our endless numbered days

И вот когда тела были таким образом рассечены пополам, каждая половина с вожделением устремлялась к другой своей половине, они обнимались, сплетались и, страстно желая срастись, умирали от голода и вообще от бездействия, потому что ничего не хотели делать порознь.

— Платон

Луи привык просыпаться в одиночестве. Гарри часто уходил на заре, тренироваться, а Луи ждал его возвращения, чтобы вместе позавтракать. Пока он ждал, пока одевался, компанией ему служили лишь робкие лучи утреннего солнца. Волосы все еще были растрепаны, когда Царевич открывал дверь в их покои. Но к чему Луи никак не мог привыкнуть, так это к той пустоте, что разрасталась в груди от его отсутствия, к пониманию, что к завтраку Гарри не вернется. И днем не вернется, и ночью. Когда мальчик проснулся, сердце на миг замерло, а потом сжалось, забилось, болезненно заколотилось, когда реальность обрушилась на него, словно пощечина. Луи изо всех сил старался не заснуть и дождаться, когда Гарри уйдет, лишь бы увидеть его лицо, почувствовать, как его пальцы коснутся его волос, возможно, в последний раз. Он боролся с Морфеем, чтобы попрощаться, спросить Гарри, не передумал ли он, вдруг он все же сможет взять его с собой. Но он заснул. И Гарри покинул свое место рядом с ним, после того, как они легли накануне, когда по их лицам текли слезы, или, быть может, только по его лицу. Луи больше ни в чем не был уверен. Теперь же он лежал в постели один, полностью осознавая, что ему придется встать и пройти по коридорам без Гарри. Придется войти в трапезную и почувствовать сотни пар глаз, устремленных на его одинокую фигуру. Он страшился этого момента, взгляд устремился в потолок, словно желая прожечь в нем дыру, обрушить его на себя, лишь бы не встречаться с новой реальностью. Он сглотнул и ощутил, как к нему медленно возвращался горький привкус одиночества. Уже за завтраком все знали, что Гарри ушел. У него не было выбора, кроме как спуститься в трапезную — просто некому было принести ему еду или хотя бы напомнить, что нужно поесть. Когда Луи шел к столу, мальчишки перешептывались и провожали его взглядами, не унимаясь, даже пока он ел. Он жевал и глотал пищу, которая камнем падала в желудок, пил воду, которая не могла утолить его жажду. Он пытался не обращать внимания на голоса вокруг, и, пусть аппетита не было, еда оставалась единственным, что он мог делать. Простое и однообразное действо. Не требующее мыслей. Он не прислушивался к чужим разговорам, но знал: другие мальчики либо обсуждали случившееся, либо насмехались над ним, потому что Гарри его бросил. Но что они могли знать? Они не знали о словах Царевича, не знали его ночных объятий. Не знали, почему тот его покинул. Но даже без этого он оставался спутником Царевича. Поэтому они должны были уважать его, как и при Гарри. Он лишь хотел найти в себе мужество высказаться, одернуть их. Но а пока он ел. Ел, пил и размышлял. Он изнывал от желания оказаться как можно дальше от дворца. Жаждал свежего воздуха — вдохнуть его, даже если это означало задохнуться от летнего зноя. Ему нужно было пройтись до оливковой рощи, ощутить землю под ногами, полюбоваться белым песком вдалеке, цветущими деревьями, вспоминая, как их тени столько раз привечали его и Гарри. Лишь эти растения знали о них все. Начиная с первой совместной трапезы и до поцелуя, украденного Луи на пляже. Они знали о его позоре, слышали их глупые ссоры, утешали его в слезах. Идти туда одному казалось неправильным. Луи не хотел, чтобы деревья знали об уходе Гарри. Он не хотел их жалости. Может, насмешки мальчиков даже были предпочтительней. Потому что они считали его чужаком, и он тоже так думал. Попытка отобедать с ними оказалась неудачным решением. Пелея все еще не было, и это заставило его задуматься: мог ли он все еще считаться спутником Гарри, или же просто пытался закрыть глаза на правду? Не стоило ли ему присоединиться к остальным воспитанникам на тренировках, теперь, когда Гарри ушел? И заметит ли кто-нибудь, если он уйдет. Ему хотелось исчезнуть и никому не сообщать о своем местонахождении. Заметили бы это также, как в случае с Гарри, или он был настолько незначителен в чужих жизнях, что его просто… забыли бы? Этот дворец был не для него. Не тогда, когда в нем не было Гарри. Он не мог злоупотреблять гостеприимством Пелея. Его единственной целью было составить компанию Царевичу, он чего-то стоил лишь потому, что Гарри так сказал. Луи было интересно, как сильно разгневается Царевич, если он ослушается и последует за ним. Он перевел взгляд на горы, видневшиеся из окна. Гарри, ты где-то там, да? — подумал он. Говорили, они прекрасны, эти горы — кипарисы и грушевые деревья, льдистые ручьи. Там будет тень, прохлада. И не будет ни ослепительных пляжей, ни сверкания моря, ни воспоминаний, которые оно несло со своим прибоем. Можно ведь уйти. Внезапная и очень заманчивая мысль. Ему нужно было выбраться отсюда, попробовать еще раз. Худшее, что может сделать Гарри, — это прогнать его. Если уж так случится, Луи знал, что во дворец он не вернется. Ни после побега, ни после проявленного неуважения к царю. У него не будет места, которое он мог бы назвать домом. Если подумать, он, вероятно, окажется в рабстве. Но перед ним открывалась дорога, ведущая к горам. К Гарри. Выбор был предельно прост. Он медленно поднялся. И побежал. Прочь от дворца, по дороге, ведущей в лес, обжигая стопы о выжженную солнцем землю. Почва уже не была такой влажной и гостеприимной, как раньше, ее сухость была вызвана отсутствием дождей. От боли в ногах, от дыхания, взрезавшего грудь, он чувствовал себя лучше, яснее. Это заставляло его чувствовать себя живым. Он бежал. Вниз по долине и вверх по холмам, мимо оливковых деревьев, лошадей и крупного рогатого скота. Капли пота скользили по груди, падали на дорогу. Он становился все грязнее и грязнее. Пыль и обрывки листвы липли к икрам. Он ни разу не оглянулся, не помахал на прощание дворцовым садам, не сказал Пелею ни слова. Никто его не видел, никто не преследовал. Он понял, что в этой дикой пустоте, где не было никого, одиночество вдруг отступило. Теперь же ему нужно было найти Гарри. Наконец — через час? два? — он