our endless numbered days

Эрос вновь меня мучит истомчивый — Горько-сладостный, необоримый змей.

— Сапфо

Луи молча наблюдал за Царевичем. Дети кричали и смеялись над всем, что говорил сын Пелея, наверняка, пытаясь привлечь его внимание. Руки Гарри покраснели, с ладоней и до самых локтей стекали капельки сока, пока он ел розовую мякоть инжира. Всего минуту назад он ловко жонглировал ими, и дети жадно ловили каждое его слово, а он улыбался своей очаровательной улыбкой, и его темные кудри блестели на солнце. Луи думал об этом недосягаемом муже с тех самых пор, как впервые увидел его во Фтии. В тот момент у него дрожали руки и ноги, а глаза были широко распахнуты; он был напуган, но все также очарован царским сыном, прямо как и сейчас, как и все в трапезной. Но он не пытался привлечь его внимание. Он даже не мечтал о подобном, да он и не захотел бы никогда. И, быть может, оттого взгляд Царевича то и дело возвращался к нему, а улыбка становилась шире. Они никогда не разговаривали за пределами трапезной, но их взгляды встречались бесчисленное количество раз. И тогда щеки Луи вспыхивали пунцово-красным, под стать фруктам, которые Царевич с таким аппетитом поглощал, дыхание сбивалось, и каждый раз трепетало в животе. И, вероятно, именно стыд всегда заставлял его первым отводить взгляд, склонять голову и сутулить плечи, растворяясь в горячности окружавших его сверстников. Он никогда не чувствовал себя частью общины, вечно ускользая в укромные углы дворца, пока остальные оттачивали свои навыки в боевых тренировках. Это было не для него. Ни прежде, ни после инцидента. Отец быстро в нем разочаровался: мал, тщедушен. Он не был быстрым, не был сильным. Не умел драться. Все, что можно было сказать о нем хорошего, — он не болел. Отец никогда его не любил, а матери не было рядом, она предпочитала топить свои печали в бургундском вине. О нем заботились только рабы, и то только потому, что им приказали. Никто и никогда не заботился о нем по собственной воле. Единственное, что волновало его отца, — его слава, честь. И когда что-то или кто-то угрожал это у него отнять, именно тогда он и вспоминал о Луи. Переживал, когда тот оказывался в стороне от ребяческих игр. До него доходили шепотки, будто сын его недостаточно мужественен, и это его терзало. Он вспомнил о нем в тот роковой день, когда голубоглазый мальчик совершил то, что до сих пор преследовало его во снах, — в тот день царь Менетий так сильно о нем забеспокоился, что отослал двенадцатилетнего и невероятно напуганного мальчишку прочь. Сначала он даже не понял, что произошло, его светлый хитон был залит кровью, а рот приоткрылся от шока и неверия. Он видел, как расширились глаза ребенка, когда голова глухо ударилась о камень; он не мог забыть, как земля вокруг него вдруг засочилась кровью. В горле у Луи заклокотал ужас содеянного. Дыхание перехватило, тело словно окаменело. До этого дня он не знал смерти, и мысль, что именно он ее вызвал, заставила его бежать. Бежать, спотыкаясь, хватая ртом воздух, а слезы катились по лицу, словно проклятие. Уже потом его нашли подле корней старой оливы, в нос ему ударил запах болезни, а в ушах все еще звенел тот звук — звук удара черепа о землю. Луи толкнул его, потому что ребенок над ним насмехался. А теперь он был мертв. Луи был таким же безжизненным и бледным, как и он, лежал, распростершись в луже собственной блевотины, и смотрел в пустоту, пока его отец кричал и грозил ударами. Менетий подал знак, и сопровождавшие его слуги подняли голубоглазого мальчика и понесли во дворец. Луи встретился с гневным взглядом отца, который оскалил желтоватые зубы. Луи быстро понял, что это деяние с рук ему не сойдет. Когда даже такая мелочь, как проигрыш в игре, могла навлечь на него неприятности. Родня того несчастного мальчишки потребовала, чтобы его казнили или изгнали: они были важными людьми, а Луи убил их старшего сына, Клисонима. Царь мог жечь их поля, бесчестить их дочерей, — что угодно, лишь бы потом заплатил. Но сыновья были неприкосновенны. Тронь их, и знать взбунтуется. Кровная распря. Его отец не стал бы рисковать царством ради такого сына, как Луи, когда он олицетворял все, что так презирал царь. Но казнь он не рассматривал. Потому его и сослали. Не из-за отцовского милосердия, а потому, что пышные похороны обошлись бы куда дороже его веса в золоте. Вот так, двенадцати лет отроду, Луи остался сиротой. Вот так он попал во Фтию. . Когда повозка везла его в город Мирмидона он отчетливо помнил, как жаркое солнце обжигало его незащищенную спину, пока он лежал в соломе, и как его убаюкивал цокот лошадиных копыт. Он прятал лицо в ладонях, не желая видеть сочувствия в глазах встречных, не желая ощущать на себе тяжесть их презрительных взглядов. Он не мог успокоиться и мог только плакать, представляя, каким будет его будущее без фамилии. Ни родителей, ни наследства. Лучше бы его казнили. Он мог думать только об этом, пока жесткие стебли соломы щипали и жалили его кожу: смерть предпочтительнее участи быть обузой для того, кто получил плату от отца, который решил избавиться от своего единственного ребенка. Лишь когда повозка замерла, он нашел в себе силы приподняться. Глаза опухли от слез, а к покрасневшим щекам прилипли соломинки, запутавшись в волосах. Таким его и увидел Царевич: с растрепанными волосами и красными пятнами на теле. Сперва Луи был слишком измучен, слишком унижен, чтобы заметить его или то, как он стоял, прислонившись к одной из колонн дворца. Должно быть, в его глазах он выглядел жалко. Но Луи был слишком занят, стараясь не задохнуться от пыли, поднявшейся со двора. Глаза и легкие горели от солнца и палящей жары, а пересохший язык болезненно прилип к небу. Он стоял неподвижно, пока сопровождавшие его стражники передавали мирмидонским слугам все, что здесь было на вес золота, — пять кубков на резных ножках, тяжелый скипетр с набалдашником, ожерелье из чеканного золота, две декоративные статуэтки птиц, резную лиру. Он не хотел на это смотреть. Ему было слишком стыдно думать о том, что даже у него была цена. Он никогда не забудет, каково это — быть проданным, словно скотина на рынке. Он так сильно прикусил щеку, что ощутил во рту металлический привкус крови, но боли не было. Он словно весь онемел. В тот же день он узнал, что не был у Пелея единственным воспитанником, и присутствие других детей стало очевидным для него сразу после встречи с Царевичем. Сначала безымянный слуга провел его по дворцу. С собой у него ничего не было. Ни имущества, ни чести, ни фамилии. Остался ли он самим собой? Луи догадывался, что его вели в тронную залу, где его ждала аудиенция с Царем. Он уже готовился преклонить перед ним колени и рассыпаться в благодарностях за то, что его не вышвырнули на улицу. Однако слуга внезапно остановился перед боковой дверью. Ему сообщили, что царь Пелей отсутствует. Ему придется предстать перед его сыном. Луи был опечален таким поворотом событий: к этому он не готовился — он и помыслить не мог о том, что его будет разглядывать его ровесник. После того, как двери сомкнулись у него за спиной, он остался один. Непривычные покои, слишком пышные, слишком чужие, особенно после отцовского презрения, навек закрывшего для него эти врата. Эти покои казались слишком большими даже для двух человек. Луи чувствовал себя обнаженным и совершенно беззащитным перед Царевичем Фтии. Тот лежал на скамье с подушками, устремив взгляд в потолок. Луи не знал, то ли он не услышал, как он вошел, то ли вовсе решил не смотреть. Так Луи начал постепенно осознавать свое место. До этого часа он и сам был Царевым сыном, важным и ожидаемым. Теперь же он — ничто. Он шагнул вперед, и Царевич вяло перекатил голову набок, чтобы взглянуть на него. Луи заметил, как сильно он изменился за пять лет, прошедших с их последней встречи на играх, которые устраивал Менетий. Он вспомнил слова своего отца. Вот каким подобает быть царскому сыну. — Я видел тебя, — сказал Царевич. — У тебя все еще сено на лице. — Либо он изображал безразличие, либо на самом деле не обращал на него внимания. В том, что он сказал, не было ни насмешки, ни злобы, лишь простое наблюдение. И все же Луи ощутил румянец, подступивший к щекам, и тут же прикрыл лицо рукой, ощутив, какой горячей стала его кожа во время их встречи. Он не мог позволить Царевичу, чье царство было половинкой, четвертушкой, восьмушкой царства его отца, поставить себя в неловкое положение. От унижения у него покраснели шея и грудь, и он сжал края хитона. — Надеюсь, мой грязный хитон не доставит тебе неудобств, — решился ответить он, стараясь, чтобы голос не дрогнул, не выдал той бури, что бушевала внутри. Но каким бы уверенным он ни хотел показаться, он навсегда останется лишь мужем, от которого отвернулся собственный отец. Царевич выглядел удивленным, словно не ожидал от него ответа. Брови были приподняты, на губах играла ухмылка, когда он небрежно балансировал лирой на животе, перебирая пальцами струны. У него были тяжелые веки и пухлые губы. — Как тебя зовут? — Спросил он, но вопрос Луи остался без ответа. Волновало ли его это вообще? Луи пытался сохранять спокойствие, он пытался напомнить себе, что Царевич имел полное право так с ним обращаться — он больше не принадлежал к царской семье. Он был никем. И все же он ощутил обиду. Он убил мальчика и оказался в изгнании, а он все равно не знал его имени. Он заставил себя открыть рот. — Менетид, — объявил он, откашлявшись. Он ненавидел вкус этого имени на своих губах. Царевич покачал головой. — Я спросил твое имя, а не имя твоего отца. Луи сглотнул, его челюсть дернулась. Он ответил с опозданием на пару секунд. — Луи. — Он думал, что это иронично, что его имя означало «прославленный в бою». На языке все также горчило, не лучше, чем от «Менетия». Если Царевич и задумался о значении его имени, то виду не подал. Он перекатился на бок, чтобы поглядеть на него. Локон упал ему на глаза, и он дунул на него, чтобы отбросить в сторону. Луи почувствовал себя виноватым в том, что так пристально следил за движениями Царевича. Не смотря на ситуацию, он не мог не отметить красоту этого юноши. — Меня зовут Гарри. — Гарри, «правитель». Луи хотелось закатить глаза от того, насколько адекватно это прозвучало. Он вскинул подбородок, самую малость — понятно, мол. — Добро пожаловать во Фтию, — пробормотал Гарри. По какой-то причине его взгляд ни на миг не отрывался от Луи. Голубоглазый мальчик провел рукой по покрасневшей щеке, чтобы проверить, не осталось ли чего-нибудь на лице. Не осталось. . Первые недели изгнания только напомнили Луи о том, чего у него больше не было. Прежде всего — свободы от изнурительных тренировок. Его хилые руки горели от попыток совладать с копьем. Он избегал занятий с другими детьми — и не без причины — так что мастер по оружию выматывал его до изнеможения. Легче ему становилось только в сводчатой трапезной. Там не давили стены, там он мог сидеть в одиночестве над своей едой и снова дышать. Кроме того, то было единственное время, когда он видел Гарри. Его дни протекали отдельно от ребят, в царственных заботах, в которых они не принимали участия. Но ел Гарри всегда с ними, присаживаясь то за один, то за другой стол и болтая с детьми, которые казались ему интересными. За всем этим Луи и наблюдал из своего угла, как Гарри ел инжир и развлекал других детей в зале. Луи не знал, почему его так тянуло к Царевичу и почему все его мысли были лишь о нем. Гарри был к нему равнодушен, возможно, его присутствие даже ему наскучивало. Луи подозревал, что причина была в одном — он завидовал Гарри. Высокий, обаятельный, спортивный. Идеальный сын. Именно таким его хотел видеть отец. Голубоглазый мальчик не мог признать правду, возможно, даже не знал, какой она была. Единственное, в чем он был уверен, так это в том, что он не мог не поддаться чарам Царевича. В просторной зале его красота сияла, как пламя, живое и яркое, помимо воли привлекая внимание Луи. Даже с другого конца трапезной было видно зеленые, словно деревья, окружавшие отчий дом Луи, глаза, алые, словно спелые гранаты, губы и прямой, как стрела, нос. В его позе чувствовалась властность, несвойственная его юному возрасту. Как ему это удавалось? Луи наблюдал за ним из-за углового столика, рассеянно перекатывая по тарелке хлеб, в то время как другие дети уже доели, и крошки липли к их вспотевшим ладоням. В тот день Гарри сел ближе обычного, за соседний стол. Он повернулся, словно ощутил задержавшийся на нем взгляд Луи. На миг их взгляды встретились, и Луи ощутил пробежавший по телу разряд молнии, который заставил его вернуться к реальности. Мальчик отвел взгляд и вернулся к хлебным крошкам. Он и не мог помыслить, что быть пойманным за разглядыванием кого-то могло быть так неловко. Его щеки горели, а кожу покалывало. Когда он, наконец, отважился вновь поднять голову, все, что он мог видеть, было зеленым. Приглядевшись, он также заметил веселье, любопытство, возможно, интерес. И это было необычно. И стоило только Луи усомниться, не привиделось ли ему все это, как в мгновение ока все исчезло. Царевич осторожно взял пару инжиров, чтобы не повредить их нежную кожицу, и снова принялся жонглировать. Затем он добавил третий, потом четвертый. Мальчики прекратили разговоры, начав улюлюкать, хлопать в ладоши и подбадривать его. Все были очарованы, в том числе и Луи. На этот раз изобразить безразличие не вышло, и взгляд он отвести не смог. Особенно когда взгляд Царевича, который следил за кружащимися фруктами, останавливался на нем, снова, снова, и снова. Луи не мог отделаться от мысли, что он делал это только для отвода глаз, пусть это и звучало до одури нелепо. Такой муж не мог интересоваться сиротой, особенно когда всем была известна причина его появления здесь. Не когда остальные дети избегали его как прокаженного, боясь, что он с ними что-нибудь сделает. Но он даже сражаться не умел. Как они могли верить, что он сможет кого-то из них одолеть? Он ощущал их взгляды, гадающие, что привлекло внимание Царевича. Он хотел сбежать. Не успел он отвести взгляд, как Царевич сказал — тихо, но отчетливо: — Лови. Инжир выскользнул из круга, описал в воздухе изящную дугу и упал прямо в его сложенные ковшиком розовые ладошки, чуть нагретый и мягкий. У Луи перехватило дыхание, он снова поднял глаза, только чтобы увидеть, как Царевич обхватил губами один из инжиров, которыми жонглировал. Луи не смог устоять и также поднес свой инжир к губам, околдованный чарами Гарри. Рот наполнился зернистой сладостью, и он прикрыл глаза, наслаждаясь вкусом. Он уже давно не ел этих спелых фруктов, с тех пор как отец его отослал. Луи улыбнулся, почувствовав, как сок окрасил его губы в алый цвет. Когда он снова открыл глаза, внимание Царевича снова было приковано только к нему.

— —

Постель казалась ему каменной. Он не мог расслабиться и беспокойно ворочался, пытаясь найти удобное положение для сна. Как он мог заснуть, когда каждую ночь ему являлся призрак случившегося, лицо мальчика, кровь темная, будто пролитое вино, растекалась по земле. Более того, сам факт, что ему приходилось спать на такой неудобной постели, казался ему нелепым. А то, что ему приходилось делить комнату с тридцатью другими детьми, и подавно. Они были шумными, грубыми и, о боги, от них воняло. Неужели так жили простолюдины? Луи такое было не по душе. Он больше не был Царевичем, но когда-то же был им. Он заслуживал лучшего обращения, чем другие воспитанники. Они были обычными детьми рабов или фермеров, которым они больше были не нужны. Они — другие. Как Пелей мог приписать его к… ним? Или, может, это была просьба Гарри. Луи до сих пор не удостоился аудиенции с Царем, только с его сыном. Боги, как он его ненавидел, его глупую улыбку, лукавый взгляд и идеальные вьющиеся волосы. Или, скорее, он хотел, его ненавидеть. Луи фыркнул, снова поворачиваясь, подстилка из сена царапала его голые руки, заставляя шипеть от раздражения. Он тосковал по прежней жизни, но в тот момент больше всего ему хотелось вернуть свою старую кровать. Свою комнату. И свое уединение. Шмыгнув носом, он резко сел, прижимая ладони к глазам, отчего перед глазами замелькали звезды. Он пнул тонкую и вызывающую зуд ткань, которая тут служила одеялом, и небрежно швырнул ее на землю, словно только она и была причиной его страданий. У него начал пропадать аппетит, что в сочетании с недостатком сна делало его больше похожим на мертвеца. Мешки под глазами стали такими темными и глубокими, что, глядя в зеркало, он думал, не сорвать ли их, как перезревшие сливы, и съесть, чтобы унять привычный горький привкус одиночества. Ему казалось что, хуже, чем в Опунте, быть не могло. Как же он ошибался. Дома у него хотя бы были слуги, которые пусть и делали вид, будто им не все равно, но о нем хоть кто-то думал. Но он не слишком расстраивался из-за того, что не общался с другими детьми. Они не нравились ему также, как и он им. Это чувство было взаимным. Раздраженно вздохнув, он отнял руки от лица, оглядывая тесную комнату — циновки занимали каждый дюйм пола. Справа храпел мальчишка, и в ушах Луи звенело, словно жужжала назойливая пчела, грозя свести его с ума. Затем, повернувшись налево, он встретился взглядом с мальчиком, который спал на этой постели. Он тоже сидел, стиснув зубы. — Прекрати, — пробормотал он, сжимая в руках свое жалкое подобие одеяла. Луи опешил, быстро заморгав. — Чего? — Произнес он. Как он посмел так с ним разговаривать? — Что слышал, — ответил он, казалось, не обращая внимания на то, как Луи на него посмотрел. — Не можешь уснуть, так убирайся отсюда и дай нам отдохнуть, царевна, — огрызнулся он в ответ, насмехаясь над его старым титулом. Луи не знал, откуда у него взялась смелость, ведь все до единого его избегали. Может, это темнота придавала смелости. — Здесь еще десять человек производят столько же шума, сколько и я. Что тебе не нравится? Раздраженный Мальчик (Луи не знал его имени) фыркнул, его глаза встретились с глазами Луи. — Они трудятся. А вот ты — нет. — Он разговаривал с ним, как с маленьким неразумным ребенком. Именно так обычно разговаривал с ним его отец. Луи и не знал, что чувствовать. — Следи за тем, что болтаешь, — пробормотал он. Он не знал, что сказать, он звучал жалко даже для себя. — Сам следи, что болтаешь. Может, ты и кого-то там убил, но я или любой другой мальчишка справлюсь с тобой в мгновение ока. — Так почему бы тебе не попробовать? — Огрызнулся Луи, а у самого задрожали ноги, когда он встал, возвышаясь над сидящим ребенком. Тот только ухмыльнулся, и с его губ сорвался смешок. — Ходи, оглядывайся, — прошептал он, прежде чем лечь обратно. После этого никто не осмелился ничего ему сказать.

