что мама истечет кровью, в очередной раз одаривая Гехешталь новым наследником. Страх особенно усилился в тот раз, когда она сама чуть не погибла, а ребёнок вскоре после рождения скончался. Его единственный нерождённый брат. Тогда Тому было уже семь, почти восемь, он отлично помнил всё это. А хуже всего то, что помочь было невозможно. Только боги имели власть над рождением новой жизни. Повитухи могли только пытаться расслабить или ослабить боль, но больше не могли ничего. Иногда помогали вытянуть ребёнка.              Снег молился себе под нос, покачиваясь с малышом на руках, и Том вместе с ним. Они не прекращали, пока Пестрянка не задышала ровнее. Тогда Эдисон сходил за свежей водой, чтобы влить ей в рот. Ей становилось легче, а в это время Снег заботливо оттирал малыша от остатков грязи, придерживая его, чтобы не торопился вскочить на ноги.              – Он очень слаб. И она тоже, – тихо рассказывал Снег. Они провели подле оленихи и детёныша весь день. Солнце уже растекалось жидким огнём на западе.              – Они не справятся сами, но до дома далеко. Мы не дотащим её на себе. Малыша я бы донёс, но её…              – Заночуем здесь. Завтра она должна встать на ноги, – Снег поджал губу.              Том вздохнул и кивнул, похлопав его по плечу.              – Я найду нам чего-нибудь поесть.              Поздней ночью, глядя на звёзды, Том стыдливо прикусил губу, думая о том, принесли ли гномы свежей воды Гратису, или тот остался без питья с самого обеда. Виновато глядя на небо, он мысленно извинился перед другом. Олениха мирно спала, восстанавливая силы. Малыш жался к Снегу, греясь об его бок. Несколько оленей из стада дремали неподалёку, а остальное стадо – на противоположной стороне озерца.              – Ты молодец, – тихо сказал Том, в темноте взглянув в сторону Снега.              – Ты… Здорово придумал с берестой… Спасибо…              – Страшно это. И помочь ничем не можешь. Помочь вольны только боги.              – Но мы сегодня, кажется, тоже хорошо справились, – он криво улыбнулся, ослабленно взглянув на звёзды. Настроение было тихое.              – Ага… Только больше повторять не хочу… – так же криво в ответ усмехнулся Том, у которого до сих пор гудели ноги. Днём ему казалось, что ещё чуть-чуть, и он выплюнет либо свои лёгкие, либо сердце. – Где научился?              – На конюшне… Очень похоже… А ты? У матери? – он не удержался от слабого смешка.              – Ха-ха, конечно… Никого не пускали в ближайший коридор, даже отца. Но я всегда боялся за неё.              – Мне мама говорила, что я достался ей легко, «как по волшебству».              – Мне рассказывали, что в ночь, когда я родился, она мучилась очень долго, и повитухи уже предупредили моего отца, что скорее всего сгинем и я и она. Но она справилась, и очень скоро продолжила. Больше таких проблем не было, кроме как на тот раз, когда ребёнок умер. Те роды тоже были тяжёлые. Я хорошо их запомнил. В замке было очень тревожно, отец был рассеянный и раздражительный, повитухи не пускали его даже в коридор, по разговорам крови было много. Но боги уберегли.              – И после всего этого она попёрлась за последним? Какая странная.              – Они надеялись на девочку. Получился Барни.              – Судя по твоим рассказам, может он скрытая девочка…              – Очень смешно! – слегка улыбнулся Том, ткнув его слабо кулаком в плечо.              Когда на следующий день они вернулись домой поздно, потрёпанные, грязные и измученные, гномы даже не стали задавать им вопросов. На руках у Тома был славный маленький оленёнок, который иногда дрожал, сонно оглядываясь по сторонам в поисках мамы, а Пестрянку вёл за собой Снег, осторожно придерживая её и помогая выбирать дорогу получше. Идти им пришлось долго, ведь ей всё ещё было тяжело, да и ноша Тома отнюдь не весила как пушинка. Малыша назвали Пятнышком из-за забавного пятна за правым ушком.