больше не мог бежать. Луи сложился пополам от боли, яркое полуденное солнце пошло черной рябью, и его оглушило звоном крови в ушах. По обеим сторонам дороги теперь густо росли деревья, дворец Пелея остался далеко позади. Справа от него возвышалась гора Отрис, а сразу за ней — Пелион. Гарри показывал ему ее вершину прошлой ночью, когда они в последний раз любовались звездами, как Луи и просил. Ее очертания были размытыми и темными, но он он не сомневался, что это была она. Уставившись на ее вершину, он попытался прикинуть, далеко ли еще до нее. Десять тысяч шагов? Пятнадцать? Он двинулся дальше. Шли часы. Ослабевшие ноги подкашивались, заплетались. Завтрак, о котором он еще утром жалел, теперь стал даром богов — он давал ему силы двигаться вперед. Но теперь силы покидали его. Теперь он понимал, что ни за что не догонит Гарри. Царевич уже давно сошел с дороги, спешился и начал пеший подъем в гору. Без особых усилий, так, как умел только он. Когда Луи снова поднял голову, он заметил, что солнце уж давно миновало зенит и теперь скатывалось в западную часть неба. До наступления темноты оставалось четыре, может, пять часов, а до вершины по-прежнему было еще далеко. Тут он понял, что не доберется до Пелиона даже к ночи. У него не было ни еды, ни воды, ни надежды найти пристанище. На нем был лишь промокший от пота хитон, а сандалии остались лежать на полу в их комнате. Ему так не терпелось бежать, что он позабыл обо всем на свете. Он чувствовал боль в ногах. Нет, болело все тело. Но подошвы ног горели огнем, кожа потемнела от грязи, покрылась порезами и царапинами. Он сел, отряхивая с себя камешки и листья, которые решили поиграть в прятки между пальцами ног и под хитоном, оставляя на коже красные вмятины. Массируя ноющие икры, Луи прислушался, надеясь услышать журчание ручья, но с его губ сорвался разочарованный вздох. Единственное, что он слышал, — это монотонное жужжание цикад. Сделав глубокий вдох, он почувствовал во рту солоноватый привкус крови, спина грозила переломиться пополам. Солнце клонилось к горизонту, тени становились длинными и тонкими, деревья казались высокими и зловещими, словно циклопы из древних мифов. Он даже не заметил, как просидел так долго. Глаза жгли слезы усталости, а мысль о том, что он заблудился в лесу, и лишь богам известно, где именно, вселяла панику. Сможет ли он вообще когда-нибудь найти Гарри? Куда он пойдет, добравшись до Пелиона? С его губ сорвался всхлип, зрение затуманилось, ветер трепал его влажный хитон, помогая ему высохнуть на спине. В то утро он целенаправленно потянулся за одним из старых хитонов Гарри, тех, которые тот перерос. Если сильно постараться, еще можно было уловить запах Царевича, сохранившийся на ткани даже спустя годы. Он не знал, откуда в нем проснулась смелость надеть его — прежде он никогда не носил такого цвета. В то утро любой, взглянув, понял бы, что это был не его хитон. Темно-красный был просто создан для Гарри, но Луи надел его не из тщеславия. Облачиться в одежды Царевича было почти тем же, что и почувствовать его объятия. И он не чувствовал вины за эту маленькую кражу, за эту мимолетную иллюзию. Луи обхватил колени руками, прижал их к груди и опустил на них голову, закрывая глаза, пытаясь унять стук в голове. Ветер ласкал его липкую кожу. Ему казалось, что он вот-вот заснет, хотя тело протестовало, грязное и измученное. Мотивация, что гнала его вперед, иссякала с каждым ударом сердца. Боль в животе, острая, похожая на голод или отчаяние, усилилась. Тишину разорвал грохот, и он обхватил себя руками, пытаясь заглушить шум, или, может быть, выдавить боль из своего тела. Утром он смог проглотить лишь пару виноградин и кусочек хлеба, организм требовал милостыню перед тем, как начать пожирать себя изнутри. Он не помнил, чтобы когда-либо испытывал такую жажду. Язык прилипал к небу, словно к раскаленному камню, а зубы казались покрытыми пылью. Он чувствовал себя омерзительно и почти надеялся, что не сможет найти Гарри. Мысль о том, что предстанет перед ним в таком виде, была невыносима, как и суд Хирона, кем бы он ни был. Но Луи пришлось напомнить себе, что на кону были более важные поводы для беспокойства. Он сомневался, что сможет дождаться утра, чтобы отправиться на поиски воды или еды. Но веки отяжелели, словно налились свинцом… Он снова открыл глаза. Нет. Засыпать было нельзя. Нужно подняться и найти воду до наступления темноты. Когда его взгляд сфокусировался на горизонте, солнце почти скрылось. Времени почти не осталось. Он попытался заставить ноги двигаться, но они были неподъемными, а левая ступня и вовсе онемела. — Нет, нет, нет… уф, ну же, — умолял он, голос звучал слабо, как дыхание умирающего, и он начал хлопать себя по ноге, пытаясь разогнать кровь. Покалывание становилось почти невыносимым, словно под кожей ползали тысячи муравьев. И было еще кое-что. Еле слышный звук, почти недоступный уху. Но он его уловил и весь похолодел, несмотря на жару. Он знал, что это был за звук. Кто-то старался остаться незамеченным, пробираясь по лесу украдкой. Так ходил он сам, когда не хотел, чтобы отец его услышал. Так же двигался Гарри, когда в первые дни их дружбы пытался его напугать. Один неверный шажок, и дрогнул всего-то какой-нибудь листочек, но он услышал. Луи весь обратился в слух, страх подкатил к горлу, его бедная нога лежала забытая и все еще пылала. Откуда раздался этот звук? Он оглядел лес, изучил каждое дерево и каждую подозрительную тень. Он боялся пошевелиться, почти не смел дышать. Воздух, застрявший в его легких, начал обжигать. Луи бежал, даже не думая об опасности, но теперь мысли о ней так и роились в голове: Пелей послал воинов в погоню за ним, или это сама Фетида, ее белые, холодные, как песок, руки готовились схватить за горло. Или разбойники. Он знал, что они часто подкарауливали путников на дорогах, и припомнил рассказы о похищенных мальчиках, которые умирали в неволе от дурного обращения. Он сглотнул, во рту пересохло, дыхание стало тяжелым и неровным. Пальцы впились в икры, ногти оставляли на коже белые полумесяцы, пока он пытался успокоить дыхание, не двигаться, ничем себя не выдать. Взгляд упал на густой куст цветущего белоголовника, за