— —

Крошечная, с самоцвет размером, Фтия — самая маленькая из их земель — примостилась в северном закутке суши между морем и предместьями горы Отрис. Ее темная и плодородная почва обнадеживающе приняла ступни Луи в свои объятия, когда он спрятался за большим фиговым деревом, погружая пальцы ног во влажный суглинок, чтобы отвлечься от того, что происходило у него на глазах. Остальные воспитанники ждали, когда приедет наставник и начнет тренировку. Он больше терпеть не мог. Остальные играли палками и колотили друг друга по спине и конечностям, из их уст вырывался смех, словно их не секли, а на коже не появлялись красные рубцы. Луи никогда не понимал, как кто-то мог получать удовольствие от чего-то столь гротескного, как насилие, не говоря уже о том, чтобы находить это забавным. Он никогда не был склонным к насилию мужем и никогда не планировал им становиться: ему это навязали. Голубоглазый мальчик не мог перестать думать о том, что этот ребенок не должен был умереть из-за чего-то столь невинного, как обычный безобидный толчок. Очевидно, Судьба распорядилась иначе. Ради нее Луи был должен сражаться, убивать. Как и любой достойный эллин. Он должен был соответствовать имени, которое выбрал для него отец. Но это не был он. Он поклялся, что никогда больше никого не убьет — следовательно, он не мог рисковать и случайно ранить кого-то еще. О боевой подготовке не могло быть и речи. До этого момента он терпел эти уроки, но он устал. Устал от боли и постоянного беспокойства. Куда ему идти, если он снова кого-нибудь убьет? Луи потряс головой, чтобы перестать думать о случившемся, руки свело судорогой от того, что он так долго сжимал хитон. Казалось, он часто так делал, когда размышлял. Он как раз разглаживал свою одежду дрожащими руками, когда увидел нечто, заставившее его вздрогнуть. Через несколько секунд один из воспитанников упал на землю и выпустил палку, которую держал в руке. Луи немедленно отвел взгляд от этого зрелища и принялся лихорадочно искать способ убежать, лишь бы не видеть, ударился ли ребенок головой. Его сердце бешено колотилось в груди, он чувствовал, как оно отдавалось в ушах и горле, а дыхание перехватило. Затем ребенок встал. Он не умер. Луи выдохнул, не осознавая, что задержал дыхание, и снова уставился на свои ноги, сильно зажмурившись, чтобы успокоиться. Недавно он выяснил, что счет до десяти помогал не паниковать, когда он обхватывал себя руками, словно щитом. Но как защититься от собственного разума? Он отступил, почувствовав приближение двоих детей, отступая от ямы, что вырыли его пальцы. Его не должны были видеть, когда была возможность предстать перед Царем. Пелей, любимец богов, приемный отец для многих, даже для таких, как Луи, кого Пелей принял, когда остальные отвернулись. Он не хотел разочаровывать Царя, не мог даже допустить мысли о том, чтобы его разгневать. Луи и другие воспитанники были здесь только для того, чтобы стать частью его армии, доблестными защитниками. Его могли отослать за то, что он не ходил на тренировки. А Луи не мог этого допустить, — он не вынесет еще одно изгнание. Убедившись, что никто не видит, его ноги сами по себе пришли в движение. Ему пришлось бежать, чтобы добраться до своего укрытия, босые ступни горели от соприкосновения с землей, а крики товарищей становились все тише. Он не знал, что делать и куда идти, так как не мог понять, куда бежал. Напрягшись, он решил, что должен добраться до дворца и пройти через помещения для слуг. Там он сможет спрятаться в одной из кладовых. Миновав сотни оливковых деревьев, Луи нашел спасение в тени дворцовой стены. Оглядевшись, он заметил дверь и, переведя дыхание, заглянул внутрь. На его счастье, слуги были слишком заняты своими делами. Под скрип ржавых петель он проник во дворец, оглянулся через левое плечо, чтобы убедиться, что за ним никто не следит. А затем направился в кладовую, разглядывая трещины в полу, стараясь не наступать на них, проводя кончиками пальцев по резным завиткам на каменных стенах, пока прохладный воздух комнаты освежал его разгоряченную кожу. Мощеная земля приятно холодила босые ступни, он во все глаза осматривал найденную комнату, и у него потекли слюнки от всех деликатесов. Но воровать он не собирался. Он медленно подошел к одной из стен и опустился на пол, прижав колени к груди. Там, зажатый между амфорами с густым оливковым маслом и винными бочками, он снова мог дышать, а укрытие, обеспеченное сосудами с едой, позволяло ему почувствовать себя в безопасности. Он опустил голову на колени и закрыл глаза. . — Мне сказали, что ты здесь. Луи вскинул голову. Он потерял счет времени, но почти не чувствовал своих ног после того, как так долго держал их согнутыми. Его глаза пытались привыкнуть к свету. Над ним склонился Гарри. Лицо серьезное, взгляд зеленых глаз спокоен. По коже побежали мурашки от чувства вины: ему нельзя было здесь сидеть, и он об этом знал. — Я искал тебя, — сказал он. — Ты не ходишь на утренние тренировки. Луи покраснел. Он не мог найти слов для ответа, поэтому промолчал. Он ощущал себя ребенком, которого ругали родители. — Наставник заметил и сказал об этом отцу, — продолжил он, вероятно, думая, что Луи не собирался вступать в разговор, его взгляд задержался на ногах младшего мальчика. — А он послал тебя, — Луи прошептал так тихо, что, наверное, Гарри подумал, что ему показалось. Но Гарри его услышал, поскольку присел на корточки, чтобы заглянуть ему в глаза. Луи прикусил свою щеку, не зная, куда смотреть. Взгляд Гарри был невыносим. А после мгновения тишины: — Нет, я пришел по своей воле. — Губы Гарри двигались медленно, словно он хотел убедиться, что Луи его понимает. Тон был спокойным, но челюсть едва сжата. Луи заметил, но промолчал. — И пришел узнать, не болен ли ты. — Прошептал он после, и звучал он до боли искренне, а глаза смотрели прямо на него. Луи не ответил. Он не знал, что и думать, не мог понять, почему Гарри переживал за него. Как Царевич вообще узнал, где искать? Луи был уверен, что никто не заметил его исчезновения. Но, возможно, его поймал слуга и решил донести Царевичу. — Мне просто хотелось немного подышать свежим воздухом. Мне не очень нравятся другие ребята, — пробормотал он. — И у меня плохо с боевой подготовкой, так что… Тишина. — Ты не болен. Луи прикусил нижнюю губу. — Нет. С виду Гарри тщательно обдумывал свой ответ, несколько секунд барабаня по колену своими длинными пальцами. Затем ответил: — Нам надо будет найти более подходящее оправдание для твоего отсутствия, — прошептал он. Услышав это, Луи посмотрел на него, на его лице отразилось замешательство. Нам? Словно ощутив его неуверенность, Царевич вздохнул и провел рукой по своим непослушным кудрям, на мгновение оторвав взгляд от лица Луи и уставившись в пол. — Отец хочет наказать тебя, — сказал он. — Я считаю, что ты этого не заслуживаешь. Поэтому нам нужно найти оправдание, почему тебя не было на тренировках, — объяснил он, не сводя горящего взгляда с кожи Луи. — Почему тебя это так волнует? — Засомневался он. Он не знал, зачем задал этот вопрос, ведь он должен был быть благодарен за то, что ему не пришлось сталкиваться с таким унижением. Ведь наказания были телесными и часто публичными. Царевичу никто не назначал бы порку, но он больше им не был. Такая возможность сильно его напугала. Гарри решил не отвечать — Луи заметил, что он, похоже, часто так поступал. Но он встал, схватив Луи за плечо, чтобы поднять и его. Сделал он это так легко, словно Луи ничего не весил. Голубоглазый мальчик просто моргал, глядя на него, затаив дыхание. — Я мог бы сказать ему, что ты был со мной, — предложил Гарри. — И зачем тебе это? — Вновь попытался Луи, руки снова сминали хитон, уже по привычке. Царевич нахмурился, посмотрел ему в глаза и шагнул к нему, протянув правую руку к Луи. Младший стоял неподвижно, следя взглядом за каждым его движением, понимая, что не стоило проявлять неуважение к Царевичу. Луи был застигнут врасплох, когда Гарри слегка погладил его по макушке, прежде чем его пальцы скользнули вниз и заправили прядь волос за ухо. Движения были ласковыми, почти отеческими, и Луи мог поклясться, что на мгновение кончики пальцев Царевича коснулись нежной кожи его шеи и задержались там. У них обоих перехватило дыхание. Или, может, только у него. Он не знал. Еще один вопрос, оставшийся без ответа. Луи это не слишком волновало, особенно когда он мог слышать лишь биение собственного сердца, а видеть только зелень. Наконец, Гарри отступил. Он откашлялся. — У тебя что-то в волосах опять застряло, — объяснил он. Гарри вдруг начал избегать взгляда Луи, потянулся к чему-то на полке позади него. Луи затаил дыхание, приоткрыв рот от такой близости. Наверное, со стороны он был похож на идиота, но он не мог осознать, что только что произошло. По какой-то неведомой причине ему стало душно. Он моргнул и закрыл рот, когда Царевич вновь на него посмотрел. Что-то изменилось. Решение. — Идем, — сказал он, приказал. Вернулся Царевич Гарри. — Куда? — Спросил Луи. Он оставался настороже, кожа все еще горела в том месте, где ее коснулись пальцы Гарри. Возможно, Царевич хотел обманом заставить его пойти на тренировку или, что еще хуже, отвести на наказание. — Со мной, учиться играть на лире. Тогда, как ты и сказал, я не солгу. А потом мы поговорим с отцом. — Прямо сейчас? — Да. А что такого? — Гарри с любопытством глядел на него. Он понимал, что другого выхода у него не было. Что такого? Луи поймал себя на той же мысли. Он кивнул, и его тело само последовало за Царевичем. По какой-то причине он ему доверял. В груди трепыхалось чувство, которому он не мог отыскать названия.