которым можно было укрыться. Не раздумывая, собрав последние силы, он вскочил на ноги. Давай. Беги! Сбоку, среди деревьев что-то шевельнулось, и он обернулся. Поздно. Что-то — кто-то — набросился на него со спины, толкнул. Он тяжело приземлился лицом вниз, воздух выбило из легких. На него давило чужое тело, чьи-то огромные руки лежали у него на спине. Он закрыл глаза в ожидании удара ножом. А дальше — ничего. Тишина, чьи-то колени придавили его к земле. Спустя несколько мгновений он сообразил, что колени не такие уж и тяжелые и удерживали его так, чтобы не причинить боли. Больно было лишь потому, что у него и так уже все болело. — Луи. Воздух со свистом вылетел из легких, но на этот раз не от падения. Он замер. Нападавший убрал колени, осторожно перевернул. Над ним склонился Гарри, взгляд задержался на его лице, а правая рука потянулась к его лицу. — Я надеялся, что ты придешь, — прошептал он. Желудок у Луи свело, сразу и от тревоги, и от облегчения. Он ничего не понимал. Слова комом застряли в горле, когда он, затаив дыхание, наблюдал за игрой чувств на лице Гарри, за тем, как нежно Царевич коснулся его щек. Именно тогда Луи заметил, что щеки его мокрые, а дыхание — рваное и тяжелое. Тогда он понял, что плакал. — Я… — начал он и захлебнулся слезами. — Я думал, ты не хочешь, чтобы я приходил, — всхлипнул он, теряя над собой контроль. Я думал, что больше не нужен тебе. Сквозь пелену слез он жадно впитывал в себя образ Гарри — мягкие волосы, прямой росчерк носа, ямочки на щеках. Он так сильно обрадовался, что не смел дышать, ожидая, что Гарри скажет хоть что-нибудь, что угодно. Царевич открыл рот, но не успел произнести и звука. — Мальчик ранен? — Раздался низкий голос позади них, прервав Гарри. Царевич обернулся. Он заслонял собой говорящего, и с места Луи были видны только ноги его лошади — темно-рыжие, с запыленными щетками. Ну вот, бандит, подумал он. По крайней мере, он умрет на руках Гарри. А может, и нет. Гарри защитит его. Да, непременно. Голос продолжил — размеренно, неторопливо: — Полагаю, Гарри Пелид, я поэтому так тебя и не дождался у себя на горе? Значит, не разбойник. Луи с трудом понимал, что происходит. Гарри не пошел к Хирону. Он ждал здесь. Ждал его. — Приветствую тебя, наставник Хирон, и прошу меня простить. Да, я дожидался своего спутника, — сказал он. Луи был в замешательстве. Гарри ждал его. Тогда зачем он заставил его бежать из дворца, если с самого начала хотел, чтобы он пришел? Не раздумывая, он хлопнул Гарри по руке, и тот тут же встретился с ним взглядом, его губы дрогнули. — Что это было?! — Казалось, он обиделся. Луи нахмурился, приподнялся и наклонился к Гарри так, что их носы соприкоснулись. — Ты не мог сразу взять меня с собой? Я бы поехал на одной из твоих лошадей вместо того, чтобы так глупо удирать из дворца, — пожаловался он, голос все еще дрожал, а из носа текло. Гарри выглядел виноватым, скользнул взглядом по фигуре Луи. — Прости, — сказал он. В его голосе звучала искренность, хотя на губах играла легкая улыбка. Он знал, что Луи на деле на него не сердился. — Я просто хотел, чтобы мама думала, что ты не придешь, — прошептал он, не отрывая взгляда от Луи. — Но я рад, что ты меня не послушался. — В его голосе сквозила нежность. — Ты никогда не слушаешься, — пробормотал он. — Я бы рассердился, если бы ты решил начать слушаться именно сейчас. Луи шмыгнул носом, в его глазах все еще читалась неуверенность. — Тебе придется долго делать мне массаж, — прошептал он и откашлялся, стараясь держаться прямо, хотя кости его стали словно желе. — И тебе придется служить мне и почитать меня, как минимум, пару дней, — пробормотал он, потупив взгляд. Гарри лишь улыбнулся своей нежной улыбкой (другие могли бы назвать ее «улыбкой Луи») и кивнул. — Я и так все это делаю, так что проблем не будет, — прошептал он. Хирон откашлялся. — Готовы идти? — Взгляд Луи встретился со взглядом наставника. Он надеялся, что его голос не всегда звучал так остро. Ладно, может, не остро. А скорее сурово. Остаться здесь, в горах, под его началом, несомненно, было бы увлекательно. — Не хочу, чтобы вы заночевали тут. Нам нужно идти. Лишь когда Гарри встал и помог ему подняться, Луи смог внимательно рассмотреть наставника. Замер, словно пораженный громом, и покачал головой. Неужели он был… кентавром? Копыта лошади, которые он увидел, оказались его ногами. Луи почувствовал себя глупо и беспомощно. Никогда прежде он не стоял перед лицом мифического существа. Только когда Хирон указал на это, он заметил, что у него отвисла челюсть. Он покраснел от смущения. — П-простите, что уставился, — пробормотал он, взгляд уперся в землю, щеки и шея пылали. Хирон с легкой улыбкой покачал головой. — Я привык. Не беспокойся, мальчик. — Луи был рад, что не испортил все своими действиями. Ему понравился новый наставник Гарри. И вот он медленно двинулся вперед, к кентавру, опираясь на Гарри. Рука Царевича легла ему на талию, чтобы держать спину прямо. Хирон кивнул, указывая на свою широкую спину. — Пешком мы не доберемся до моей пещеры и до рассвета. Поедете на мне верхом. Обычно при первом знакомстве я такого не предлагаю. Но нужно делать и исключения. — Он приподнял брови, глядя на них. Ехать верхом… на нем? Луи вздрогнул от одной мысли о том, что мог причинить наставнику боль, совершить оплошность. Все тело напряглось в объятиях Гарри. Губы Царевича тут же коснулись его уха. — Он наполовину конь, Лу. Не волнуйся, — прошептал он, и от его дыхание у Луи по коже побежали мурашки. Он сглотнул и медленно кивнул. — Хорошо, — прошептал он в ответ. Гарри помог ему забраться на спину наставника, а затем устроился следом, поддерживая его своим телом, пока он цеплялся за плечи Хирона. — Ложись мне на грудь и постарайся уснуть. Я не дам тебе упасть, — прошептал Гарри ему в волосы, прежде чем сказать кентавру, что они готовы выдвигаться. Луи упал в его объятия, прижавшись щекой к его груди. Веки отяжелели и закрылись сами собой, как только он убедился, что в безопасности. Он заснул, убаюканный покачиванием тела Хирона, когда тот поднимался по склону горы, волосы развевались на ветру, а Гарри прижимал его к себе. Впервые за долгое время он ощущал покой.

— —

Когда Луи открыл глаза, пред ним предстал бледно-розовый свод, и утренний свет робко проникал сквозь проём, как он смел предположить, пещеры Хирона. Сморгнув остатки сна, он ощутил ноющую боль в спине, а острая колика в шее недвусмысленно намекала на неудобную позу, в которой он провёл ночь. Привыкший к матрасу, он, однако, подозревал, что ноющие кости — скорее отголосок вчерашних приключений, нежели нынешней постели. Размышляя о своем маленьком приключении ясным умом, он не мог отделаться от чувства собственной глупости и безрассудства. Пожалуй, даже ребячества. Он пожалел, что не сказал Пелею или хотя бы не поблагодарил его за гостеприимство перед уходом. Но прошлое не изменить, и пора перестать терзаться об этом. Царь, вероятно, даже не заметил его отсутствия. Всё в порядке, с ним всё в порядке. Луи вздохнул и потер лицо руками, пытаясь стереть налипшую на веки корку и, как он подозревал, размазать грязь по вспотевшей коже. Он не знал, который час, но, судя по свету, проникавшему в пещеру, полагал, что сейчас, по крайней мере, середина утра. Он не привык к столь продолжительному сну и никогда не отличался крепким сном — всегда просыпался от малейшего звука. Однако на этот раз, уснув у Гарри на руках, он не слышал ничего. Луи предположил, что дело было в крайней усталости, голова по-прежнему давила на шею, а глаза горели от недосыпа. Но он не мог позволить себе проспать весь день напролёт, особенно когда Гарри и Хирону, вероятно, требовалась его помощь в их занятиях. Ослабевшими руками Луи медленно привел себя в вертикальное положение, простыни соскользнули с его тела, сбившись на талии. Он поймал себя на мысли, не от них ли кожа покрылась испариной. Едва сев, он тут же окинул взглядом свое тело, не решаясь взглянуть на остальную часть пещеры — ему необходимо было помыться. Чем больше он думал о чувстве собственной отвратности, тем сильнее зудела кожа. В конце концов, он забегал взглядом по пещере в поисках входа, а также, и Хирона, и, быть может, Гарри. Но никого не было видно. Нахмурившись, но не придав этому большого значения, Луи моргнул и медленно покачал головой. Он не мог не заметить, что вся пещера была розовой, а не один лишь потолок. Губы его приоткрылись в изумлении, дыхание перехватило, а глаза расширились от открывшейся картины. Он никогда не видел столь прекрасного жилища и не мог поверить, что Хирон без колебаний принял его здесь — он был благодарен. С того места, где он сидел, открывался лишь малый кусочек, но и этого было достаточно, чтобы понять — пещера глубока и обширна. Естественный свет не мог проникнуть в ее глубины, и Луи тщетно щурился, пытаясь разглядеть скрытое в полумраке. Он вздохнул. Позже, подумал он. Я попрошу Хирона все мне показать. Любопытство было его неизменным спутником, другом детства, не покинуло оно его и до сих пор. Теперь кожа его горела от желания исследовать каждый дюйм нового дома, раскрыть его секреты, найти любимый уголок, место, где сердце запоет в унисон с камнем. Но сначала нужно было привести себя в порядок, смыть пыль дороги и, если возможно, постирать хитон, пропитанный запахом чужой земли. Когда он попытался подняться, перед глазами на миг заплясала тьма. Он прислонился к стене, ища опору, левая рука скользила по холодной поверхности, чтобы не рухнуть на землю. Его тело сковала слабость, только теперь он вспомнил о голоде, терзавшем его нутро. Желудок жалобно заурчал. Луи поморщился и, открыв глаза, оттолкнулся от стены, как только почувствовал, что в силах стоять сам. Затем он осторожно ступил вперед, боясь споткнуться о свою постель, потухший очаг или разбросанную утварь, и не испачкаться пеплом. Кто-то, вероятно, забыл здесь убрать после ночного костра. Интересно, насколько же устал Хирон, таща их по этим крутым склонам. Нужно обязательно поблагодарить его за это. Только бы знать, где его найти. Оглядевшись, Луи заметил импровизированную кухню и кладовую, травы, развешанные пучками, глиняные горшки с неясным содержимым. Хирон, значит, лекарь? Его терзало желание узнать об этом месте побольше, выведать у кентавра секреты трав, их целительную силу. Луи улыбнулся этой мысли. Теперь было понятно, что он остался здесь один. Тяжело вздохнув, он пошел на свет, режущий глаза. За порогом пещеры воздух был свеж, а трава под ногами — влажной от росы. Прямо перед входом в пещеру рос большой дуб, его листва дарила желанную тень и прохладу. Но где же остальные? Ни Гарри, ни Хирона нигде не было видно. Он надеялся, что они будут прямо за пределами пещеры или, по крайней мере, где-нибудь неподалеку. Но их нигде не было видно. В его сердце закралось беспокойство. Что было вчера? Не обманула ли его боль? Не привиделось ли ему все это? И если так, то как он здесь оказался? В чьем логове он очутился? Вопросы роились в голове: от обрывочных воспоминаний до сомнений в реальности происходящего. Но нет, ветер был ощутим на коже, птицы пели над головой, вдалеке шумела река. Слишком реально, чтобы быть сном. Хотя, признаться, и сны из детства тоже иногда обманывали своей живостью. Отбросив сомнения, он двинулся к реке, надеясь встретить хоть кого-нибудь на берегу. Не мог же он все это выдумать. — Гарри?! — Крикнул он, но в ответ — лишь тишина. — Наставник Хирон? — Голос утонул в речном шуме. Вздохнув, он ступил в воду, пальцы скользнули по влажному мху. Подожду здесь, решил он. Они вернутся. Некоторое время он молча наблюдал за водной рябью, затем расстегнул золотую булавку на плече, и хитон упал к его ногам. Странно, но наготы он своей не стыдился, хоть и стоял за пределами дворца. Может, дело было в том, что он здесь стоял один, и его никто не мог увидеть. Луи рассеянно перевел взгляд с птицы, щебечущей на ветке, на собственное тело. Глядя на себя, Луи провел кончиками пальцев по коже, любуясь, как поблескивали в лучах солнца тонкие волоски. Легкий персиковый пушок на животе ласкал подушечки пальцев, пока он неспешно изучал себя. Дома он не мог себе этого позволить, вечно опасаясь, что кто-то помешает. Но даже здесь его грыз стыд, он не знал, нормально ли так пристально рассматривать и оценивать свою плоть? Он не был сложен, как подобало юноше его лет, не был похож ни на Гарри, ни на других мальчиков при дворе. Это было очевидно для всех. Стопы у него были маленькие, и потому он плохо держался на ногах, если приходилось драться. Он опустил взгляд на бедра, слегка наклонившись, чтобы увидеть их над животиком. Они были источником его главной тревоги. Большие, мясистые, они плотно прилегали друг к другу, как бы он ни старался. Это было неизменно. Именно из-за них он упрашивал швею Гарри удлинить подол хитона. Луи отвернулся и пнул воду, посылая брызги на камни. Они потемнели лишь на миг, прежде чем солнце вновь их высушило. Он находил в себе черты, достойные восхищения, но все равно мечтал о другом теле. Хотел быть выше, сильнее, быть может, стройнее. Он завидовал другим мальчикам. Он не знал, чего хочет. И тут его осенило — возможно, на самом деле он завидовал девам. Он встряхнул головой, отгоняя эти мысли, и осторожно ступил в реку, стараясь не поскользнуться на водорослях и мхе, покрывавшем камни. Холодная вода коснулась кожи, заставив его вздрогнуть. Он медленно погружался, пока вода