— —

Они молча шли по извилистым коридорам, Луи глазел по сторонам и считал шаги, лишь бы чем-то занять свои мысли. Он боялся ляпнуть что-то не то, и тем самым заставить Гарри пожалеть о своем решении ему помочь, поэтому держал рот на замке, а руки за спиной. Хотя пальцы так и чесались прикоснуться к украшенным стенам. Он ухватился за край хитона, чтобы подавить это желание, и заметил, что фрески изображали самых разных людей среди природы, занимающихся спортом или играющих на музыкальных инструментах. Сцены были украшены греческими мотивами и природными элементами, плетью инжира или оливы, — ему вдруг стало интересно, не было ли среди них Гарри. Инжир, лиры и спортивные состязания очень шли его личности. Он поймал себя на мысли, что Гарри просто должен был быть на фресках, как и боги. Он же был полубогом. Ни для кого не было секретом, что произошел он от союза человека, Пелея, и богини Фетиды. Вокруг их союза ходило множество историй, но Луи почему-то верил той, где говорилось, что Фетида не желала идти за Царя: к этому браку ее принудили, как и ее мать. Возможно, он хотел, чтобы кто-то чувствовал то же, что и он, чтобы он ощущал себя менее одиноким. Однако Луи надеялся, что Гарри не был так равнодушен к Фетиде, как он сам к Филомеле, своей матери. Имел ли он право ее так теперь называть? От него отреклись. Но даже до его изгнания существенной роли в его жизни она не принимала. Он не мог ее винить, ведь ее жизнь была такой же несчастной. Покусывая нижнюю губу, он размышлял, видел ли Гарри собственную мать? Он завидовал, что у этого мальчишки был родитель божественного происхождения, зная, что ей удалось сбежать. Из того, что Луи знал, она никогда не была во дворце. Как морская нимфа, она, скорее всего, проводила время в воде, вдали от Пелея и Гарри. Сам он жалел, что его мать не могла просто так покинуть отца, вынужденная жить с нелюбящим мужем и нежеланным сыном. К сожалению, ее единственным спасением было вино. Голубоглазый мальчик верил, что никогда его уста не коснутся губительной жидкости, ведь из-за его опьяняющих действ Филомела покинула Луи. Он не желал кончить также. Дыхание Луи сбилось, когда он налетел на спину Гарри, слишком погрузившись в свои мысли, чтобы заметить, что Царевич остановился. На его счастье, ему удалось не рухнуть на каменные полы, щеки пылали, а голова опущена. Он снова и снова ставил себя в неловкое положение. Он ненавидел тот факт, что Царевичу удавалось превратить его в неуклюжего дурака. — Что-то мне не хочется на урок, — объявил Гарри, повернув голову, чтобы посмотреть на Луи через правое плечо. Тот съежился и отступил на шаг, его плечи поникли, а уши порозовели. Он заставил себя открыть рот и пробормотать что-нибудь, хоть слово. Царевич все смотрел на него, ожидая ответа. — Ну, — он откашлялся и отвернулся, стоило Гарри обернуться, и Царевич практически прижал его к стене. — Ты хочешь, чтобы я вернулся в кладовую? — Прошептал он наконец, пробормотав первое, что пришло в голову. — Я не это имел в виду, — ответил он. Луи боролся с желанием закатить глаза. Предполагалось, что он должен прочесть его мысли? Однако он не озвучил свой вопрос, решив промолчать и дождаться, не уточнит ли Гарри свои слова. Не уточнил. — Иди за мной. Он ведь и так уже шел. Комната, в которую Гарри его привел, была не теми покоями, которые он посещал в свой первый день во дворце; Луи решил, что ему не полагалось даже знать о ее существовании. Это не должно было его волновать, когда большую часть своего времени он проводил в самых простых помещениях дворца с тридцатью воспитанниками. Его грязные ноги резко контрастировали с белизной и безупречным видом помещения; он чувствовал себя не в своей тарелке — простой хитон и красноватая кожа. Гарри, напротив, выглядел совершенно непринужденно среди украшенных колонн и стен кораллового цвета. Оглядевшись, Луи заметил расположенный в центре залы бассейн, отверстие в крыше обеспечивало естественное освещение. — Что мы здесь делаем? — Зашептал он, коснувшись пальцами листьев растения. Это тайный сад? Гарри хотел его утопить? Так он планировал ему помочь, избавить от страданий? Луи помотал головой, удивленный волной вопросов в сознании. Это звучало нелепо… верно? Верно. — Я считаю, тебе… то есть, нам следует искупаться. — Царевич откашлялся. Повернувшись в его сторону, младший мальчик просто посмотрел на Гарри, обдумывая его слова. Ему была интересна причина сего решения. Когда Луи не ответил, Царевич заговорил: — Позже мы пойдем к отцу. Ты, конечно, не хочешь, чтобы он увидел тебя таким, — пробормотал он, поворачиваясь к Луи спиной и уже направляясь к бассейну. Шаги эхом отдавались в тишине комнаты. Луи сглотнул, не зная, что и сказать. От стыда у него по коже пробежали мурашки, и он на единственный миг отвел взгляд — он не знал, как выглядел, но, должно быть, плохо. — Ты прав, не хочу, — пробормотал он в ответ, опуская плечи. Его глаза снова начали следить за каждым движением Гарри. Ему было трудно сосредоточиться на чем-либо еще, пусть и внутренний сад был одним из самых красивых мест, которые ему довелось посетить. Гарри, мягко выражаясь, притягивал к себе, — Луи был убежден, что он мог убедить кого угодно сделать что угодно одним взмахом руки, взглядом, словом. Или, может, единственным человеком, на которого он мог повлиять, был сам Луи. Он не стал задерживаться на этой мысли. — Снимай свою одежду. Сердце зашлось в немыслимом танце, в ушах зазвенело от скорости, с которой кровь прилила к его лицу. Он быстро заморгал, пытаясь вновь сфокусировать свой взор на Гарри, и их взгляды встретились. В какой-то момент младший мальчик поперхнулся слюной, не сумев сдержать кашель, а его глаза наполнились слезами. Что? — Что? То, о чем Гарри его просил, было неожиданно, хотя в текущей ситуации просьба была нормальной. Царевич обернулся на него и нахмурился, его темный хитон уже упал ниц, обнажая грудь, бордовая ткань собралась на талии. — Ты не зайдешь в мой бассейн в своем грязном хитоне, — объяснил он, и его хитон упал на землю, собравшись у ног. Луи со всей мочи старался не отводить взгляда от лица Царева сына. — Слуги постирают, пока мы будем мыться, — закончил он, шагая в бассейн, и вода немного скрыла его наготу. Луи стало немного легче дышать. — А… — он тяжело дышал, — а хитоны не будут мокрыми? — Засомневался он. Гарри рассмеялся, его грудь вздымалась, а волосы падали на глаза. — Эта и есть наша цель. — Он приподнял бровь, глядя в его сторону, словно тот был прокаженным. Луи съежился от построения своего вопроса. — Я… я имел в виду, когда мы встретимся с твоим отцом? — Почему он вдруг заставил его заикаться? — Да кому какое дело? Луи взглянул на него, казалось, в сотый раз за день, не в силах понять истинный темперамент Гарри. Выходит, очень важно быть чистым перед встречей с царем, что им пришлось мыться вместе, но ничего страшного, если их одежда будет насквозь мокрой? Он сглотнул и медленно пошел к Гарри, остановившись прямо перед бортиком бассейна, теплая вода щекотала пальцы ног. — Да, кому какое дело, — повторил он, стараясь не думать о том, что Пелей наверняка осудит его за то, что с него натечет лужа. Именно так бы и поступил его отец. Он прикусил нижнюю губу и посмотрел на то, как слуга, стараясь им не мешать, собирала хитон Гарри, украшенный драгоценными камнями. Простой белый хитон, который ему дали в первый день, смотрелся бы рядом с ним совершенно нелепо. Только когда он заметил, что она ждала, пока он разденется, он нервно взялся за лямку своего хитона и пару секунд теребил грубый материал пальцами, прежде чем позволить ткани соскользнуть по загорелой руке. В обнаженную грудь ударил прохладный воздух, и волоски встали дыбом, а по коже забегали мурашки; он прерывисто выдохнул, когда его пальцы задержались на обнаженном плече. Кашель. — Знаешь, — сказал Гарри, выпалил. Луи почти забыл о его присутствии. На его ступни накатилась волна, когда Царевич поднял обе руки, чтобы умыться и одним движением откинуть волосы назад. — Я помню тебя на тех играх, много лет назад. Ты стоял рядом с отцом, потому что захворал и не мог участвовать, — продолжил он. Так вот что рассказал всем отец. С его губ чуть было не сорвался горький смешок. Луи взглянул на него. — Что ты делаешь? — Пытаюсь завязать разговор. Луи вздохнул, лицо и шея горели. — Да, я понимаю, — прошептал он, пытаясь унять дрожь в руках. — А тебе обязательно смотреть? Ему стало стыдно. Он никогда не показывал своего тела, с тех пор, как был совсем ребенком. Он даже не позволял приставленному рабу его мыть и помогать с одеждой. Взгляд Гарри обжигал его кожу. — Зачем, если я все равно все увижу? С этим Луи спорить не мог. Он решил помалкивать и закончил раздеваться, глядя на стену за головой Гарри, чтобы не видеть выражения его лица. — Мы же оба мужчины, да? — Сдавленно проговорил Гарри. — Если бы ты был женщиной, все было бы иначе, — сказал он. Хитон Луи с глухим звуком упал на землю. — Наверное, — прошептал он в ответ, и его глаза снова встретились с Гарри, только когда он, наконец, оказался в бассейне, а вода доходила ему до основания шеи. Он предпочел сесть в самом дальнем углу, обхватив себя руками за живот в попытке спрятаться. Он не знал, смотрел ли на него Царевич, пока раздевался, но все равно прикрыл свою наготу. — Но если бы я был женщиной, меня бы здесь не было, — заключил он. — Полагаю, ты прав, — заметил Гарри, его взгляд задержался на полоске загорелой кожи Луи, которая не была в воде. — Расскажи что-нибудь о себе, — попросил он. Он не просил Луи поведать о том, как он здесь оказался. Голубоглазый мальчик сомневался, что тот не знал — то, что произошло в Опунте, было у всех на слуху. У него в груди разлилось неведомое теплое чувство: благодарность. — Боюсь, я не очень интересен, — сказал он. — Я так не считаю, значит, это неправда. — Царевич пожал плечами и сел поближе к нему, прислонившись к краю бассейна. — Сколько тебе лет? — Спросил он, и его дыхание коснулось кожи Луи. Луи покраснел и, сжав ноги вместе, попытался занять как можно меньше места, прижавшись к краю бассейна. — Мне двенадцать, — ответил он, встретившись взглядом с Гарри. — Этой зимой исполнится тринадцать, — сказал он. Царевич хмыкнул и кивнул, водя пальцами по поверхности лазурной воды. — Мне тринадцать. Луи кивнул, пытаясь расслабиться, и прислонился щекой к бортику бассейна. — Я так и думал, что ты старше, — пробормотал он. Гарри хмыкнул, качая головой. — Я выгляжу старым? — Я просто хочу сказать, что ты сильно изменился, — заметил Луи, его взгляд блуждал по лицу и груди Гарри, стараясь говорить непринужденно. — Значит, ты помнишь меня. — Это был не вопрос. — Ты выиграл соревнования, как я мог забыть? — Мой отец все время меня этим попрекал. — Хотел бы я, чтобы меня наградили таким венцом, — тихо сознался он. Если Гарри и задумался над его словами, то виду не подал. Когда Луи пошевелился, взгляд Царевича проследил за его движениями и задержался на обнаженной шее и ключицах. Луи был уверен что мальчик не мог не думать о его хрупкости, не мог не задаться вопросом, как такой муж как он, смог убить человека. Почувствовав дискомфорт Луи, Гарри смолчал. — Мне не нравится, что тебе приходится носить такой простой хитон, — пробормотал он, меняя тему разговора. Луи повернулся к нему, прижав тощую руку к груди. — Ничего, я не сильно против, — солгал он, поджав губы. На это Гарри приподнял бровь, но спорить не стал. — Я попрошу свою швею сшить для тебя новый, — сказал он, игнорируя ложь Луи. — Какой твой любимый цвет? Луи немного помедлил, нервно перебирая пальцами. — Раньше мой любимый хитон был фиолетового цвета. А еще мне нравится индиго, — прошептал он. Гарри кивнул, не отрывая взгляда от лица Луи. — Уверен, ты будешь прекрасно смотреться в этих цветах. — Пауза, Луи затаил дыхание. — Нефе́ла, — окликнул он рабыню, — ты слышала, что он сказал? — Женщина кивнула. — Хорошо. Я хочу, чтобы ты сказала моей швее, чтобы она сшила два новых хитона по меркам Луи. Все это время он не сводил взгляда с Луи. Он не мог понять, почему Царевич все это для него делал. Гарри был царским сыном, а он, ну… никем. У Гарри не было причин желать его компании, не было смысла водить с ним дружбу. Луи заметил, как женщина встала и вышла из комнаты, держа в руках его хитон. Он вернулся взглядом к Гарри. Теперь они были совершенно одни. — Спасибо. В этом не было необходимости, — сказал он, и на его губах появилась легкая улыбка, а пальцы робко коснулись руки Царевича. Заметив мурашки на его коже, он смолчал. Гарри отодвинулся и откашлялся. — Не стоило меня благодарить, — просто ответил он. — Мы отправимся в приемную залу моего отца, как только Нефела вернется с твоим хитоном. Я не хочу, чтобы ты нервничал. — Я всегда могу выйти первым. — Он выгнул брови. Гарри поджал губы и покачал головой, он потянулся правой рукой, чтобы схватить прядку волос Луи и медленно намотать ее на палец. Щеки младшего мальчика вспыхнули, пульс отдавался в ушах. Это был второй раз, когда Гарри дотронулся до его волос, но чувства не изменились. — Нет. Сначала ты оденешься, — тихо прошептал он. — Я поставил тебя в неловкое положение. Если тебе от этого станет легче, могу заверить, что не смотрел. Язык Луи отяжелел, а мозги превратились в кашу. Он не ответил.

— —

С них все еще стекала вода, когда Гарри остановил Луи перед приемной залой Пелея, хитоны прилипли к коже, а мокрые волосы лезли в глаза. — Жди здесь, — сказал он, стоило им войти в обитые бронзой двери. В помещении было настолько тихо, что Луи даже со своего места слышал дыхание Гарри. Он облизал верхнюю губу, когда капля воды упала с его волос и побежала по лицу, глазами выискивая Царя. Пелей сидел в другом конце залы, на стуле с высокой спинкой и ножками в виде львиных лап. Пожилой мужчина стоял подле него, они о чем-то переговаривались, и, похоже, их взгляды были прикованы к Луи, а не к Гарри. Он вздрогнул. Он не знал, почему: из-за холодного промокшего хитона или из-за их взглядов. Казалось, что они были ему не рады, спрашивали себя, почему он был с Царевичем, и с какой стати они промокли до нитки. Луи прикусил язык и отвернулся, чтобы оглядеться. Стены были увешаны ткаными коврами и старинным оружием, которое — стараниями слуг — по-прежнему сияло как новенькое. Мебели было мало, что привлекало внимание посетителей к полу, где центральная, изящно оформленная панель служила центром залы. Рисунок из квадратов был ярким, и Луи узнал узоры и фигуры, которые уже видел на фресках. Голубоглазый мальчик сглотнул, когда в комнате вдруг стало жарко и душно, а волосы местами начали высыхать и завиваться от влажности. Густо дымил очаг, и Луи уже начал теряться в потрескивании поленцев, когда чей-то голос напугал его и заставил отступить на шаг, а в мокрую спину ударил свежий воздух из коридора. Гарри миновал его и остановился прямо перед отцом, но коленей не преклонил. Никогда не приклонит. — Отец, я пришел просить твоего прощения. — Да? — Пелей вскинул бровь. — Что ж, говори. С места, где стоял Луи, он казался ему недовольным, неприветливым. Внезапно ему стало страшно. Они прервали его беседу, Гарри даже не постучал. Луи содрогнулся от этой мысли, вспомнив, что сделал бы с ним его отец, если бы он повел себя столь же дерзко. Луи хорошо знал Гарри, но решил, что он всегда заходил так уверенно. Его не накажут. Он ходил и говорил так, словно ему принадлежал весь мир. Луи думал, что так оно и было. — Это я позволил Луи не ходить на тренировки. У Луи перехватило дыхание, а рука взметнулась, чтобы поправить мокрый хитон, с которого на землю капала вода. Его имя в устах Царевича прозвучало странно, он и сам его едва узнал. Ему это почти понравилось. Старый царь сдвинул брови: — Кому? — Менетиду, — ответил Гарри. Сыну Менетия. — А-а. — Взгляд Пелея скользнул по ковру, уперся в него — Луи стоял, стараясь не переминаться с ноги на ногу. По его телу прошла дрожь; он не знал, как ее остановить. Он ощущал на себе взгляды всех присутствующих, но взгляды Гарри он ощущал особенно ярко, они обжигали его кожу. Щеки вспыхнули от его заинтересованности. — Ах да, мальчишка, которого хочет высечь преподаватель боевых искусств. — Высечь. Луи вздрогнул при этом слове. Со стороны казалось, что Гарри никак не отреагировал на слова отца, но Луи заметил, как дернулись его руки. — Да, — пробормотал он, — Но он ни в чем не виноват. Я забыл сказать, что хочу его себе в спутники. — Гарри выпрямился и посмотрел прямо в глаза Царя. Θεράπων — вот какое слово он выбрал. Соратник царского сына, связанный с ним кровной клятвой и любовью. В войну спутники становились почетной стражей, в мирное время были ближайшими советниками. Занять это место считалось наивысшей честью, и потому-то мальчишки толпились вокруг Пелеева сына, похваляясь своими талантами. Каждому хотелось стать избранным. Луи сглотнул. Он стал этим избранным. Пелей сощурился. — Подойди, Менетид. — В его голосе не было злости, только любопытство. Ковер под его ногами был толстым, что резко отличалось от холодной штукатурки пола. Ворсинки ковра щекотали его голые ступни, но он ничего не сказал. Луи опустился на колени, чуть спрятавшись за спиной Гарри, не решаясь стоять подле Царевича. Ощутил на себе взгляд царя; он заправил волосы за уши, прежде чем положить руки на бедра. По какой-то причине Луи подумал, что Пелей заговорит с ним. Однако этого не произошло. — Я столько лет предлагал тебе разных спутников, Гарри, но ты всех отвергал. С чего вдруг этот мальчишка? — Он указал на Луи, и мальчик почувствовал, как его щеки и грудь вспыхнули от стыда. Об этом его мог бы спросить и он сам. Ему нечего было предложить царскому сыну. Так почему же он тогда снизошел до Луи? Луи не мог позволить Гарри зайти так далеко только для того, чтобы спасти его от порки. Он не хотел быть эгоистом, но и найти в себе смелости заговорить и высказать всю правду он тоже не мог. Луи знал, что он был не привлекательным мужем в глазах Пелея, и вопрос, который он на самом деле хотел задать, так и остался невысказанным: Отчего тебе так небезразлична его судьба? Присутствующие ждали его ответа. — С ним не скучно. — У Луи перехватило дыхание. Гарри приоткрыл рот, словно желая сказать нечто еще, но передумал. Луи поднял голову, его губы приоткрылись. Если Гарри правда так думал, то он был единственным. Сам он чувствовал себя совершенно обычным мужем. Он почувствовал, как по коже побежали мурашки, а ногти впились в бедра, оставляя после себя красные полумесяцы. — Не скучно. — Повторил Пелей. Он не поверил. Луи не мог его винить. — Да. — Гарри не стал предаваться лишним объяснениям, пусть Луи и надеялся на это. Он прикусил губу, ощущая во рту привкус металла. Ему до боли хотелось узнать истинное отношение Царевича — почему он выбрал его своим спутником. Он только надеялся, что Гарри не отошлет его после того, как узнает получше. Пелей задумчиво потер нос. — Мальчишка — изгнанник и запятнал себя убийством. Он не добавит блеска твоей славе. Он убил невинного мальчика, это ты понимаешь? — Да, отец. Мне этого и не нужно, — сказал Гарри. Не гордо, не хвастливо. Честно. С этим Пелей спорить не стал. — Другие позавидуют, что ты избрал себе такого спутника. Им ты что скажешь? Гарри приподнял бровь. — Ничего. — Гарри отвечал не колеблясь, ясно и твердо. — Не им решать, что мне делать, и не им меня судить. — пробормотал он напоследок. Пульс рвал Луи вены, ему стало трудно дышать. На его губах расцветала легкая улыбка, а взгляд был прикован к красным губам Гарри и к тому, как они двигались. Он был так сосредоточен на Царевиче, что не заметил, как в уголках рта Пелея промелькнула усмешка. К реальности его вернули слова царя, когда он произнес его имя во второй раз с тех пор, как он прибыл во Фтию. — Встань, Менетид. — Он встал, пошатываясь. Гарри протянул руку, чтобы помочь ему на случай, если он споткнется и упадет. Увидев, что помощь не нужна, руку он убрал. Луи не хотел больше падать. — Вот ваше наказание. Ты, Гарри, попросишь у Амфидама прощения, и ты, Менетид, тоже. — Он взглянул Луи прямо в глаза, продолжив: — и можешь не участвовать в тренировках, если не хочешь. Луи едва сдерживал улыбку, которая вот-вот должна была появиться на его губах, в уголках глаз появились морщинки, а руки вцепились в мокрую ткань хитона. Как ему так повезло? В голове у него пульсировала мысль о том, что он этого не заслужил. — Это все. — И он повернулся к своему советнику, отпуская их. Когда Луи повернулся к Гарри, Царевич уже на него смотрел, и в его глазах светилось что-то непонятное, неизвестное. Скользя по полу, они покинули приемную залу, и на губах Луи расцвела легкомысленная улыбка. Двое слуг закрыли за ними двери. Они остановились на секунду, тяжело дыша и глядя друг на друга. Затем на лице Гарри появилась улыбка, такая же, как у Луи.