не дошла до груди, и тогда ему пришлось на пару секунд погрузить голову под воду. Ледяные потоки окончательно прогнали остатки сна. Луи пожалел, что у него не было с собой каких-нибудь ароматических масел. Простая вода вряд ли смоет с него всю грязь. Но ему пришлось довольствоваться тем, что было, а было у него немного. Может быть, у Хирона найдется что-нибудь подходящее: лосьоны на основе цветов или кремы на меду. Мальчик закусил губу, проводя руками по мокрым волосам, втирая в зудящую кожу головы немного грязи, прежде чем быстро ее смыть. Он вспомнил, сколько всякой всячины видел в пещере, которую еще толком не изучил. Почему-то ему вдруг захотелось узнать все — о растениях, о странной утвари, о животных. Он подумал о птице, что только что видел. Он никогда таких раньше не встречал, и ему стало любопытно, что это за создания рассекали воздух Позволив своим мыслям уйти в другое русло, Луи осознал, что был рад своему побегу из дворца. Его бросило в дрожь от одной мысли о том, чтобы вновь быть запертым с другими мальчиками, вновь тренироваться, вновь терпеть насмешки и унижения. Распахнув глаза, он сглотнул. Ему нужно было напомнить себе, что все это осталось в прошлом, что он больше не там. Что он с Гарри. Он решил заняться стиркой одежды и привести в порядок тело. Меньше дум, больше дела. Он справится. . Теперь, когда хитон остался лежать, словно сброшенная кожа, в бледном солнечном свете, а руки горели от яростного трения о грубую ткань, Луи сидел на камне посреди реки. Вода лизала его бока, касалась пальцев ног, и течение ласково баюкало его тело. Наконец к нему вернулась чистота, и кожа искрилась капельками воды. В какой-то момент подул легкий ветерок, от которого по золотистой коже побежали мурашки. Солнце спряталось за группкой белых облаков, и Луи задумался, сколько времени потребуется его хитону, чтобы полностью высохнуть. Другой одежды у него не было, да и у Гарри, казалось, тоже. Он ждал их возвращения, их и Хирона, и оттого заключил, что они ушли как раз перед тем, как он проснулся. Его начало съедать беспокойство. Что, если с ними случилось несчастье? Луи не знал, как вынесет, если они не вернутся. Сердце сжалось при мысли, что он больше никогда не увидит лица Гарри. Прошлой ночью он нашел убежище в его объятиях, и теперь страшился, что никогда больше не сможет прикоснуться к нему, не после того случая. Он не хотел, чтобы его снова лишили этой привилегии. Затем, вдруг, ему стало интересно: где прошлой ночью спал Царевич? С ним или в другом месте? Вернувшись в пещеру, Луи увидел лишь одно человеческих размеров ложе, устланное звериными шкурами, — то, на котором он спал. Он не заметил ни другой постели, ни места, где спал кентавр. Возможно, он просто не обратил внимания. А может, он спал стоя, как это делали все кони. Мальчик встряхнул головой, отгоняя глупые мысли. . Вскоре он услышал шум, доносившийся оттуда, откуда он пришел несколько часов назад. Взгляд сразу выхватил щель меж деревьев и кустарников, и он прижал колени к груди. По какой-то причине, не чуя угрозы, он подпер щеку коленом, в ожидании, что некто или нечто его найдет. Зашелестели листья, улетела птица. И вот, показался силуэт. Улыбка тронула губы Луи. То был Гарри. Взъерошенные волосы и растерянное выражение лица. Хитон был весь в пятнах, кожа блестела на солнце, а в волосах запутались листья. Интересно, где он пропадал. — Привет, — сказал Луи, слова его прозвучали громко в тиши поляны. Взгляд Царевича тотчас нашел его, и его напряженные плечи заметно расслабились. Неужели он беспокоился за него? — Луи. — Выдохнул он, встретившись взглядом с младшим мальчиком. — Я думал, с тобой что-то случилось, — сказал он, его взгляд задержался на обнаженной фигуре Луи, он застыл на месте. Рука, что держала ветвь в отдалении от лица, замерла, ноги застыли в движении. — Тебя не было в пещере. — Закончил он тихо, указывая большим пальцем в ту сторону. — Я думал то же самое о тебе. — Луи откашлялся и отвел взгляд, ощущая, как вспыхнули щеки. — Но вот мы здесь. Гарри кивнул, облизывая потрескавшиеся губы. — Да, — прошептал он. Его поведение казалось странным. Он будто… смутился. Гарри никогда не смущался и всегда находил слова. Спустя минуту или две Луи жестом пригласил его подойти ближе и медленно скользнул обратно в воду, скрывая наготу. — Идем, тебе явно нужно умыться, — сказал он, разбрызгивая воду. — Я уже весь продрог, но я с тобой постою, — добавил он, на мгновение взглянув на свои бледные ладони, ощутив как на кончиках пальцев сморщилась кожа. Когда он снова поднял взгляд, Гарри стоял прямо перед ним, возвышаясь, взгляд его был устремлен куда-то за спину Луи. Луи моргнул. — Это… — Гарри запнулся. — Это мое? — спросил он. Луи вновь моргнул, медленно поворачиваясь, чтобы увидеть, на что он указывал. Старый хитон Гарри. Тот самый, что он украл. С такой стороны он на это не смотрел. Быть может… он злился? Луи сглотнул, вновь встречаясь взглядом с Гарри. — Я… Прежде чем Луи успел вымолвить хоть слово, воздух рассек голос Царевича: — Зачем ты это надел? — В голосе его сквозило непонимание, рот приоткрылся в безмолвном вопросе. Луи не мог прочесть в глазах Гарри, что тот думал, что чувствовал. Его сковала неуверенность, ответ вертелся у него на языке. Он лишь пожал плечами, словно мальчишка, пойманный на краже яблок. — Я… — он запнулся, — наверно, просто перепутал хитоны. Прости, — пробормотал он, слова застряли в горле, словно кость. Больше он ничего не мог сказать. Он не мог сказать правду, не мог признаться, что тосковал по нему так, как тоскуют по воздуху утопающие. Всего один день разлуки, а казалось — вечность. Гарри наверняка посчитал бы его навязчивым, достойным лишь презрения. Луи опустил взгляд, изучая пальцы ног Гарри, не желая видеть отражение своей лжи в его глазах. Он следил, как муравей пробирался меж пальцев Царевича, как травинки щекотали кожу. И вдруг — глухой звук. Хитон Царевича скользнул на землю. Сердце Луи рухнуло в пятки. Он не смел поднять глаз, лишь смотрел на смятую синюю ткань, словно зачарованный. Он перестал дышать, когда рука Гарри коснулась его волос, кончики пальцев обожгли и так горячую кожу щеки, прежде чем Царевич вошел в воду. Веки Луи опустились сами собой, впитывая каждое прикосновение. Тепло тела Гарри опалило кожу Луи, заставляя ее покрыться мурашками, а волосы — встать дыбом. Воздух словно сгустился, когда грудь Царевича прижалась к его боку, а руки обвили его тело. Он обнимал его. Луи почувствовал, как к глазам подступили слезы. — Я тоже скучал, — прошептал Гарри. Луи рухнул в его объятия, уткнувшись лицом в грудь Царевича. Он не ответил, лишь прижался крепче, находя спасение в его прикосновениях. . Когда Гарри привел его обратно в пещеру из розового кварца, тела их все еще блестели от воды, хитоны намокли и прилипли к коже. Это напомнило Луи о том дне в зале аудиенций Пелея, где они когда-то стояли, совсем юные. Капли стекали с волос Гарри на его обнаженную спину, хитон собрался на талии, вероятно, чтобы спастись от жары. Луи с трудом дышал, глядя на то, как под загорелой кожей Царевича перекатывались мышцы. Гарри расчищал для них путь, отводя ветви, чтобы Луи мог пройти, не поранившись, к его мокрой коже прилипали