— —

Вскоре Гарри пришлось его оставить, чтобы заняться делами, к которым Луи не имел никакого отношения. И все же Луи чувствовал себя брошенным, словно он просто убивал с ним время. Знал, что с его стороны было эгоистично так думать — он должен был быть благодарен Царевичу за каждую секунду, проведенную с ним. В конце концов, Гарри ничего ему не должен. Когда пришло время обеда, он вошел в трапезную и увидел Царевича за своим столом, как обычно — в окружении гомонящих мальчишек. Луи почти не ждал его появления, словно то утро, что они провели вместе, было лишь сном, а не явью. Но Гарри сидел за столом. За столом Луи. И ни за каким другим. Когда Луи сел, их взгляды встретились — мельком, почти виновато — и Луи тотчас же отвернулся. Лицо у него, конечно же, заполыхало. Руки вдруг стали тяжелыми и неуклюжими, когда он потянулся за едой. Луи чувствовал каждый свой глоток, каждый мускул на лице. Не хотел выставить себя дураком, не хотел, чтобы Царевич пожалел о своем выборе. Вот почему он не притронулся к еде, хотя ужин в тот вечер был хорош — жареная рыба с лимоном и пряными травами, свежий козий сыр и хлеб. Он даже заметил на столе инжиры. Мальчишки не обращали на него внимания, они уже давно не чувствовали угрозы. Раньше его имя было у всех на устах, теперь же он стал невидимкой. — Луи. — Гарри не комкал его имя, как делали многие — сплевывая его, будто желая поскорее отделаться. В его устах оно звучало почти красиво. Раньше Луи не нравилось свое имя. Ужин подходил к концу, слуги убирали со столов. Луи решил, что ему показалось, но Царевич снова произнес его имя. Он вскинул голову, и мальчишки затихли, уставившись на Луи с интересом. Гарри редко к кому обращался по имени. — Сегодня ты будешь спать у меня, — сказал он. Этого Луи не ожидал. Это поразило его, словно удар молнии в ясный день, и он едва удержал рот от невольного изумления. Мысли других мальчишек он слышал так отчетливо, словно они говорили их вслух. Почему он? Это правда, Пелей частенько уговаривал Гарри выбрать себе спутников. Но годы шли, а он не выказывал ни к кому особого интереса, хоть и был вежлив с каждым, как велело его положение. А теперь Царевич хотел, чтобы именно он спал в его покоях. Луи не понимал. Не знал, привилегия ли это — быть спутником Царского сына. Он лишь ошеломленно кивнул. Слова застряли комком в горле, а в голове теснились вопросы. Он старался не замечать перешептываний и злобных взглядов, сосредоточив все свое внимание на Гарри. Он уже поднимался. Неужели он оставит его здесь, на растерзание? Сбросив бомбу, которая была готова взорваться — дети уже начали засыпать его вопросами и всячески привлекать его внимание. Словно высокомерие могло привлечь Царевича. Луи встретился с ним взглядом, моля о помощи. И, словно он мог прочесть его мысли: — Идем. Слуги принесут нам нашу еду, — пробормотал Гарри. Он не сводил с Луи взгляда, ожидая, что тот последует за ним. Нашу еду. Неужели… Гарри тоже еще не ел? Гарри… ждал его? Луи с трудом поднялся на ноги, осознав, что слишком долго смотрел на Гарри. Ноги задрожали, а в глазах на пару секунд потемнело из-за резкого движения. Он не стал дожидаться, пока все стихнет, а присоединился к Гарри и поспешно покинул трапезную в его компании. Луи едва успевал за Царевичем, а следом за ними спешили двое слуг. Луи почувствовал запах рыбы, которую они несли, и в животе заурчало от голода. Он машинально принялся обкусывать потрескавшуюся кожу на губах. Коридор, по которому они шли, был самым обычным, одним из тех, что вели в сады. — Подожди! — Луи запнулся, его короткие ноги не успевали за длинными шагами Гарри. Царевич обернулся и замедлил шаг, дожидаясь его. Луи почувствовал, как краска залила его щеки, когда он, спотыкаясь, приблизился к Гарри, случайно наступив босой ногой на распустившиеся цветы. — Прости, — пробормотал он. — Тебе не за что извиняться, — ответил Гарри, протягивая руку, чтобы подхватить его, если он упадет. Луи начал замечать, что Гарри часто так делал, и он не возражал. По правде, каждый раз, когда Гарри протягивал руку, у Луи почему-то все внутри сжималось. — Прости, что так быстро шел, просто хотел поскорее увести тебя от других мальчиков, — объяснил он. Младший мальчик просто моргнул, глядя на Гарри, и на его лице отразилось замешательство. — Почему? — Удивился Луи, его грудь тяжело вздымалась. Краем глаза он заметил, как слуги начали раскладывать еду на камнях. Они будут есть здесь? Гарри пожал плечами, почти смущенно. Прядь волос упала ему на глаза. — По той же причине, по которой ты больше не будешь с ними спать. — В дальнейшие объяснения вдаваться он не стал. Это было в его стиле. Возможно, это было единственное, что Луи в нем не нравилось. Луи прикусил губу, чтобы не задавать больше вопросов. Он не хотел показаться навязчивым. — Пойдем, — сказал Гарри после паузы, — поешь со мной. Значит, он все-таки ждал его. Но почему? Мысли Луи были похожи на заезженный мельничный диск: он снова и снова задавал один и тот же вопрос — почему? Почему я, почему тебя это волнует, почему, почему, почему? Он старался молчать, ноги сами несли его к месту, которое слуги приготовили специально для них. Он даже не заметил, как они ушли. Еду разложили на плоском камне в тени оливковых деревьев. Солнце отбрасывало их тень прямо на них, его лучи пробивались сквозь листву и освещали затылок Гарри. Сев на траву, Луи не мог отделаться от мысли, что Гарри, должно быть, был родственником самого Аполлона. Солнце заставляло его сиять; Луи не мог отвести от него глаз. — Я никогда раньше не видел, чтобы ты здесь ел, — сказал он, нарушая тишину, прерываемую только щебетом птиц и стрекотанием кузнечиков. Гарри сидел напротив него, облокотившись на камень, находившийся прямо за его спиной. Он уже жевал, рот был занят едой. Он не мог ответить; Луи чувствовал себя глупо из-за того, что побеспокоил его. Поэтому поспешил набить рот хлебом. — Потому, что я никогда раньше здесь не ел, — просто ответил он, приподняв брови и отыскав взглядом Луи, когда отправил в рот кусочек козьего сыра. Луи почувствовал, как краска залила его щеки от собственной неудачной попытки завязать светскую беседу, и решил продолжать набивать рот, пока не насытится и не будет готов идти дальше, чтобы не мешать Царевичу своими разговорами. Что, если Гарри решит, что он слишком шумный, чтобы быть его спутником? Он не мог этого допустить. Поэтому он продолжал набивать рот рыбой, пока та не кончилась, и он смотрел куда угодно, лишь бы не на Царевича, который следил за каждым его движением. Луи нервничал, его ноги нервно подрагивали, а липкие пальцы царапали кожу, когда она начинала чесаться из-за насекомых или золотистых колосков. Гарри откашлялся, и Луи резко замер. Когда младший поднял голову, то заметил, что Царевич протягивал ему половинку инжира, его пальцы были перепачканы красным соком. — Ты мой спутник, тебе не нужно ничего доказывать, — пробормотал он, его протянутая рука слегка дрожала. Луи еще пару секунд смотрел на плод в руке, прежде чем взять его и встретиться взглядом с Царевичем. — Спасибо, — нерешительно прошептал он, прикусив передними зубами алую губу. Гарри кивнул, уже собираясь откусить от своей половины фрукта. — Я пригласил тебя сюда, потому что помнил, что тебе не особенно нравится общество других мальчиков. Скажи, если я ошибся. Он замер, кожица инжира едва коснулась его губ. Неужели Гарри и вправду запомнил такую малость? Он и сам почти позабыл об этом, но Гарри не только сохранил это в памяти, но и счел необходимым оградить его от чужих глаз. По груди разлилось тепло, защекотало горло, окрасило щеки алым. Он медленно откусил сочный плод, не отводя взгляда от самодовольной усмешки Гарри. Гарри знал, что сделал ему приятно. — Не ошибся, — немного запоздало прошептал Луи, вспомнив, что нужно ответить. — Спасибо тебе за это. И все же, не стоило, — смущенно добавил он. — Думаю, стоило, — улыбнулся Гарри в ответ. — Как только закончишь с инжиром, пойдем в мою комнату. — Это было утверждение, а не просьба. Луи кивнул, невольно начиная есть быстрее. . Первое, что бросилось Луи в глаза в спальне Гарри, была кровать. Огромная, с инкрустацией из серебра и слоновой кости, она словно манила обещанием неги. Боги, как же ему этого не хватало. Комната была достаточно просторна, чтобы вместить не только ложе и мебель Гарри, но и еще одну небольшую кровать, должно быть, предназначенную для него. При мысли о новой постели — никаких больше тонких одеял и соломенных матрасов, только уют и тишина — пальцы на ногах невольно подогнулись. Царевич скривил губы, проходя в свои покои. — Полагаю, слуги еще не принесли твои вещи, — пробормотал Гарри, приглашая его войти. Дверь за ними с тихим щелчком закрылась. Луи обернулся, чтобы встретиться с ним взглядом, и медленно покачал головой, судорожно сжимая ткань своего хитона в кулаке. — У меня ничего с собой не было. Не беспокойся, — ответил он, стыдливо опуская голову. Произнеся это вслух, он вдруг осознал, насколько ничтожным он стал. Царевич несколько мгновений смотрел на него, замерев на месте, словно не ожидав подобного признания. Вероятно, он полагал, что у Луи осталось хоть что-то свое, пусть даже он больше не был Царским сыном. — Ладно, — произнес Гарри, откашливаясь и словно отбрасывая его слова. Луи был благодарен ему за это. — Скоро у тебя будут два новых хитона. Стоит лишь попросить, и я дам тебе все, что пожелаешь. — Гарри начал раздеваться, готовясь облачиться в боевые доспехи. Луи молча кивнул, на губах играла робкая улыбка, а взгляд невольно скользил по стройному телу Гарри. — Сейчас мне нужно встретиться с оружейником, но ты можешь остаться здесь, если хочешь. К ужину я вернусь. Луи снова кивнул. — Наверное, останусь здесь, — прошептал он. — Спасибо тебе за все. Сегодня мне было… хорошо, — закончил он нерешительно, нервно перебирая пальцы. Гарри взглянул на него и улыбнулся, завязывая сандалии. — Не стоит меня благодарить, — сказал он. — Тогда до встречи. Как только дверь за Гарри закрылась, Луи позволил себе упасть на Царское ложе.

— —

В итоге за ужином они не увиделись — Гарри пришлось разделить трапезу со своим отцом, вдали от него и других мальчиков. Луи был разочарован тем фактом, что ему снова придется терпеть общество других воспитанников, хотя до этого ему лишь однажды удалось избежать этой участи. Не то, чтобы он думал, что Гарри начнет пренебрегать своими обязанностями и всеми, кроме него, но в глубине души именно на это он и надеялся. Он ощущал себя эгоистом, но вкусив каплю иного обращения, он больше не хотел быть как все. Ему было трудно есть из-за того, что его плечи были зажаты между тучным мальчиком и ребенком на пару лет старше его, в ушах звучали крики и вопросы, а взгляд все так же скользил по скатерти. Раз… два… три… четыре, он считал крошки хлеба и мелкие кусочки еды, чтобы не отвечать на вопросы соседей. Большинство недоумевали, почему Царевич выделил именно его, и хоть он не мог их винить, мысль о том, что некоторые считали его угрозой, вызывала тошноту. — Никогда, — сказал он слабым, как дуновение ветерка, голосом. Они его не услышали или, может, притворились, что не слышат. Для того, кто хотел получить ответы, им, похоже, было все равно. После нескольких попыток он умолк, ощущая жгучий взгляд на спине, заставляющий покраснеть шею. Он не смел поднять глаз, но чувствовал напряжение, энергию, что исходила от Гарри. Он наблюдал за ним, за тем, как с ним обходились другие, возможно, даже прислушивался к их словам. Или, по крайней мере, Луи убеждал себя в этом. Пять… шесть… семь, крошек было не счесть. На ужин подали оливки, сыр и мясо. По запаху — баранина. Луи устал от рыбы, но вкус мяса ему не понравился. Он отправил в рот оливку, стараясь не разгрызть косточку. Проглотив мякоть, он бережно выплюнул кость на ладонь и вытер ее о подол хитона, продолжая играть с ней в ожидании разрешения вернуться в покои Гарри. Все еще было странно думать, что больше не придется возвращаться в ту тесную комнату. Легкая улыбка тронула его губы, когда он царапал оливковую косточку короткими ногтями. Он не мог сдержать волнения — наконец-то у него вновь будет возможность побыть наедине с собой! И он будет делить комнату с тем, кто ему небезразличен. Прикусив губу, он поймал себя на том, что начал гадать, будет ли Гарри храпеть (о, лишь бы нет!) или, может быть, Царевич отругает его, если он будет слишком часто ворочаться, терзаемый кошмарами, не дающими вновь сомкнуть глаз. Мальчик очень надеялся, что такого не случится. Луи был так погружен в свои мысли, и не сразу ощутил прикосновение — теплая ладонь легла на его спину, опаляя кожу сквозь тонкий лен белого хитона. Оливковая косточка выпала из рук, глухо стукнув о пол, когда его взгляд встретился с глазами Гарри. Он запрокинул голову, словно подставляя лицо солнцу, ища ответа в его чертах. В трапезной почти никого не осталось. Лишь только он и Царевич. — Готов идти? — Спросил он, отнимая руку от его спины и поднимая оброненную косточку. Он издал негромкий смешок и приподнял брови, глядя на предмет, затем оглянулся на младшего мальчика, прежде чем вернуть ему его игрушку. — У меня тоже есть шарики, знаешь? — Он взъерошил волосы, указав на руку Луи. — Пойдем. Моя швея сказала, что твои хитоны и новое белье готовы. Луи молча кивнул, сжав косточку в кулаке, чтобы не потерять ее снова. Он встал из-за захламленного стола и пошел рядом с Гарри, внимая каждому его слову. Лишь голос Гарри не терзал его, не отзывался болью в висках. Перед тем, как покинуть трапезную, он насчитал пятьдесят восемь крошек. . Если Гарри и заметил, что его постель была не так хорошо убрана, как раньше, в то время как ложе Луи осталось нетронутым, он промолчал. Младший мальчик молча поблагодарил его за это, закрыв за ними дверь, прежде чем подойти к своей кровати, и его взгляд тотчас упал на искусно выкрашенную ткань его нового хитона. — Ух ты, — выдохнул он, проводя пальцами по золотой застежке. — Я был прав, — пробормотал Гарри, его голос донесся из-за спины Луи. Он повернулся, чтобы взглянуть на Царевича, грудь Гарри была всего в дюйме от его груди. Луи чувствовал дыхание Царевича на своем лице, его волосы трепетали от него. — О чем? — Спросил он, встретившись взглядом с Гарри. Царевич улыбнулся. — Ты прекрасен, просто стоя рядом со своими новыми хитонами. Интересно, как ты будешь выглядеть, когда наденешь их, — ответил он, наклонив голову и сцепив руки за спиной. Затем он откашлялся и отступил на шаг. — Что ж, покажешь мне завтра. А теперь тебе пора спать. Луи сглотнул и почувствовал, как жар отступил, когда Царевич отошел от него, он внезапно шумно выдохнул. Он и не заметил, что задержал дыхание. — О чем ты? — Спросил он, опускаясь на постель и не сводя глаз с лица Гарри. — Ты разве не собираешься спать? Гарри покачал головой. — Меня ждет мать, — тихо сказал он. — Я скоро вернусь, если ты захочешь меня дождаться. Но я думаю, тебе нужен отдых. Луи кивнул, хотя Царевич уже выбирался из окна, повернувшись к нему спиной. Вот его ответ: под покровом ночи Гарри виделся со своей матерью.

— —

Постепенно Луи ко всему привык: больше не вздрагивал, заслышав его голос, не боялся, что ему попадет. Он больше не ждал, что его отошлют, и узнал, что Царевичу нравилось его слушать, и слова больше не казались ему тропами, полными ловушек. По ночам ему по-прежнему снился убитый мальчик. Но когда он просыпался — в поту, в ужасе, — осознание того, что он в безопасности и о нем заботился кто-то вроде Гарри, и сердце само собой начинало биться ровнее. В мертвой ночной тишине было слышно, как плескали о берег волны, луна сияла на воде за окном. В тусклом свете он различал опутанные сном члены Гарри, видел, как легко он дышал. Вскоре к нему вернулся сон. Кошмары снились все реже, а затем и вовсе перестали. Выяснилось, что Гарри не такой уж и важный, каким мог показаться. За его молчаливостью и невозмутимостью крылась другая личина — озорная, многогранная, будто искрящийся на солнце драгоценный камень. Ему нравилось соревноваться с самим собой — закрыв глаза, ловить разные предметы, перепрыгивать через невообразимые преграды из лежанок и стульев. И вскоре Луи присоединился к нему, больше не боясь оступиться. Он постоянно напоминал себе, что отца здесь не было, что его осуждение и жестокость остались в прошлом — здесь он его не осудит, не ударит. Впервые за долгое время Луи почувствовал себя в безопасности. Перед сном Гарри рассказывал ему, что случилось с ним за день. Он начал делать это после того, как Луи рассказал ему о своих кошмарах, но Гарри не остановился, когда они перестали его беспокоить. Поначалу Луи только слушал, но вскоре и у него язык развязался. Он тоже начал делиться с ним историями — сначала о том, что происходило во дворце, а затем и крохами из прошлой жизни: о ритуалах, о деревянной лошадке, с которой он играл, о лире, на которой играла его мать, пока он не остыл к ней. Он старался избегать плохих воспоминаний, но это было трудно. Иногда Гарри заключал его в объятия, когда на поверхность всплывали особенно неприятные воспоминания об отце, и его тело сотрясала дрожь. Луи нравилось, что он не требовал откровений, а лишь успокаивал и играл с его волосами, словно перебирая струны лиры. Вскоре их разговоры вышли из ночных берегов. Удивительно, сколько всего — и обо всем — им нужно было сказать друг другу: о прибрежной полосе, об ужине, о том или ином мальчишке. Он больше не опасался насмешек, затаившегося в его словах скорпионьего жала. Гарри говорил что думал и не понимал тех, кто поступал иначе. Большую часть времени они проводили на открытом воздухе, иногда играя, словно дети, иногда просто наслаждаясь обществом друг друга. Луи начинал ощущать одиночество всякий раз, когда Гарри приходилось его покинуть, чтобы отправиться на тренировку или на встречу с отцом. Но Царевич всегда возвращался, словно верный компасу корабль, и этого было достаточно. . Однажды, собираясь на тренировку, он сказал: — Хочешь, пойдем со мной? Говорил он как-то напряженно, не знай Луи, что такого быть не может, подумал бы — волнуется. У Луи перехватило дыхание — его застали врасплох. Гарри никому никогда не позволял смотреть на свои занятия. — Хорошо, — сказал он, пытаясь скрыть волнение от перспективы проводить больше времени вместе. То были тихие послеобеденные часы, жара уже спала, и Луи стало немного легче дышать. К сараю, где хранилось оружие, они пошли самым долгим путем — по извилистой тропинке, сквозь оливковую рощицу. Он стоял в дверях, пока Царевич выбирал оружие для тренировки — копье и слегка затупленный меч. Луи потянулся за своим, возможно, по прежнему желая доказать, что был достоин стать спутником Гарри, но вдруг засомневался. — А мне надо?.. Гарри покачал головой. — Я ни с кем не сражаюсь. Особенно с тобой, — сказал он ему. Луи не знал, что это могло значить. Он вышел вслед за ним во двор, на утоптанный круг песка. — Никогда? — Он проигнорировал часть про себя, не чувствуя в себе достаточно смелости, чтобы задать другой вопрос. — Никогда. Луи сглотнул и замолчал, когда Гарри занял свое место в центре, копье в руке, меч поблескивал у бедра. Он не решился еще больше докучать его вопросами, зная, что сейчас Гарри нужно сосредоточиться. Он не хотел, чтобы его отослали. Гарри словно прочитал его мысли. — Знаешь, ты можешь говорить, — пробормотал он. — Уверяю, я слушаю. И у меня достаточно опыта, чтобы не промахнуться из-за твоего голоса, — заверил он с ухмылкой на губах. Луи поморщился и наклонился, чтобы его ущипнуть. — Прекрати, — пробормотал он, заставляя Гарри усмехнуться. Его глаза, вместо того, чтобы смотреть прямо перед собой, следили за каждым движением Луи. — Ты же знаешь, я никогда не сомневался в твоем мастерстве. — Знаю, — Гарри одарил его мимолетной улыбкой. — Но это не значит, что я не могу над тобой пошутить. Луи закатил глаза и фыркнул. — Брось это копье мне, улитка. Луи нравилось над ним насмехаться: чудом Гарри была его скорость. Гарри тоже это знал, и поэтому никогда не обижался. С самого первого взмаха его копье двигалось быстрее взгляда Луи. Оно вертелось, вспыхивало впереди, разворачивалось и затем мелькало уже сзади. Древко словно лилось из его рук, серый наконечник подрагивал, как змеиный язык. Луи глядел и не мог шевельнуться. Он почти не дышал. Он не знал, насколько быстрым мог быть Гарри. Лицо Царевича было спокойным, отрешенным, а не искаженным от усилий. Луи не понимал, как ему это удавалось. Движения его были безупречны, когда он прыгнул, нанося удар копьем, и одновременно выхватывая меч из ножен. Он замахнулся обоими клинками, а затем внезапно замер. Луи, стоявший в стороне, слышал его дыхание — лишь немного громче обычного в тишине послеполуденного воздуха. — Кто тебя обучал? — Слова сами сорвались у него с губ, голос дрогнул. Не знал, что еще сказать, удивляясь, что язык вообще его слушался. — Отец, немного, — ответил Гарри. Немного. Луи стало почти страшно. — И больше никто? — Нет. Луи не мог поверить, что его не обучал ни Арес, ни Афина. Не зная почему, он шагнул вперед, вспоминая слова. — Научи меня. — Выпалил он, удивляя сам себя, и взгляд скользнул от глаз Царевича к губам. Он жаждал учиться, жаждал быть достойным его дружбы, его доверия. Хотел быть единственным, с кем он станет оттачивать свое мастерство. Царевич превращал это в нечто… прекрасное. Пот, удары — все это было не так, как у других детей. Но Гарри издал звук, похожий на смешок. — Нет. Ну конечно же нет. Луи сглотнул, и неуверенность сдавила горло. Почему нет? — Тогда сразись со мной. — Его захлестнуло упрямство. Он хотел знать, почему он не хотел его учить, не хотел сражаться. Что это значило? — Не хочу. И больше не проси, Луи. — Он думал, что его имя заставит его замолчать, как и всегда, но не в этот раз. Луи был полон решимости. Прикусив щеку, Луи шагнул вперед. — Почему нет? — Он встал между ним и деревянной мишенью, заставляя его смотреть на себя. Чувствовал себя слабым под тяжестью его взгляда. — У тебя и оружия-то нет. — Он говорил, как с ребенком, и от этого презрения в Луи вскипела ярость. — Раздобуду, — сказал он, и его голос дрогнул. Он чувствовал себя маленьким и ничтожным под этим взглядом. Гарри преклонил колени, сложил оружие в пыль. Встретился со Луи взглядом. — Нет. — Но я хочу учиться. Ты мне не запретишь. — Он шагнул ближе, стараясь придать голосу уверенности. Он знал, что не имел права ему указывать. И все же мысль о том, что он был его недостоин, была невыносима. Лицо у Гарри исказилось, Луи даже померещился в нем гнев. Он даже обрадовался. Ну хоть что-то, он его раздразнит. Тогда он с ним сразится. Но он просто взял и ушел, бросив свое оружие в пыли. — Вернись, — крикнул Луи. А затем, еще громче: — Вернись! Что, боишься? И снова этот странный полусмешок, он даже не обернулся. — Нет, не боюсь. — Сказал он, повернувшись к нему. — Я не хочу причинять тебе боль. Просто пойдем со мной, перестань упрямиться. — Луи ненавидел, когда Гарри говорил с ним, как с ребенком. Он не мог просто так уйти. Пять разделявших их шагов промелькнули под ногами, и он врезался в его спину. Запнувшись, Гарри упал, и Луи вместе с ним. Они рухнули на землю, от удара он резко выдохнул. Не успел Луи и слова сказать, как Гарри вывернулся и ухватил его за запястья. Луи стал вырываться, не совсем понимая, как себя вести. Он встретился с взглядом Гарри. — Пусти! — Он дернулся, пытаясь высвободиться из хватки — Нет. — Молниеносным движением он подмял Луи под себя, прижал к земле, изваляв их в пыли. — Уф… — Закашлялся он, приложившись головой о землю. — Встань, пожалуйста, — взмолился он, — Ты тяжелый. Гарри приподнял бровь, его лицо было всего с нескольких дюймах от его. — Надо было думать, прежде чем нападать. Кажется, это твоя вина. — Он рассмеялся и навалился на него всем своим весом. — Извинись, — пробормотал он. Луи заглянул ему в глаза, сморщив нос. — Никогда. — И показал язык. Гарри ловко схватил его язык большим и указательным пальцами, дернул и отпустил со смехом, другой рукой все еще держа его запястья. Луи принялся отплевываться. — У тебя руки грязные! — Воскликнул он, борясь с желанием плюнуть Царевичу в лицо, лишь бы отплатить за то, что он сделал. — Не знаю, как ты, а я могу тут хоть до ночи сидеть, — сказал Гарри, и его губы растянулись в самодовольной улыбке. — Извинись. — Он уткнулся подбородком Луи в грудь. — Или я больше тебя с собой не возьму. Извиняться Луи не хотел. Он тяжело дышал, но не отрывал взгляда от Гарри. Но перспектива снова увидеть, как Царевич тренируется, была слишком заманчивой, чтобы сопротивляться. Однажды, подумал он. Может быть, однажды он меня научит. Но а пока… — Никогда не видел, чтоб кто-то сражался так, как ты. У тебя это выглядит красиво, вот почему я хотел научиться, — тихо признался он, когда желание сопротивляться покинуло его, а запястья обмякли в хватке Гарри. Кажется, Царевич был удивлен, что Луи так быстро сдался. Его пальцы нежно прошлись по коже запястий Луи, готовясь их отпустить. — Много ты чего видел. — Прошептал он в ответ, игнорируя то, что он не извинился. Луи нервно сглотнул, но взгляда от зеленых глаз не отвел. — Но я все равно заставил тебя со мной сразиться. Взгляд Гарри был непроницаем. Над ними тихонько позвякивали незрелые оливки. В конце концов, он его отпустил. Они оба сели, хитоны были в пыли и липли к спинам. Луи выглядел отвратительно, но Гарри было все равно. — Ну, и каков же будет мой приз за победу над тобой? — спросил он, склонив голову набок. Луи промолчал.

— —

— Тебя когда-нибудь кусала пчела? Гарри поморщился, словно выпил кислого вина, и взглянул на него со своего места. — Не думаю, — сказал он. — А тебя? Луи пожал плечами. — Пару раз, в детстве. Гарри хмыкнул себе под нос, давая понять, что услышал, но взгляд был устремлен к пруду. Он небрежно швырнул камешек, заставив его плясать по поверхности. Луи насчитал одиннадцать прыжков. — У меня шрам под правой ступней, потому что однажды я не смог вытащить жало, — сообщил Луи, сам не понимая, зачем это рассказал. Может, ему просто хотелось, чтобы Гарри знал, что у него на теле тоже были шрамы. Что он ничем не хуже, пусть шрам Гарри был от копья, а у него от укуса насекомого. Но это не важно. Царевич приподнял бровь и повернулся к нему. — Тогда нам нужно сделать так, чтобы этого больше не повторилось, — заметил он, следя за движениями Луи, собиравшего цветы для небольшого букета. — Это для кого? — Спросил он, выискивая взглядом шрам на ноге Луи. Луи поджал губы и поднял взгляд на него. — Для нас, — ответил он. — Я очень хочу научить тебя плести цветочные венки. — Он помедлил, но продолжил. — Раньше, в Опунте, я постоянно их делал. А еще мне нравилось разбивать маленькие сады с цветами и камнями и готовить зелья из воды, растений и земли, — Луи осекся, понимая, что речь его была несвязной. — Прости. — Он откашлялся и продолжил собирать маки и хризантемы. — Я очень волнуюсь, когда говорю о таких вещах. Гарри метнул очередной камешек. На этот раз он отскочил восемь раз. Царевич несколько мгновений следил за ним, прежде чем отбросить камни, которые держал в руках, и присесть рядом с мальчиком. Они вместе начали собирать цветы. — А что тебе больше всего нравилось делать? — Спросил он, не отрывая взгляда от алых маков. — Маленькие сады или зелья? — Не получив ответа, он продолжил, стараясь не смущать другого мальчика пристальным вниманием. При этих словах Луи замер, и на его губах промелькнула застенчивая улыбка, когда его палец нерешительно коснулся нежного лепестка розовой анемоны. — Ну, — откашлялся он, срывая цветок. — Больше всего мне нравилось варить зелья. Это было просто, и я представлял себя жрецом, хоть и не люблю жертвоприношения. Думал, что однажды смогу им стать, — объяснил он, и ветер отбросил прядь волос ему на глаза. — А… Тебе что-нибудь нравилось делать в детстве? — Он запнулся, переводя взгляд на Гарри, на то, как бережно тот обращался с цветами, словно боялся повредить их хрупкие лепестки. — Ну… знаешь, кроме тренировок? — спросил он. — Э-э-э… — Царевич поджал губы, устремив взгляд на цветы в своих руках, словно спрашивая их. — У меня были маленькие глиняные фигурки, с которыми я любил играть. Я заставлял их сражаться… и, если подумать, это мало чем отличалось от моих тренировок. — Он замолчал, пытаясь вспомнить что-нибудь еще, что приносило ему радость, и нахмурился. — Наверное, я еще игрался со своей деревянной лошадкой, прежде чем мне пришлось познать ремесло отца. — Он пожал плечами. — Должен сказать, зелья и цветочные венки звучат куда веселее. — Он улыбнулся и их взгляды встретились. — Отец бы счел это женским занятием, — Он поморщился и почесал комариный укус на икре, размазывая грязь по коже. Луи прикусил щеку и, опустившись на колени в мягкую траву, подполз к Царевичу, который сидел перед ним, скрестив ноги. — Как-нибудь я тебя научу, — предложил он, продолжая сплетать стебли цветов. — Твоему отцу вовсе не обязательно об этом знать, — заверил он его и легонько коснулся его руки, задержав пальцы на коже Царевича на пару мгновений дольше, чем следовало. Он и сам не понимал, откуда взялась эта смелость. На щеках Гарри появились ямочки, и он сморщил нос, подражая тому, как Луи обращался с цветами. — Я был бы очень признателен. Спасибо, — прошептал он и выждал несколько секунд, прежде чем снова заговорить, словно взвешивая каждое слово, его взгляд остановился на анемоне. — Лулуди. При этих словах кровь прилила к щекам Луи, а взгляд невольно встретился со взглядом Гарри. — Я… что? — Прошептал он, голос дрогнул, руки замерли в воздухе. Он говорил о цветах, что только что сорвал? Или… это было прозвище? Сердце Луи подпрыгнуло, словно птица в клетке, от робкой надежды. — А… я сказал «цветок», — Гарри откашлялся. — Я слышал, Гарри, — в голосе Луи прозвучало смятение. — Но зачем ты это сказал? — Он опустил голову, скрывая смущение. Пожалуйста, скажи, что это для меня. Гарри пожал плечами его, щеки тронул румянец, взгляд упал на стебли, что он пытался связать вместе. — Знаешь, лулуди, как Лу. Это напомнило мне о тебе, — пробормотал он, неуклюже переплетая цветы. — Мне нравится. Думаю, я так и буду тебя называть. Лулуди. Луи не знал, что сказать, сердце бешено колотилось о ребра. — Я не цветок, — выдохнул он. — Я далек от того, чтобы заслужить такое прозвище. — Ты очень милый, — пробормотал Гарри и тут же заговорил о чем-то другом, словно надеясь, что Луи не расслышал. Но он расслышал. И теперь не слышал ничего, кроме этих слов, что звучали эхом в его голове, заполняя уши, пока он не начал верить в них. — Так… что дальше? — Гарри откашлялся и поднял недоплетенный венок. Луи смотрел на него, рот слегка приоткрылся; биение сердца в ушах заглушало все, кроме голоса Царевича. Он смотрел, как Гарри перебирал стебли, пытаясь скрепить их травой и листьями, но ничего не выходило. Луи помнил, как дрожали руки Гарри, когда он говорил, словно торопился из-за своего смущения. Возможно, он и не собирался признаваться вслух, что он счел Луи милым. Хорошо, для начала. Как только Луи снова обрел дар речи, он сказал: — Просто продолжай, пока не соединишь концы в круг, — он снова посмотрел в лицо Гарри. — У тебя хорошо получается. — Он откашлялся. — Мне нравятся цвета, что ты выбрал. Луи попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. В голове все еще звучали слова: «цветок» и «милый». На мгновение он забыл, как вести себя естественно. Гарри что-то сказал, но Луи не расслышал. Он моргнул, глядя на него. — Прости, я задумался, — прошептал он. — Что ты сказал? — Он прикусил губу. Глупый. Царевич откашлялся, венок лежал незаконченным у него на коленях. — Моя мать сказала, что хочет познакомиться с тобой. Ей любопытно — я рассказывал ей о тебе, — признался он, и ветер едва не заглушил его слова. — Но я ее знаю. Она не станет с тобой церемониться, поэтому я этого не допущу, — твердо сказал он. — Я просто хотел, чтобы ты знал. Признательный за смену темы, Луи кивнул, удивляясь, почему Фетида вдруг пожелала встретиться с ним. Но он доверял Гарри. Он не станет встречаться с ней, если Царевич не этого не захочет. — Спасибо, что сказал мне, — прошептал он. — Надеюсь, она понимает, что у меня нет дурных намерений, — неуверенно добавил он. Внезапно Гарри взял Луи за руку, и от прикосновения по телу пробежали мурашки. — Я знаю это, и этого достаточно, — он ободряюще улыбнулся. Луи не удержался и ткнул пальцем в ямочку на правой щеке Гарри, и улыбнулся в ответ. Мгновение никто из них не произносил больше ни слова, глядя друг другу в глаза. Луи первым отвел взгляд. — Давай закончим их плести до дождя, — сказал он, не отрывая взгляда от свинцовых туч на горизонте. — Иначе они испортятся, — заключил он. Гарри кивнул и взял свой кривой венок, не сводя глаз с Луи. — Твой куда лучше, — заметил он, нахмурившись. Луи рассмеялся, и взгляд его встретился со взглядом Гарри. — Я плету их с пеленок. Просто продолжай, и у тебя получится, — заверил он. — Я ведь плету его для тебя, так что не смей сделать мне плохой венок. — Он приподнял бровь, а Гарри нахмурился еще сильнее. — Надо было раньше сказать, — пробормотал он, грузно опустившись на траву. — Не хочу дарить тебе что-то некрасивое, — сказал он, прижимая венок к груди и глядя в небо, на медленно надвигающиеся облака. Луи пожал плечами, не отрывая глаз от своего венка, заканчивая последние штрихи. — Я не считаю, что он некрасивый, — сказал он, медленно качая головой. — Он… особенный. В нем есть характер. Гарри фыркнул и простонал, взглянув на брошенный венок. — Именно так и говорят, когда что-то некрасивое. Луи не смог сдержать улыбку, его плечи затряслись от смеха. — Это не… Внезапно за их спинами раздался голос, от которого слова застряли у Луи в горле, и он резко вскинул голову. — Смотрите! Наша царевна собирает цветочки, — пропищал голос, и руки Луи замерли, голова дернулась в сторону звука. Он сразу же встретился взглядом с одним из мальчишек, живущих во дворце. Они, очевидно, не забыли глупую кличку, которой его дразнили. Сглотнув, Луи моргнул, не зная, что сказать или сделать. И потому он застыл на месте, кожа горела под испепеляющими взглядами обидчиков, его покалывало от стыда, который, как он думал, уже никогда не вернется. Столько времени прошло с тех пор, как другие мальчики хоть слово ему говорили, и он был достаточно глуп, чтобы поверить, что они больше не станут его трогать — теперь он был спутником Гарри, чувствовал себя непобедимым, неприкасаемым. Очевидно, как это часто бывает, он ошибся. Потому что прямо сейчас это происходило снова. Но каким-то образом все было даже хуже, чем прежде; хуже, чем когда он был лишь одиноким, испуганным, изгнанным мальчиком. Потому что теперь здесь был Гарри, и он мог видеть и слышать, как с ним обращались — как его не уважали. Зачем Царевичу связываться с таким, как он? С тем, над кем смеялись, над кем издевались. А Гарри тоже будут презирать? Из-за… него? Несмотря на то, что в голове Луи крутились отчаянные мысли, Гарри выпрямился, лицо его исказилось от гнева, плечи напряглись, когда он оценил ситуацию. Но прежде чем он успел что-либо сказать, другие мальчики заговорили снова: — Посмотрите на его лицо… — Они захихикали, медленно приближаясь к Луи. Луи заметил в их глазах что-то злое. — Держу пари, он сейчас описается! Совсем один, — ухмыльнулся мальчик, — без защиты Царевича. Казалось, Гарри остался незамеченным, Царевич был укрыт зеленью кустов. Но вот он уже вскочил, вмиг оказавшись меж Луи и надвигающимися мальчишками, кулаки сжаты по бокам. — Опять вы? — Процедил он, сурово глядя на них двоих. Не ждавшие его увидеть, мальчишки замерли как громом пораженные, лица их побелели, глаза раскрылись в ужасе, губы приоткрылись. Гарри возвышался над ними, и щеки его вспыхнули от мысли, что его оберегал Царский сын. При мысли о том, что Гарри был его щитом. Он мысленно вернулся к тем дням, когда его отец, тот, кто должен был укрыть его от любой беды, сам был источником самой глубокой боли. В Отпунте он был один против обидчика. Теперь уже нет. И вдруг он понял: он нашел того, кто защитит его от всего мира. Луи сглотнул, прячась за ноги Царевича, пока тот говорил с детьми. — Ну что, язык проглотили? А ведь только что были так храбры, — в голосе его закипала ярость. Шагнув вперед, он толкнул их в грудь. — Как смеете вы досаждать моему спутнику, а? — Он повысил голос. С того места, где он сидел, Луи видел, как один из мальчишек съежился и рухнул на землю, пытаясь скрыться от гнева Гарри. Они выглядели… испуганными. Почему-то Луи было приятно это зрелище. Теперь они знали: им больше его не тронуть. — Нет… — пролепетал один, дрожа всем телом, другой силился подняться. — Мы просто… пошутили. Гарри усмехнулся, медленно покачав головой. — Что, если я расскажу своему отцу о том, как вы меня обидели? В шутку, конечно, — сказал он, стиснув зубы. Оба ребенка затрясли головами, нервно озираясь, будто ища пути к отступления. Гарри коротко кивнул, скрестив руки на груди. — Вот и славно, — пробормотал он. — Пусть все знают: неуважение к Луи — это неуважение ко мне. Я не позволю этому повториться. Я ясно выразился? — Рыкнул он, заставив их спешно закивать в ответ. Но Царевичу этого показалось мало. Он снова открыл рот и молниеносно схватил одного из мальчиков за запястье, не давая убежать. — А теперь извинитесь перед ним, — прошипел он сквозь зубы, сурово глядя на стоявших перед ним детей. Когда ни один из них не проронил ни слова, Гарри повысил голос. — Я сказал, извинитесь, — прорычал он. И вот, наконец, испуганные мальчишки пролепетали свои извинения, глядя на Луи широко раскрытыми глазами, дрожа всем телом. — П-прости, Луи. — Да, прости нас! И, как только Царевич разжал хватку, они бросились бежать, спотыкаясь и падая, лишь бы убраться отсюда как можно скорее. Когда Гарри повернулся к нему, Луи смотрел на Царевича, губы его были приоткрыты, щеки горели, слова застряли в горле, он силился найти способ выразить свою благодарность. Но в этом не было нужды — он видел это в глазах Гарри. Царевич уже знал, что он хотел сказать. — Я не мог смотреть, как они говорят тебе такое, — пробормотал он, медленно приближаясь к Луи. — Теперь они больше тебя не тронут, — добавил он, ласково взъерошив волосы младшего мальчика своей большой рукой, прежде чем снова опуститься на землю. Луи сглотнул, его кожу покалывало от желания вновь ощутить прикосновение Гарри. Руки дрожали, когда он снова надел свою цветочную корону на голову, оглядываясь, чтобы убедиться, что они действительно остались одни. — Спасибо, — прошептал он наконец, и на губах его заиграла робкая улыбка, когда он протянул венок Царевичу. — Можно? — Спросил он, переводя взгляд с лица Гарри на его непокорные кудри. Гарри лишь улыбнулся, медленно кивая. — Пожалуйста, — ласково сказал он, теперь из его тона полностью исчезли все нотки гнева. Удивительно, как скоро он мог переключиться с крика на кого-то на ласковый разговор с Луи. Он подошел к Царевичу, затаив дыхание. Дыхание Гарри, мягкое и теплое, коснулось его щеки, когда он возложил на темные кудри Царевича разноцветный венок. Он идеально смотрелся в его темных кудрях. — Вот так, — прошептал он, и миг этот показался вечностью. Кожа покрылась мурашками, как после купания в ледяном ручье. В глазах Гарри он увидел отражение звезд, и сердце его забилось так яростно, что он боялся, Царевич услышит этот грохот, заглушающий все звуки. — Вот так, — отозвался Гарри, и в голосе его звучало благоговение, словно он узрел лик божества. Они не ушли, даже когда с неба упали первые капли дождя.