листья, но, казалось, он не обращал на это внимания. Луи приходилось отводить взгляд, чтобы не выдать себя. Иногда он ловил на себе взгляд Гарри. В его поведении было что-то странное, от чего у Луи дрожали ноги и горели щеки. Но он не мог рисковать, не мог совершить ошибку, особенно после того, что произошло пару дней назад. Может, Гарри вовсе не хотел, чтобы он был здесь. Может, он искал способ намекнуть ему на это; может быть, именно поэтому он был так смущен. Или, может быть, это поцелуй все изменил. Может, он испытывал отвращение, разочарование. Луи сглотнул. Он подождет. Он боялся спрашивать Гарри, боялся услышать правду. Он покачал головой, увидев Хирона после того, как Гарри скрылся из виду. Мастер отдыхал перед входом в пещеру, вырезая что-то из дерева, над костром висел котелок, в котором что-то варилось. В животе у Луи заурчало, он обхватил себя руками. Он вспомнил, что еще ничего не ел. Он понял, что проголодался. — О, Гарри Пелид, — заговорил кентавр, увидев Царевича. — Я рад, что ты смог найти Менетида. — Казалось, он был рад видеть их, видеть его. Луи улыбнулся ему, но улыбка получилась слегка натянутой. Ему не нравилось, когда его называли по имени отца, он даже не знал, откуда Хирон его узнал. Он был уверен, что Гарри ничего ему не говорил, особенно после того, что Луи рассказал ему об Опунте — о своем отце. — Пожалуйста, зови меня Луи, — попросил он кентавра, и рука Гарри легла ему на шею, успокаивая. Луи сразу же расслабился, обмякнув в его объятиях. Он все еще удивлялся, что Царевич всегда знал, что ему нужно — знал его лучше, чем он сам. Луи был уверен, что без Гарри не было бы и его самого. Хирон кивнул и встал, чтобы помешать похлебку. — Прошу прощения, Луи. Этого больше не повторится, — с пониманием сказал он. — Располагайтесь. Я сейчас все приготовлю. — Луи даже не заметил керамические миски, которые Хирон теперь держал в левой руке, а деревянная фигурка так и осталась лежать на земле. Луи последовал за Гарри в пещеру, не сводя глаз с кентавра, пока тот не скрылся из виду. Внутри стояла приятная прохлада — то, что нужно после палящего солнца. Луи гадал, что они будут есть; может быть, какое-нибудь рагу. Снаружи он увидел нечто, похожее на похлебку. У него потекли слюнки при мысли о том, что он наконец-то поест. Взгляд упал на кусок хлеба. В животе громко заурчало. — Мы охотились, — сказал Гарри, словно прочитав его мысли. — Будем есть кабана. — Он улыбнулся Луи, садясь и приглашая его сделать то же самое, а затем протянул ему кусок хлеба. Луи решил немного осмотреться, прежде чем присоединиться к Царевичу, набивая рот хлебом и неаккуратно его пережевывая. — Думаю, ты такого ни разу не пробовал. Уверен, тебе понравится, — сказал Гарри с надеждой в голосе. Луи кивнул, мягко улыбнувшись ему, пока его взгляд блуждал по пещере, разглядывая все то, что не заметил утром. По стенам висели предметы, которых он прежде не видел: странные приспособления из бронзы. На потолке нарисованные точки и линии складывались в созвездия и движения небесных тел. Когда он проснулся, он этого не видел. Возможно, над его постелью просто не было никаких рисунков. На выдолбленных в стенах полках стояли десятки глиняных горшочков, испещренных косыми пометками. В одном углу висели лиры и флейты, а рядом с ними были сложены разные инструменты и кухонная утварь. Он так много хотел узнать о кентавре, так многому хотел научиться сам. Он хотел играть на музыкальных инструментах и научиться готовить. — А теперь садись, — сказал Гарри, возвращая его к реальности. Луи посмотрел на него: Царевич нежно обхватил его левое запястье, кожа Гарри была горячей на ощупь. Гарри направил его к подушке на земле, рядом со своей. В этот момент в пещеру вошел Хирон, держа в руках их обеды, прежде чем поставить миски перед мальчиками. От запаха тушеного мяса у Луи потекли слюнки, и он вцепился в горячую миску, как будто боялся, что кто-нибудь ее у него отнимет. Затем кентавр подошел к источнику, бьющему из стены, наполнил три чашки и протянул им. Вода была пресной и свежей, и Луи жадно пил. Пока мальчики пили, Хирон возвышался над ними. — Ты измучен, даже если сон не принес тебе облегчения, уверен, у тебя все болит, — сказал наставник Луи. — Но если поешь, будет не так плохо. — Он указал на миску, полную тушеного мяса, где меж кусков баранины и моркови томились багряные ягоды, которые он держал в выдолбленном камне. Луи набросился на еду — удивительно, до чего он проголодался. То и дело он поглядывал на Гарри, и по нему пробегало пьянящее облегчение. И все-таки он сбежал. Он не мог перестать об этом думать. Он был цел и невредим, в этом диком, прекрасном месте, рядом с тем, кого любил больше всего на свете. Он был так рад утолить голод, что на миг забыл о прежних тревогах. Осмелев, набив рот тушеным мясом, он указал на развешанные по стенам бронзовые инструменты: — А это что? — Спросил он. Хирон сидел напротив, подогнув лошадиные ноги. — Это для хирургии, — сказал он Луи. — Хирургии? — Такого слова он не знал. — Для врачевания. — Голос Хирона был ровен и спокоен, в нем звучали факты. — Когда нужно отнять конечность. Вот этими режут, этими — сшивают. — Он указал на инструменты, на их острые, зазубренные лезвия. — Иногда спасти целое можно только усечением части. — Он смотрел, как Луи разглядывал инструменты, изучал острые, зубчатые края. — А ты хочешь обучиться врачеванию? Щеки Луи вспыхнули, он опустил голову. — Я совсем в этом не разбираюсь. — Ты ответил не на тот вопрос, что я задал. Луи прикусил губу. — Прости, наставник Хирон, — поспешно сказал он. Ему не хотелось гневить кентавра, не хотелось быть отосланным прочь. — Нечего тут просить прощения. Отвечай, и все. Луи помедлил. Он вспомнил зелья, которые любил варить в детстве, как однажды пытался вылечить раненую мышь. Мог ли он представить себя врачевателем? Исцелять Гарри после битв, оберегать его от опасности? В долгих раздумьях он не нуждался. — Я… да. Я бы хотел научиться. Это ведь полезно, да? — Неуверенно спросил он. Он поднял глаза на Гарри, ища одобрения, словно прося разрешения. — Весьма полезно, — согласился Хирон, и взгляд его скользнул к Гарри, наблюдавшему за ними. Теперь все смотрели на него. — А ты, Пелид? Думаешь ли ты, что врачевание полезно? Рука Гарри вновь легла на затылок Луи, от этого прикосновения мальчик вздрогнул, движения его замедлились. — Конечно, — согласился он, его руки и взгляд были нежными. — Луи был бы превосходным целителем. — Он кивнул. Луи смотрел на него, прикусив губу, ложка в его руке застыла в воздухе, с нее капала похлебка. Царевич, похоже, был горд. Горд им. Грудь Луи обожгло жаром, щеки залились краской. — Под моим руководством он непременно им станет, — сказал Хирон, и в голосе его проскользнула тень улыбки. Луи не знал, что ответить. Рука Гарри все еще лежала на его волосах. Он был ошеломлен, смущен, оглушен вниманием, которого никогда прежде не знал. Впервые в жизни о нем заботились двое. Двое в него верили. Он не знал, как себя вести, и просто продолжал есть, а в голове роились картины, как он исцеляет воображаемую рану на руке Гарри. Он поймал себя на том, что кивнул в ответ на незаданный вопрос. Да, он определенно мог представить себя целителем. Целителем для Гарри.