— —

Миновало несколько лет, и пришла самая суровая зима, которая затмила все прежние. Гарри было почти шестнадцать, а Луи всего пару дней назад исполнилось пятнадцать. Они не были готовы к той ярости снежной бури, что обрушилась на Фтию — сады погребло под белым саваном, словно сама Персефона оплакивала свое отсутствие. Многие из детей никогда раньше не видели снега. Сам Луи в своем родном краю видел лишь пару падающих снежинок. Тренировки отменили до особого распоряжения: сад стал неприступен, а залы дворца были непригодны для таких занятий. Луи не сильно горевал об этом, ему больше не нужно было тренироваться. Однако он переживал за Гарри. Царевич тренировался долгие часы, невзирая на жгучий холод. Говорил, что так он закалит дух и тело. Из-за того, что сады были закрыты, а оружейный мастер слег с болезнью, ему не с кем было тренироваться. Луи даже вновь предложил себя, видя, как Гарри метался по их комнате, плечи напряжены, словно не в силах найти выход своей энергии. Гарри взглянул на него так, словно его предложение глубоко его оскорбило, и произнес неизменное: — Я не стану с тобой сражаться, Луи. Сердце Луи забилось быстрее от мысли, что Гарри предпочтет мучиться, нежели причинить ему даже малейшую боль. Его лицо горело, когда он склонил голову к коленям, кутаясь в шерстяной плащ, на котором настоял Царевич. Он по-прежнему хранил запах Гарри, и — хотя Луи никогда бы в этом не признался, — вдыхая его запах, он чувствовал умиротворение и холод не так пробирал до костей. Словно Гарри был рядом. Царевич ужинал с другими детьми, по воле отца. Пелей смирился с выбором Луи в качестве его спутника, но не хотел, чтобы остальные дети чувствовали себя обделенными. Голубоглазый мальчик изо всех сил старался не ревновать, представляя, как другие мальчики наслаждаются обществом Гарри и говорят то, что известно лишь богам. Кожу покалывало от ревности при мысли о том, что Царевич мог улыбаться им так, как улыбался лишь ему. Он запустил зябкие пальцы в волосы, напоминая себе, где находится. В покоях Гарри — их покоях. Он ждал возвращения Царевича, чтобы наконец провести с ним время. Ему была оказана великая честь, он это осознавал. И не чувствовал за это ни капли вины. Он был любимцем Гарри, это было очевидно каждому, и ужин Царевича с другими мальчиками ничего не менял. Луи знал, что Гарри вернется к нему, неся еду в руках, несмотря на его заверения о том, что он не голоден. Он знал, что другие мальчики ему завидовали. И ему это нравилось. Они завидовали не только его положению спутника Царевича, но и тому, как Гарри заботился о нем, и только о нем. История о том, что он получил шерстяной плащ, все еще была у всех на устах. Шерсть была настолько дорогой, что ее могли себе позволить только члены царской семьи. Он был всего лишь спутником, он должен был быть почти на одном уровне с другими воспитанниками. Но он не был ими. Никогда ими не был. Уголки губ дрогнули в легкой улыбке, когда он выглянул в окно, нос, скорее всего, покраснел от холодного ветра. Он задался вопросом, думал ли Гарри о нем так же часто, как он думал о нем. Все начало меняться, это было бесспорно. Они больше не были детьми. Сначала он этого не замечал, но теперь было невозможно отрицать, что Гарри вырос. Луи всегда считал его красивым, с самой первой их встречи на играх, когда тому было шесть. В Царевиче было что-то, что притягивало его взгляд и больше не отпускало. Ему становилось все труднее сдерживать себя, стараться быть как можно ближе к Гарри. Царевич вытянулся, так что Луи приходилось запрокидывать голову, чтобы взглянуть ему в глаза. И это почему-то его волновало. Это, а также то, что тело Гарри начало меняться; до этого оно было детским. Теперь же нет. Он становился мужчиной, и Луи не знал, что с этим делать. Не знал, как справиться с тем, что сердце подпрыгивало к горлу каждый раз, когда Царевич смотрел в его сторону или касался его. Руки вообще могли расти? Потому что Луи был уверен, что руки Гарри не всегда были такими большими. Они обхватывали его, касались всей нижней части спины, без труда сжимали его руки. Он ловил себя на том, что слишком долго задерживает взгляд на Царевиче, слишком много, чтобы сосчитать, стремясь запечатлеть каждую черту, каждое едва уловимое изменение в его теле. Заметил заострившийся подбородок, как начали пробиваться волоски над верхней губой и между бровей, словно первый пух на персике. Когда они лежали на траве, подставляя лица солнцу, или делили ложе Гарри, Луи нравилось считать его веснушки, соединять маленькие прыщики на лице, словно звезды на небе, открывая для себя его тело, как Царевич открывал его. Луи не был слеп. Он замечал перемены и в себе самом. Он стал выше, но не сильно. Тело оставалось таким же стройным, как и всегда, но бедра всегда были больше, чем ему хотелось бы. Впрочем, это не слишком его тревожило. Едва заметный светлый пушок на ногах — тоже. И румянец, вспыхивающий на щеках, и мягкие изгибы бедер. Все потому, что они нравились Гарри. Он никогда не говорил этого вслух, но Луи знал. Это читалось в его взгляде, в прикосновениях, в особом, предназначенном лишь для него, тоне голоса. Они оба еще не осознавали, что с ними происходит. Наблюдая за кружащимися снежинками за окном, он переключился с радостных размышлений и теплых чувств на мысли, от которых сводило живот тошнотой. Он гнал их в самый дальний угол сознания, притворяясь, что проблемы не существовало. Но она была. И это отравляло все. Во дворце уже давно появились чужаки. Рабы, если быть точным. Молодые девушки. Луи прекрасно знал об их роли. Ему самому предлагали выбрать себе одну из них. Он считал это варварством. Они ведь были так юны, но это не мешало другим мальчикам творить с этими несчастными все, что им вздумается. Это беспокоило его, но куда больше мучила мысль, что Гарри мог сделать то же самое. Насколько он знал, он никого не выбирал. Однажды царь даже предложил такую красавицу сыну. Тот, почти застенчиво, ответил: «Я устал нынче», и вернулся в свои покои вместе с Луи. Младший ощутил облегчение, но не понял, почему. Гарри было бы легче легкого затащить такую девчонку в постель, он мог бы даже заставить отца купить новую рабыню, если бы ему не нравились те, что были. Казалось, они его не интересовали, но мысль о том, что это в любой момент могло измениться, заставила Луи вздрогнуть. Девушки были лишь одной из причин, по которой он решил в тот вечер не идти на ужин. Ему было невыносимо видеть, как они будут смотреть на Гарри, точно так же, как раньше смотрели другие мальчики. Выбери меня. Возьми меня. Казалось, все вокруг только и хотели, что украсть у него Гарри. Но на этот раз Луи не был уверен, что Гарри не выберет кого-то из них. Если по какой-то немыслимой причине ему удалось заинтересовать Царевича в детстве, то сейчас у него не было ни единого шанса. Что он мог противопоставить мягким изгибам девичьих тел и сладкому смеху, льющемуся из их уст? Ничего. . Некоторое время спустя его разбудил шум за дверью. Он еще не совсем проснулся, когда услышал характерный тембр голоса Гарри и его безошибочно узнаваемые шаги, эхом отдававшиеся в коридоре. На губах появилась легкая улыбка, а пальцы сами потянулись пригладить спутанные волосы. Он встал, все еще кутаясь в шерстяное одеяло. Но потом он услышал и другой голос. Звонкий, беззаботный, он не походил ни на один из голосов других воспитанников. Нисколько. У него перехватило дыхание, руки замерли в волосах, а улыбка погасла. Он не различал слов, только звуки. Но он был уверен, что это был голос девушки. С его губ сорвался сдавленный стон, а глаза наполнились слезами при мысли о такой возможности. Однако через мгновение дверь отворилась, и Гарри стоял на пороге… один. Луи слышал только биение своего сердца, которое так сильно отдавалось в ушах, что заглушало все остальные звуки. Гарри сразу же рухнул на постель. Еды он с собой не принес. Казалось, он даже не заметил, что Луи не спал. Луи не знал, сколько времени он так простоял, глядя на него. Он ощущал исходящий от него горьковатый запах вина, запах, знакомый с детства, запах материнской печали. В ту ночь, лежа в своей постели, его терзала лишь одна настойчивая мысль, не давая сомкнуть глаз. Пожалуйста, молил он тишину, пусть вино не заберет его у меня. Только не его.

— —

Лишь на следующий день Луи нашел в себе силы спросить об этом. Ему пришлось почти бежать, чтобы не отставать от Гарри, когда они возвращались после ужина. Целый день Луи терзали мысли о прошлой ночи, гадая, не привиделось ли все это его сонному мозгу. Гарри в последнее время любил выпить вина, и Луи чувствовал исходящий от него запах, так, быть может, именно поэтому он забыл принести ему еды. А вовсе не потому, что был занят чем-то иным. Они молча умылись, и он едва сдерживался, страшась реакции Царевича. Но внутри зрела боль, словно в гнилом зубе. Терпеть ее дальше было невозможно. Слова вырвались из его уст бурной рукой. — Эта девушка… Она тебе нравится? — Не так он хотел об этом спросить. Он так сильно прикусил щеку, что почувствовал вкус крови. Он даже не был уверен, что Царевич был с девушкой. Гарри обернулся к нему, нахмурив брови. — Кто? — В замешательстве спросил он. У Луи перехватило дыхание. Он пожалел о своем вопросе, он чувствовал себя глупым и ничтожным. Он не имел права на подобные вопросы. И все же заставил себя продолжить: — Одна… одна из рабынь, — выдохнул он дрожащим голосом. Кажется, это застало Гарри врасплох. Он моргнул. — А что? Она нравится тебе? — В его голосе послышались обвинительные нотки, он стиснул зубы. Луи поспешно замотал головой, кожу его пронзило жгучее чувство стыда. — Нет-нет. — Он покраснел, запинаясь. — Я не об этом. — Луи с самого начала не чувствовал такой неуверенности в отношениях с Гарри. — Я хотел узнать, ты хочешь… Внезапно слова застряли у него в горле, ибо Гарри стремительно шагнул к нему и толкнул его спиной на постель. Луи вскрикнул, его глаза расширились от ужаса, когда он ощутил жаркое дыхание Гарри на своих губах. Царевич склонился над ним. — Г-Гарри… — Меня уже тошнит от разговоров о ней, — сказал он. Его взгляд был обжигающе пронзительным. Жар волной прокатился по шее, опалил лицо. Волосы Гарри окутали его, и он чувствовал только его запах. Зернь его губ была, казалось, в волоске от его — взгляд Луи невольно метнулся к ним, когда плащ соскользнул с левого плеча на кровать, обнажив руки и грудь. Это, казалось, отрезвило Царевича, и его взгляд на мгновение задержался на открытых участках тела Луи. Он судорожно выдохнул, его дыхание стало прерывистым. И вдруг, точно так же, как и ночью, он исчез. И уже в другом конце комнаты наливал себе чашу воды. Лицо у него было безучастным, спокойным. Однако Луи знал, что это лишь маска. Руки Гарри слегка подрагивали. Луи не знал, что было тому виной — гнев или нечто иное. Он уже открыл рот, чтобы спросить об этом, но Царевич опередил его: — Доброй ночи, — сказал он. И отправился спать, а Луи оставался в этой позе еще долго после того, как Гарри погасил факелы. Больше они об этой девушке не говорили.