— —

За то время, что они провели у Хирона, наставник научил мальчиков многому, но каждый день наполнял Луи жаждой познания. Сперва они все вместе ходили на охоту, с копьями, отбрасывающими блики от утреннего солнца, и луками, туго натянутыми за спиной. Но охота не пришлась Луи по душе. Кровь на траве, предсмертный крик дичи — ему было милее лечить больных зверей, залечивать их раны, вдыхать жизнь в угасающие тельца. Вскоре он перешел к людям, осваивая промывание ран и тонкости хирургии, страшась лишь одного — причинить вред. Кентавр учил их ковать клинки, обжигать сталь, придавая ей форму смертоносного танца. Он показывал, как накладывать шины на сломанные кости, а Луи запоминал, какие травы давать против инфекции, какие растения могли утолить боль. Он познавал все свойства трав и кореньев: что использовать против головной боли или какие ягоды не есть, усвоив это на собственном горьком опыте. Хирон сказал, что ему повезло отделаться лишь слабостью и тошнотой. В те дни Гарри не отходил от него ни на шаг, ухаживая за ним, когда у него был жар. — Прошу, не покидай меня, — шептал он, — я этого не вынесу. Он не знал, что Луи слышал его слова сквозь пелену жара, но когда болезнь отступила, они не обмолвились об этом ни словом. Луи жаждал все обсудить, но молчал, боясь разрушить хрупкое равновесие. Гарри, полубог, рожденный стать героем, мог вынести боль и лишения, которые сломили бы любого смертного. Но, по-видимому, мысль о жизни без Луи была для него невыносима. Одно только это заставляло Луи дрожать, потому что он сам не мог даже представить себе жизнь без Гарри. И как могло случиться, что Гарри чувствовал тоже самое? Он никогда не думал, что Царевич мог полюбить его. И если это была не та любовь, о которой он грезил, все равно ее было достаточно. Достаточно было просто быть рядом, быть другом, даже если это ранило его сердце. Но Гарри не облегчал задачу Луи. Его поведение было загадкой, которую тот не мог разгадать. Иногда в глазах Гарри вспыхивал огонь, когда он на него смотрел. Он появлялся, когда его пальцы случайно касались его — его кожи, его волос, его лица. Но, возможно, это была всего лишь игра света, обман зрения. Луи старался отгонять эти мысли, усмиряя робкую надежду, которая начинала согревать его грудь и туманить разум. Он помнил, как Гарри отпрянул от него в тот единственный раз, когда он попытался его поцеловать. Воспоминание о его напряженном теле и испуганном взгляде останавливало его от глупых поступков. Он убеждал себя, что видел лишь отражение дружбы, что Гарри относился ко всем своим друзьям так же, как к нему. Но это было ложью. Гарри ни к кому не относился так, как к Луи. Иногда казалось, что они — один и тот же человек. Уже давно перестало быть странностью просыпаться, касаясь носами или переплетя ноги под общим одеялом. Теперь они уже привыкли видеть друг друга обнаженными. Луи научился не краснеть, не отводить взгляд и, самое главное, не таращиться. Он старался не позволять своему взгляду блуждать по телу Царевича, останавливаясь на лице, иногда, может быть, чуть дольше задерживаясь на его груди или спине. Гарри, напротив же, никогда не стеснялся. Луи чувствовал его пристальный взгляд на своей обнаженной коже, и его щеки вспыхивали жаром. Он делал вид, что не замечал, стараясь не выдать бешеное биение сердца и мурашки, бегущие по всему телу. Если Царевич так легко мог на него таращиться, значит, он ничего не чувствовал при взгляде на него. Значит, только Луи приходилось держать себя в руках. И он изо всех сил старался, но Гарри только усложнял задачу. Ночами, в их ложе в пещере, глядя в темный потолок, он жаждал чего-то большего, чем просто объятия, чего-то большего, чем просто ощущение кожи Гарри под пальцами. Но он не мог. Вместо этого он силился слушать рассказы Хирона о созвездиях и древних мифах. Они внимали сказаниям о богах и титанах, а после приносили жертвы, дабы возблагодарить небожителей. Но разум его был занят лишь одним — прикосновением губ Гарри к своим губам. Он никогда в жизни не был так растерян. Он старался не думать об этом, не позволять прикосновениям Гарри на него влиять. Он жадно учился новым навыкам, преследовал Хирона по пятам, лишь бы не оставаться наедине с Царевичем. Он не знал, сбегал ли он только из-за боязни реакции собственного тела. Он просто знал, что в последнее время в нем что-то изменилось. Это проявлялось в мурашках, пробегающих по спине, в темных тенях, что преследовали его во снах. Прошло много времени с тех пор, как ему в последний раз снились кошмары. Годы. Он не желал снова познать страх перед сном. Только не снова. Не после того, как он наконец обрел покой, засыпая рядом с Гарри. Паранойя начала проникать в его сознание, словно яд, делая его тревожным, нервным. Он боролся со сном, а когда тот все же его одолевал, просыпался в холодном поту. Когда Гарри спрашивал его об этом, он не мог найти в себе сил солгать. Бывали дни, когда Луи чудилось, что Фетида узнала о его присутствии — и именно это он и поведал Царевичу. В такие дни он молил богов, чтобы этого никогда не случилось, и оставлял дары перед статуями, что Хирон вырезал из дерева или вылепил из глины, дабы быть уверенным, что его молитвы будут услышаны. Гарри лишь обнимал его в ночи и шептал, что ему не о чем тревожиться, что здесь, с ним, он в безопасности. Но Луи не мог вынести разлуки с Гарри. И теперь он знал, что Гарри тоже не выдержит, не снова. Не после того, как они были вместе так долго, что ему казалось противоестественным оставаться одному, даже просто, чтобы облегчиться или умыться. Во дворце Гарри часто ускользал от него, уходя на тренировки или помогать своему отцу, оставляя Луи одного в их комнате или в саду. Здесь они всегда были вместе. Спали, ели, учились — все вместе. Им удавалось понимать друг друга так, как, казалось, никто другой не мог, и Луи это казалось странным, особенным. Он не понимал, почему так, пока спустя пару недель после их прибытия в пещеру Хирон не начал учить их поэзии. — Знаете ли вы каких-нибудь поэтов? — Спросил он однажды вечером. Оба мальчика покачали головами, а руки Гарри рассеянно массировали ступни Луи, время от времени касаясь его лодыжек и икр. Между ними и Хироном потрескивал огонь; Луи завороженно смотрел, как пламя, отражаясь, танцевало в глазах Царевича. Он почти забыл, что они были не одни, нежные прикосновения Гарри заставляли его чувствовать себя легким, как перышко, словно он парил в совершенно другом мире. В