— —

То был один из тех дней, когда Гарри не мог остаться с ним рядом, его царские дела вновь отвлекали его от Луи. Голубоглазый мальчик не мог и не хотел винить его за это. Он привык к его отсутствию и к тем долгим часам одиночества. К такому он готовился все детство, играя в одиночестве в саду и беседуя с цветами, зверушками, воображаемыми друзьями — со всем, что казалось достаточно приветливым. Теперь же все было иначе. Не сводя глаз с гусеницы, которая ползла по руке, и плетя венок, Луи ощущал странный покой. Свежий воздух ласкал его лицо, был ему компанией, отгонял пряди волос от лица. Он сидел в саду, прислонившись спиной к одной из стен дворца и наслаждаясь прохладой тени. Вокруг все смеялись, кричали и разговаривали; другие воспитанники играли в какую-то игру с мячом, а девочки пели песню, которой Луи тихонько подпевал. Иногда ему становилось не по себе от того, что он думал о них, но он не мог остановиться. Ему просто хотелось, чтобы они не проявляли никакого интереса к Царевичу, чтобы он мог хотя бы допустить мысль о дружбе с ними. Но их взгляды преследовали Гарри повсюду, ресницы трепетали, когда он говорил, пальцы наматывали волосы, когда он улыбался. Его охватывала ревность. И он знал, что было глупо думать об этом, особенно когда у него не было никаких прав на Гарри. Они товарищи, друзья, мальчики. Он не мог винить Царевича, если тот будет очарован теми чертами, которых у Луи никогда не будет. Подняв взгляд, он увидел, как ветер играл с их шелковистыми волосами. Увидел их обнаженные плечи и стройные ноги, красивые лица и мягкие изгибы. Он чувствовал себя глупо, плененный их обликом. Его желание отличалось от желания других мальчиков. Потому что они жаждали обладать их телами, а он — стать. Сменить свою плоть на их, увидеть мир их глазами. Их ноги, их руки, их прекрасные лица. Потому что тогда, возможно, он бы стал достоин взгляда, предстал бы в новом свете. И, возможно, нравился бы Гарри больше, если бы меньше походил на себя. Опустив взгляд на гусеницу, которая теперь разгуливала по его левому колену, он подумал о том, как сильно она изменится, превратившись в прекрасную бабочку. О, если бы и с ним могло случиться подобное чудо. Может, через пару лет, подумал он. — На твоем месте я бы добавила немного желтого. — Голос справа заставил его вздрогнуть. Голова Луи дернулась в сторону, и его взгляд упал на покрасневшие колени. Моргая, он поднял голову и встретился взглядом с девушкой. — Что? — Спросил он, слова застряли в горле. Почему она с ним заговорила? Он надеялся, что она не пыталась завоевать его расположение. От этой мысли его чуть не передернуло. — Твой венок, — она кивнула на его творение. Луи опустил взгляд на свои руки, вспоминая, чем занимался до ее появления. Точно. — Ох, — выдохнул он, не зная, что еще сказать. — Да, наверное, — заключил он, откашлявшись. Его венку и правда не помешали бы желтые цветы. Несколько секунд Луи просто смотрел на своего нового друга, гусеницу, и спрашивал себя, к чему все это приведет. Ему было не по себе. Он скосил взгляд — да, она все еще была там. Кашлянув и положив венок на землю, он заметил, что его руки слегка подрагивали. Разговоры с незнакомцами всегда заставляли его нервничать, особенно когда Гарри не было рядом. — Могу ли… могу ли я чем-то помочь? — Неуверенно спросил он, когда понял, что она ничего больше не сказала. Он вновь посмотрел на нее, но она лишь пожала плечами. — Я просто увидела, что ты сидишь один, — сказала она, каждые пару секунд переводя взгляд на своих подруг. В ее голосе слышалась легкость, веселье. Луи услышал смех других девушек. Он сглотнул, краем глаза следя за ними. После пары секунд неловкого молчания она вздохнула и покачала головой. — Вообще-то, это неправда. — Она откашлялась, нервно перебирая пальцами. — Это мои подруги уговорили меня подойти, — тихо закончила она. Луи смотрел на нее, не понимая причины такой дерзости. Насмешка? Или, может быть, слабая искра симпатии? Ему не нравилось ни то, ни другое. Он уже открыл было рот, чтобы расспросить ее об этом, но его прервали, и он вздрогнул всем телом. Красное пятно возникло из ниоткуда и упало прямо в руки девушки. Это было… яблоко? Луи был растерян еще больше, чем раньше. Повернув голову, он увидел группу юношей. Они смеялись, толкались — в их руках и на земле были фрукты. Голубоглазый мальчик нахмурился, пытаясь сложить все кусочки головоломки воедино. У того, что стоял впереди, у единственного не было яблока — это он бросил его в девушку. Он бросил яблоко. Хотел сделать ей больно? Луи почувствовал, как в нем поднялся гнев, хотя эта девушка ему не особенно нравилась. У них не было права швыряться вещами в девушек только потому, что они были рабынями или, ну, не мальчиками. В этот момент он увидел в ней себя. Он должен был что-то сделать, что угодно, чтобы улучшить ситуацию. Но едва он открыл рот, чтобы заступиться за нее, его снова прервали. Девушка… хихикала. Луи непонимающе посмотрел на нее. Почему она была счастлива? Разве этот мальчишка не пытался сделать ей больно? А теперь ее подруги принялись поздравлять ее и хихикать. Что происходит? На этот раз, когда он бросил взгляд в сторону, чтобы посмотреть, там ли она еще, девушки уже не было. Луи моргнул. Она убежала, не сказав ни слова, а голубоглазый мальчик смотрел ей вслед, решив, что с него хватит. Ему хотелось уйти оттуда. Его внимание вернулось к гусенице; он нахмурился, заметив, что она исчезла. Он расстроился, что маленькое насекомое ушло, не попрощавшись. Он вздохнул. . — Гарри? — Когда Луи вошел в покои, его взгляд сразу же уперся в спину Царевича, склонившегося над письменным столом. Он что-то читал или писал, издали не разобрать. Царевич Гарри что-то промычал в ответ, признавая его присутствие, но не обернулся. Луи нахмурился. Ему хотелось закричать. — Можно кое-что у тебя спросить? — Голос его прозвучал неуверенно, он замер у входа. Он нервно теребил пальцы, опасаясь, что потревожил Царевича. Подожди, одернул он себя мысленно. Загадка с яблоком не так важна, как царские дела. Несмотря на одолевавшие его мысли, Гарри замер, и глухой стук глиняных табличек, которые поставили на стол, эхом разнесся по комнате. — Конечно, — нежный голос Царевича достиг его ушей, и тот наконец посмотрел на него. Гарри уронил стеклянную палочку и развернулся к нему всем телом, прислонившись к столу. — Что случилось? — Спросил он, а затем снова: — Иди сюда. — Он протянул руки, словно желая притянуть его к себе, прикусив нижнюю губу. Луи шагнул вперед, шлепая босыми ногами по холодному оштукатуренному полу. — П-прости, если это глупо, — неуверенно произнес он. — Я могу зайти позже, если ты занят. Гарри покачал головой, глядя ему в глаза, его пальцы нежно коснулись руки Луи. — Расскажи мне. Уверен, это не глупо, — сказал он с улыбкой на лице. — Все, что исходит из твоих уст, не может быть глупым. Ты любопытен, и я считаю, что это хорошее качество. — Луи не ожидал от него таких слов. Иногда Гарри мог быть очень милым. В другие дни — не очень. Отчего-то во рту пересохло, а руки и лицо покалывало. Он пришел сюда не за этим, но жаловаться не собирался. — Я… э-э… — Он сглотнул, пытаясь подобрать слова. О чем он хотел спросить? Точно. О яблоке. Стараясь не замечать, как Гарри касался его кожи, Луи пытался заговорить, чувствуя, как по всему его телу забегали мурашки. — Ладно, так вот, — он кашлянул, переминаясь с ноги на ногу. — Я… Я сегодня видел, как один из юношей кое-что сделал, и я хотел узнать, почему так, если ты знаешь, конечно. — Он замолчал, понимая, что говорил бессвязно. Он почувствовал себя глупо. — Он, эм, запустил яблоком в одну из девушек. — Гарри моргнул, внимательно слушая. — И… она не разозлилась. Я просто не понимаю, почему. Он хотел сделать ей больно? Почему яблоко? Почему она не закричала? — В голосе Луи сквозило раздражение. Руки Гарри обхватили его запястья, пытаясь успокоить. — И ты так нервничаешь, потому что…? — Спросил он. Голос его был нежным, прикосновения — еще нежнее. Луи вздохнул, стараясь расслабиться под его прикосновениями. — Не знаю, — пробормотал он, пожимая плечами. Не успев подумать, он снова заговорил: — Может… может, я просто соскучился, и меня расстраивают всякие мелочи, — признался он, не в силах подобрать иную причину. При этих словах Царевич улыбнулся, и на его щеках появились ямочки. — Ты скучал по мне? Самодовольный ублюдок. Луи отступил и проворчал: — Нет. — Да. — Дело не в этом. Просто ответь мне, — пробормотал он, опустив взгляд на свои ноги, пальцы его ног почти касались пальцев Гарри. По коже пробежался холодок. Гарри посмотрел на него, не веря ни единому его слову, но все равно кивнул. — Ладно, — он вздохнул. — Но только потому, что ты так вежливо попросил. Луи сощурился, но это его не впечатлило. Гарри усмехнулся и снова притянул Луи к себе. — Да я просто дразнюсь, — прошептал он, глядя прямо в глаза Луи. Луи прикусил щеку изнутри, едва заметно кивнув. Он знал. Прошло несколько молчаливых секунд. — М-м-м… Думаю, это связано с мифом об Эриде. Тот самый миф о «Яблоке Раздора». Луи моргнул. Он слегка потерялся в глазах Гарри. — Что? Гарри улыбнулся, ткнув его в бок. — Ты же сам спросил, так слушай. — Он удивленно вскинул бровь. Луи откашлялся, изображая безразличие. — Да… эм, ты что-то говорил про яблоко? — Да. — Но это не объясняет, почему девушка была рада стать мишенью для яблок. Гарри хмыкнул, соглашаясь. — Да, наверное, ты прав. — Он схватился за край стола; взгляд Луи опустился на его руки. — Это произошло на свадьбе моих родителей. Ну, мне так рассказывали. Оу. — Расскажешь мне? — Прошептал Луи. Царевич кивнул, и на его лице появилось выражение, словно это не было чем-то незначительным. Но Луи все равно чувствовал себя избранным. — Итак, как тебе, возможно, известно, а может, и нет, Эриду не позвали на пир, что, признаться, не удивительно, — отметил Гарри, на мгновение потеряв нить своих мыслей. Он покачал головой. — Она разозлилась, но все равно пришла, лишь для того, чтобы бросить на пол золотое яблоко. И, само собой, подруги моей матери, как безумные, кинулись к нему, и каждая хотела его заполучить. Луи нахмурился, наклоняясь к Царевичу. — И почему же? Задумчиво прокусив губу, Гарри хмыкнул. — На нем была надпись — Тῇ καλλίστῃ, кажется. — Для самой красивой, — прошептал Луи, медленно кивая. — Теперь понимаю, почему богини из-за него спорили. Гарри снова хмыкнул, прядь волос упала ему на глаза. Луи, как завороженный, сосредоточил свой взор на ней. — Этот спор разрешил некий Парис, выбрав Афродиту прекраснейшей из богинь, и теперь яблоки стали для нее священны. И, я верю, бросить в кого-то яблоко — это все равно, что признаться в любви. А если поймаешь его, значит, принимаешь любовь дарящего. Ох. — Ох. — Луи прикусил нижнюю губу, начиная думать, что то, что сделал мальчик, на самом деле было до странности… мило. И, к счастью, девушка поймала яблоко, а не пропустила. — Это многое объясняет. Спасибо, — пробормотал он, расслабляя напряженные плечи. — В любое время, — ответил Гарри, и улыбка, которой он одарил Луи, озарила комнату. Луи коснулся пальцем ямочки на левой щеке. — А теперь я хочу знать, чем ты занимался. Что такого важного ты делал, что не мог быть со мной? Невинно спросил он, используя это как предлог, чтобы подойти ближе к столу и притвориться, будто изучает рукопись. Найдя взглядом стеклянный жезл среди глиняных табличек, Луи схватил его и бросился бежать. Подальше от стола и от Царевича. Он жаждал его внимания. — Эй! — Голос Гарри эхом разнесся по андрону, и следом за ним раздался звонкий смех. Остаток дня они провели вместе.

— —

В самом конце лета, когда со дня изгнания Луи прошло уже два с лишним года, он наконец рассказал ему, как убил мальчика. Они сидели в ветвях росшего во дворе дуба, за лоскутным занавесом его листьев. Здесь, далеко от земли, прижавшись к мощному стволу, говорить было как-то проще. Гарри молча выслушал его, а затем спросил: — Могу я задать тебе один вопрос? Луи кивнул, опасаясь, что Царевич узрит в нем нечто отвратительное. Что он спросит? О вине, что жгла его изнутри? О призраках, терзавших его по ночам? Но Гарри не произнес ничего из этого. — Почему… Почему же ты не сказал, что защищался? — спросил он. Как это похоже на него — спросить то, о чем Луи даже не подумал. Горло сдавило, и он часто заморгал, ресницы коснулись щек. — Я… — выдохнул он. — Не знаю, — осознал он. Он и правда не знал. В тот миг он чувствовал лишь дрожь в руках и гул крови в ушах. — А еще ты мог солгать. Сказать, что когда ты на него наткнулся, он уже был… мертв, — Гарри выговорил последнее слово осторожно, словно само его произнесение могло ранить Луи. Взгляд его был мягок, брови сдвинуты в беспокойстве. Луи вытаращился на него, оторопев от самой простоты предложенного. Он мог солгать. И вдруг его осенило: если бы он солгал, то остался бы Царевичем. Его изгнали не за убийство, а из-за собственного простодушия. Теперь он понял отвращение в глазах отца. Сын-недотепа, с ходу во всем признавшийся. Луи вспомнил, как сжалась челюсть отца, когда он говорил, как обнажились его желтые зубы и как запульсировала жилка на шее. Когда он заговорил снова, голос его был тих, а шея и грудь горели от стыда. Он не сказал об этом, и Гарри тоже. — Но тогда я бы не встретил тебя, — ответил он, и голос его дрогнул. Некоторое время Гарри молчал, ветер трепал его волосы, а кожа блестела на солнце. — Неужели я, — он запнулся, собираясь с мыслями, — для тебя дороже, чем… титул? — прошептал он, не глядя на него, его пальцы игрались с листиком. Впервые Луи по-настоящему об этом задумался, о том, как изменилась к лучшему его жизнь. Было время, когда он рассмеялся бы над вопросом Гарри, закатив глаза от царского высокомерия. Он любил свой титул, любил свое имя и богатство. Его царство было огромным и желанным, но какой ценой? Раньше его жизнь была пуста, полна разочарований, ненависти, фальшивых улыбок и показной заботы. До Фтии никто не заботился о нем по своей воле. Теперь же у него был Гарри. Теперь уже он решил не отвечать, решив, что Царевич не готов услышать ответ на свой вопрос. Но казалось, Гарри все понял и без слов.

— —

Явился ты, и словно пелена с глаз спала.

Ослепила меня твоя суть, опалила.

Дыхание твоё — прохлада желанная,

на сердце изнывающем, в пламени страсти сгорающем.

— Сапфо

В дни, подобные этому, Луи позволял себе забыть о том, что происходило с ним до Фтии. Он думал лишь о Гарри — загорелая бронзовая кожа, пшеница, щекочущая бедра, его медовый голос, глаза и улыбка. Та, которую Царевич берег лишь для него. Он смотрел на Гарри издалека, уперев руки в бока и тяжело дыша после долгого бега, пытаясь играть в Επίσκυρος вдвоем. Гарри лежал на земле, его грудь тяжело вздымалась, а колосья пшеницы, словно корона, венчали его голову. Лето, один из первых погожих дней. Они пообедали и лежали у моря, сбежав прежде, чем Пелей успел заставить Гарри изучать торговлю или налоги. Солнце в зените, воздух горяч. Луи присоединился к нему, и они сидели бок о бок, спинами прислонившись к обломку дерева, в волосах — золотые колосья. Нога Гарри коснулась его ноги. Она прохладная, в розовых ссадинах от песка, кожа нежная, после зимы, проведенной во дворце. Гарри что-то напевал себе под нос, отрывок песни, которую сегодня исполнял. Луи повернул к нему голову, и понял, что не может подпеть. Гарри смотрел на свои руки, небрежно поигрывая мячом, которым они играли. В тот день лицо у него было гладким, без пятен и прыщей, от которых уже страдал и он, и другие мальчишки. Его черты словно были нарисованы твердой рукой — без искажений и неровностей, без преувеличений — все точно, все вырезано острейшим ножом. Однако в облике его не было никакой остроты, он был прекрасен. Гарри обернулся, заметил, что Луи на него глядел. — Ты чего? — спросил он, приподняв брови. Луи сглотнул, отводя взгляд. — Ничего. Он почувствовал его запах. Гарри пах маслами, которые он наносил на кожу, сандаловым и гранатовым, солью чистого пота, гиацинтами, по которым они сюда шли. А под всем этим — его собственный запах, и с этим запахом Луи засыпал, и это он будил его по утрам. Описать его невозможно. Сладкий, но не совсем. Сильный, но не слишком. Какой-то миндальный — впрочем, и это неточно. Иногда, после объятий, и его кожа пахла точно также. Внезапно, без видимой причины, сердце Луи забилось быстрее. Он почувствовал, как по коже пробежали мурашки, и снова поднял глаза, встретившись с взглядом с Царевичем. Гарри глядел на него тысячи, тысячи раз, но теперь в его глазах Луи видел что-то иное, незнакомое прежде напряжение. Во рту пересохло, дыхание сперло. Гарри смотрел на него. И казалось, чего-то ждал. Чего же ты ждешь, Гарри? Луи уже давно чувствовал себя рядом с ним странно. Еще страннее, чем раньше. Он подался вперед, не понимая почему, — его тело двигалось само по себе. Он не смог сдержаться и наклонился, руки дрожали, дыхание сбивалось. И затем, словно споткнувшись, его губы неуклюже коснулись губ Гарри. Он почувствовал вкус губ Царевича — горячих и сладких от меда, что они ели после обеда. По животу пробежала дрожь, под кожей разлилась теплая капля наслаждения. Еще. Сила его желания, скорость, с которой оно расцветало в нем, испугало его — он вздрогнул и отстранился. У него был миг, всего один миг, чтоб увидеть его лицо в полуденном свете — губы чуть приоткрыты, еще удерживали остатки поцелуя. Глаза широко распахнуты от удивления. Луи охватил ужас, рот его приоткрылся, и он судорожно прикрыл его ладонью, проклиная себя за этот опрометчивый поцелуй. Что я натворил? Но попросить прощения он не успел. Гарри уже встал и отступил, словно его коснулось раскаленное железо. Лицо его стало непроницаемым, далеким и непостижимым, и все объяснения застыли у Луи на языке. Царевич отвернулся и убежал, помчался по берегу, прочь от Луи. Его отсутствие холодило бок Луи. Кожа будто вот-вот лопнет, а лицо красное и нагое, как ожог. О боги, подумал Луи, только бы он меня не возненавидел.

— —

Луи еще долго оставался там, где Гарри его оставил. Взгляд был устремлен в том направлении, куда убежал Царевич, песок цеплялся к его вспотевшим рукам и ногам. Кожа все также горела от стыда, а ветер, холодный и безжалостный, иссушал слезы, что обжигали его лицо. Он не хотел плакать. Но и представить себе не мог, что Гарри, его Гарри, способен испытывать к нему отвращение. Неужели поцелуй его был мерзостнее, чем мысль о крови на его руках? Гарри никогда не страшился этого, никогда не страшился ничего, что было связано с Луи. Но почему он убежал? Царевич никогда ничего не оставлял незаконченным. Слезы текли, но не от всепоглощающей печали, нет. Он осознал, что ему было страшно. Страшно вновь столкнуться с одиночеством, страшно быть отвергнутым единственным, кто имел для него значение. Как он сможет взглянуть Гарри в глаза после того, что произошло? Он изо всех сил оттягивал возвращение в их покои, даже если просто откладывал неизбежное. Гарри наверняка придет его искать, если он не вернется до наступления темноты, а Луи этого не хотел. Но тело требовало передышки, требовало остаться здесь, пока он не поймет, что больше не может этого вынести. Ему нужно было перевести дух и попытаться набраться мужества, чтобы извиниться перед единственным человеком, который помог ему почувствовать себя живым. Но до тех пор он оставался там — с комом в горле, заплетающимся языком и сердцем, полным сожаления. Разум требовал действий, любых. Но он мог лишь всхлипывать, размазывая по щекам слезы, что текли нескончаемым потоком. Глаза горели от усталости, ресницы слиплись от соленой влаги, а в голове настойчиво звучали слова Гарри о том, как они ему нравятся. Он невольно тер покрасневшее лицо, пытаясь прогнать наваждение, песок царапал кожу, смешиваясь с засохшей морской солью. Он чувствовал себя не в своей тарелке, словно его кожа вдруг стала ему чужой. Но он знал, что это не пройдет от простого принятия ванны — он не мог смыть свои чувства и утопить их в воде или ароматических маслах. Как же он хотел это сделать. И все же он не понимал, что на него нашло, почему тело отреагировало именно так. В прошлом он не раз восхищался Гарри, но никогда еще желание быть рядом не было таким сильным. Он знал, что это была не зависть. Он знал это уже давно, но отказывался верить, что причина его страстного желания могла быть чем-то иным, кроме восхищения. Иногда ему казалось, что Гарри чувствовал то же самое. Потому что, когда он смеялся, он ловил на себе пристальный взгляд Царевича. Потому что, когда он играл, словно ребенок, или плел венки из цветов, Гарри делал это вместе с ним. Потому что, когда он падал духом и делился воспоминаниями о прошлом, старший мальчик всегда был рядом, готовый собрать его воедино. В сердце еще теплилась надежда, что Гарри сбежал от испуга, от нервов. А не от Луи, не от того, что он сделал. С тяжелым сердцем, чувствуя, как ветер трепал его волосы, он понял, что пора вставать. Солнце готовилось поцеловать ласковые морские воды, и тень Луи на глазах вытягивалась и становилась резкой. Глядя на медленно опускающееся солнце, он не мог не видеть в себе звезду, сгорающую от желания чего-то недостижимого. В его представлении, он был солнцем, а Гарри — морем. Неужели им никогда не суждено было встретиться на полпути? Луи надеялся, что это было не так. . Песок обжигал ступни, но усталость тела казалась пустяком перед тем, что ждало впереди. Луи шел медленно, глядя на свою тень, последние лучи солнца касались затылка, обнаженных плеч, окрашивая их в медный цвет. Под мышкой он нес мяч, сухая трава колола ноги, которые упрямо несли его к дворцу. Знал, что остановись он сейчас, и никогда больше не вернется в их с Гарри комнату. Отсюда он мог видеть, как одни мальчики заканчивали тренировку, другие, смеясь, шли в трапезную. После случая в саду они оставили его в покое, но Луи все равно чувствовал к ним неприязнь. Как он к ним вернется, если Царевич решит, что их дружба окончена? Луи опустил взгляд. С комком в горле он продолжил свой путь, лишь изредка чесал место укуса или отгонял назойливых пчел. У самых стен дворца он выпустил мяч, поднялся по ступеням и вошел в здание, ставшее ему домом, вероятно, оставляя песчинки по всему полу. Ему не терпелось искупаться, и он решил смыть с себя этот день. Гарри подождет. . Позже, той же ночью, Луи, наконец, оказался у закрытой двери их комнаты, и свет факелов, пробиваясь сквозь щели, золотил кончики его пальцев. Он затаил дыхание, прислушиваясь к малейшему звуку, доносящемуся из комнаты. Вернулся ли Гарри с ужина? Или так и не уходил вовсе? С замиранием сердца голубоглазый мальчик медленно открыл дверь, и его взгляд сразу же наткнулся на спину Гарри, опершегося руками на подоконник. Наверное, смотрел на звезды. Они любили это делать вместе. Луи позволил двери тихо закрыться за собой, не сводя взгляда с Царевича. — Я ждал тебя, — прошептал Гарри, и плечи его напряглись. Луи почувствовал, как дыхание сперло при мысли о том, что именно он был причиной такого поведения Царевича. Он ощущал неуверенность, рука все еще лежала на двери, готовый распахнуть ее и убежать. Он поймал себя на том, что отчаянно надеялся на то, что Гарри просто нервничал. Луи шагнул к нему, силясь найти правильные слова для ответа. Почему он был так напуган? Ему казалось странным, что Гарри ждал его возвращения. Он думал, тот больше не захочет его видеть. — Гарри… — Я завтра должен уехать. — Царевич заговорил, перебивая его. Он был из тех людей, которые, когда ты говоришь, смотрят на тебя так, словно ты самое дорогое, что есть на земле, с интересом слушают и кивают в такт. Луи замер, не в силах понять, как и когда Гарри решил покинуть его. Был ли их поцелуй тому виной? — Я… что? —прошептал он, и воздух словно выбили из легких. — Куда ты уезжаешь? — Почему ты уезжаешь? — Гора Пелион, — прошептал он, все еще стоя спиной к Луи и нервно дергая правой ногой. Взгляд Луи упал на нее. — Завтра меня там будут ждать. Луи не мог поверить, что это происходило наяву. — Т-ты не можешь покинуть дворец. — Ты не можешь оставить меня. — Кто такой Хирон? — Против воли, ревность обожгла его грудь. Ему хотелось крикнуть самому себе, что в тот момент это не имело значения. И у него не было никакого права ревновать. — Теперь меня будет обучать Хирон. — Гарри прочистил горло, и ветер слегка растрепал его волосы. Луи нужно было отвести взгляд. — Тебе нельзя ехать со мной. Луи выпалил, не думая, глаза его расширились от изумления, а сердце застучало, как пойманная птица. — Как ты… — Я слишком хорошо тебя знаю, Луи. — Гарри все еще отказывался на него смотреть. Луи переступил с ноги на ногу, слезы подступили к глазам, обжигая горло и мешая говорить, дышать. — Это из-за… меня? — Голос его дрогнул. Тишина. — Ты уезжаешь из-за меня, Гарри? — Не дождавшись ответа, он повторил свой вопрос, и в голосе его стало меньше неуверенности, больше паники. Колени задрожали, а правая рука сама потянулась к нему. Мир рушился, стены, окружающие его, словно заманивали в ловушку и давили на легкие. Дыхание сперло, как тогда, когда он останавливался на бегу, задыхаясь от боли в боку. Только сейчас болело сердце. — Нет, — пробормотал Гарри, не колеблясь, и, наконец, посмотрел Луи в глаза. — Ты заставляешь меня хотеть остаться, — признался он, челюсть его напряглась, и он повернулся к нему всем телом. — Мне больно думать, что ты так низко оцениваешь мою привязанность к тебе. При этих словах нижняя губа Луи дрогнула. — Я не это имел в виду, Гарри. Ты же знаешь, что не это. — Его голос дрогнул. Ему хотелось подойти к нему поближе, но ноги словно приросли к земле. Он чувствовал себя маленьким испуганным олененком, загнанным в угол охотником. Гарри молчал. — Почему ты так внезапно уезжаешь? — Прошептал Луи, на миг прикрыв глаза. Горячие слезы защипали веки. Он моргнул, пытаясь их сдержать. Когда глаза Гарри встретились с его, в них плескалась боль, будто бы от мысли, что ему придется его покинуть. Так почему же, безмолвно вопрошал Луи, почему ты так со мной поступаешь? С нами? Сдавленный кашель. — Моя мать видела нас, — прошептал Гарри. Кровь бросилась в лицо Луи, окрашивая его стыдом. Он опустил взгляд, находя утешение в потрескавшемся полу, и закусил губу так сильно, что во рту появился привкус меди. — Ты ей чем-то не угодил, — продолжил Гарри, — Она приказала мне уехать. Даже в этой отчаянной ситуации, Луи не мог не вспомнить о том, как Гарри повел себя после поцелуя. Сбежал ли Гарри тогда, потому что знал, что его мать за ним наблюдает? Сердце его забилось быстрее от безумной надежды, что Царевич мог ответить на его чувства взаимностью. Что, если…? Но он заставил себя вернуться в реальность, выныривая из приятного омута грез. Внезапно, словно подкошенный, Луи опустился на колени, как когда-то умолял Пелея о прощении. Гарри проследил за его движением, и челюсть его напряглась, когда Луи коснулся земли. В глазах его читалось беспокойство, словно он боялся, что Луи навредил себе. — Пожалуйста, не оставляй меня здесь, — это была едва слышная мольба, сорвавшаяся с губ Луи. Он молился, чтобы Царевич услышал его, потому что комок в горле не позволял говорить, опасаясь, что рыдания вырвутся наружу. Он не мог позволить себе эту слабость. — Луи. — В голосе Гарри звучала усталость и что-то похожее на мольбу. — Ты же знаешь, я не могу взять тебя с собой, — прошептал он, и руки его дрожали. Теперь уже Луи отказывался смотреть на него, приковывая взгляд к трещине в полу. Гарри выждал несколько долгих секунд, прежде чем снова нарушить тишину. — Лулуди, — взмолился он, — посмотри на меня. Сердце Луи подпрыгнуло в груди, как и каждый раз, когда Гарри произносил это прозвище. Он нечасто называл его так, и оттого Луи чувствовал себя особенным, значимым. Это было что-то, принадлежащее только им двоим, что-то, от чего щеки его до сих пор горели, даже спустя годы. Но сейчас он не мог заставить себя поднять глаза. Гарри вздохнул. — Пожалуйста, Луи. Я не хочу оставлять тебя в таком состоянии. Луи пожал плечами, губы его дрожали, а пальцы судорожно вцепились в икры, словно удерживая его от падения в бездну. — Я не прошу многого, — пробормотал он, и, несмотря на все усилия, по щеке его скатилась предательская слеза. В мгновение ока Гарри оказался рядом с ним, опустившись на колени. Левая рука его коснулась щеки Луи, а правая легла на его сердце. Гарри, который никогда не преклонял колен, теперь стоял на коленях перед ним. — Эй, посмотри на меня, — прошептал он, осторожно приподнимая лицо Луи, пока их взгляды не встретились. Гарри слабо улыбнулся ему, и их носы почти соприкоснулись. Сердце Луи бешено колотилось, заглушая все остальные звуки, а лицо пылало от смущения. Он надеялся, что Царевич не заметит этого, даже касаясь его рукой, чувствуя трепет его сердца под своей ладонью. Луи потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать: лишь прикосновение руки Гарри утихомирило бешеный ритм его сердца. Он не знал, как это принять. После минутного молчания Царевич прошептал: — Я хотел помочь, но твое сердце так сильно бьется. — Луи прикрыл глаза от стыда. Он чувствовал себя поверженным. Как могло его тело так предать его? — И, уверен, повредил колени. Думаю, нам лучше перейти на кровать. Луи не мог ответить ничем, кроме кивка. Комок в горле не позволял произнести ни слова. Со слезами, готовыми хлынуть, и горечью на языке, он позволил отвести себя к постели Гарри, едва держась на ногах. Когда они сели, Луи изо всех сил старался не расплакаться снова, его затуманенный взгляд был прикован к тому, как лунный свет очерчивал лицо Гарри, сплетая нимб вокруг его кудрей и подчеркивая черты, в его красоте. На него было почти больно смотреть. И еще больнее было осознавать, как скоро он не сможет больше видеть его — и лишь богам ведомо, как долго. Луи сглотнул, ожидая, что Царевич нарушит тишину. Гарри тихо вздохнул, просто глядя на мальчика рядом с ним. Луи отчаянно желал узнать, что скрывалось за его молчанием. — Ты же знаешь, я бы остался, если бы мог, — прошептал Гарри, и с губ Луи сорвался звук, похожий на жалобный стон. — Но я буду недалеко, — добавил он, голос его дрогнул, а брови нахмурились. Гарри сглотнул, взял руку мальчика и указал в окно. — Видишь это? — На мгновение зажмурившись, Луи кивнул, губы его дрожали. — Я буду там, под теми же звездами, что и ты, — выдохнул Гарри, и челюсть его дрогнула, когда он вновь встретился взглядом с Луи. — Мы все еще сможем вместе любоваться звездами. При этих словах Луи почувствовал, как горячие слезы подступили к векам, и всхлип вырвался помимо его воли, когда он покачал головой. — Но я… это будет не то же самое, — сумел прохрипеть он, голос его сорвался на последнем слоге. Как он мог заставить себя взглянуть в окно и любоваться звездами, пока Аполлон не прокатит свою солнечную колесницу по небосводу, разгоняя тьму и созвездия? Как он сможет без Гарри? Он не мог. Просто не мог. Луи сглотнул, пытаясь поймать взгляд Царевича, но тот больше ничего не сказал. Наконец, он прошептал: — Мне нужно, чтобы ты доверял мне, Лу. Все будет хорошо. — В уголках его губ мелькнула слабая улыбка. Младший мальчик так сильно прикусил щеку, что почувствовал вкус крови. Он доверял Гарри, он никому не доверял так, как ему. Вот почему он кивнул, ощущая легкое покалывание на коже ладони там, где она все еще соприкасалась с рукой Царевича. Все будет хорошо.