идеальном мире, где его любовь была бы взаимной — мире, где ему не пришлось бы мечтать о губах Царевича, потому что они никогда не покинули бы его кожи. Голубоглазый мальчик сглотнул, его руки слегка дрожали. Когда Хирон снова заговорил, щеки Луи вспыхнули от стыда. Наставник пытался чему-то их научить, а он предавался неподобающим мыслям. Мыслям о его самом дорогом друге, о человеке, который не воспринимал его так, как он сам: романтично. Он чувствовал себя жалким, неуважительным. Но он не мог сосредоточиться из-за того, что Гарри касался его кожи, мучая и дразня, сам того не осознавая. Среди этого вихря мыслей он смог уловить лишь то, что Хирон хотел поведать им об еще одном мифе, о том, что воспевали поэты тех времен. Вообще-то Луи всегда любил узнавать что-то новое. Он всегда жаждал знаний о мире вокруг и о том, как все было устроено. Но в ту ночь он мысленно вернулся к своим первым дням во дворце. Он думал о том, что дружба с Гарри — это все, чего он всегда желал. И теперь, когда мальчишество осталось позади, его любовь — предел всех грез Луи. Даже признаться в этом было мучительно, даже без необходимости высказать свои чувства вслух. Именно тогда, размышляя обо всем этом, Луи впервые осмелился назвать свои чувства к Гарри любовью. Сколько времени он потратил, маскируя ее под ненависть, под зависть, под невинную дружбу. Но он больше не мог лгать самому себе. Кожу покалывало от желания кричать об этом во всю глотку. Но он не мог. Он тряхнул головой, вспомнив мать Гарри и то, как бы она восприняла близость между ним и её сыном. Когда Луи снова услышал голос Хирона, кентавр рассказывал о песнях, сложенных безымянными поэтами. То была история о родственных душах. Луи сглотнул, взгляд его вновь устремился на наставника, а не на глаза Гарри, не на его ладони. — Поэты утверждали, что изначально люди были трех полов, а не двух, как ныне, — мужского и женского, ибо существовал еще третий пол, который соединял в себе признаки этих обоих, андрогены. Рук было четыре, ног столько же, сколько рук, и у каждого на круглой шее два лица, совершенно одинаковых, и срамных частей тоже две; у андрогинов были как мужские, так и женские, — начал Хирон. Луи непонимающе уставился на наставника, гадая, к чему был этот разговор. Но все же попытался представить, как выглядели эти первобытные люди. Наверное, за ними было забавно наблюдать. Встретившись взглядом с Гарри, он увидел в его глазах то же замешательство. Луи был рад, что не один он растерялся. Хирон смерил их взглядом, подсказывающим набраться терпения, и Луи, поджав губы, кивнул. Наставник продолжил. — Страшные в своей силе, они питали великие замыслы и посягали даже на власть богов, которые тогда задумали истребление всего рода людского, покарав их громом. — Как гигантов? — Спросил Луи, прикусив губу. Он не хотел прерывать наставника. — Простите, — прошептал он, его уши порозовели, а сам он вцепился пальцами в бедра. Хирон кивнул, лицо его оставалось невозмутимым. — Да, именно так. Очень хорошо, Луи. — В его голосе звучала едва уловимая похвала. Луи почувствовал гордость оттого, что запомнил рассказы кентавра, и облегчение, что не прервал его ради какой-нибудь глупости. — Однако боги не могли лишиться почестей и приношений от людей — это то, что мы делаем и по сей день, мальчики. — Хирон указал на алтарь в углу пещеры. Гарри и Луи кивнули, следя за его движениями. — Поэтому Зевс придумал оригинальное решение: разрезать каждого пополам в наказание за гордыню человечества. Так они стали бы слабее, а количество подношений богам удвоилось. — Как всегда, выгодно только им, — прервал его Гарри, впервые подав голос. Хирон хмыкнул, кивнув. — Несомненно, — пробормотал он, — Зевс добился того, что люди не могли более восстать, и в то же время и он, и другие боги получили больше даров. Люди стали бессильны. Луи прикусил щеку, глядя на них. — Я не уверен, что доволен таким решением, — прошептал он, шевеля пальцами ног, когда Гарри начал щекотать его ступни. — Но я не хочу, чтобы он поразил меня молнией, так что, пожалуйста, продолжай, — он откашлялся, чувствуя, как вспыхнули щеки. Он отдернул ногу, пытаясь увернуться от юрких пальцев Гарри. Луи равнодушно взглянул на него, но на его лице вот-вот должна была появиться улыбка. Гарри, похоже, веселился; Луи пнул его ногой. — Ай. — Мальчики, успокойтесь, — мягко пожурил их Хирон. — Как я уже говорил до того, как Гарри Пелид меня прервал, — он с легким укором посмотрел на Царевича, — эти разделенные люди жили в полном отчаянии, не могли есть и умирали, не желая ничего делать без своей второй половины. Они жаждали лишь воссоединения. Плакали, кричали и цеплялись друг за друга, безуспешно пытаясь слиться воедино. Луи перестал сопротивляться щекотке Гарри, все его внимание было приковано к словам Хирона. Непонятная боль сжала его грудь, сердцебиение словно бы замедлилось. То, через что прошли эти люди, казалось невыносимым. Он заметил, что его руки слегка дрожали, и вцепился в свой хитон, пытаясь это скрыть. — К счастью, Аполлон сжалился над ними и, стянув отовсюду кожу, как стягивают мешок, к одному месту, именуемому теперь животом, завязал получавшееся посреди живота отверстие — оно и носит ныне название пупка. С тех пор у каждого человека лишь один набор гениталий, и он вечно тоскует по своей второй половине. По другой половине своей души, — поведал Хирон. По всему телу Луи пробежали мурашки. Он тут же отыскал взглядом Гарри, слова застряли поперек горла. Внутри него словно что-то пробудилось. Голова пошла кругом, губы приоткрылись. Он надеялся, что его лицо ничего не выдаст. — Говорят, когда двое находят друг друга, между ними возникает невысказанное понимание. Они чувствуют себя единым целым и не знают большей радости, чем эта. Именно поэтому каждый человек обречен на поиски своей второй половины, той, что дополнит его до целого. — Он замолчал, бросив взгляд на мальчиков. — Вы, наверное, еще слишком юны для этого, но я уверен, скоро и вас коснется это чувство. — Казалось, он хотел добавить что-то еще, но передумал. — Теперь, — продолжил Хирон, откашлявшись и пригубив воды, — когда кто-то встречает свою истинную половину, их охватывает волна привязанности, близости, любви, такой силы, что они не могут вынести и мига разлуки. Они проводят вместе дни и ночи, не отходя друг от друга ни на шаг до конца дней своих. В мысли Луи ворвались воспоминания о том утре, когда он решил покинуть дворец, чтобы последовать за Гарри, ту пустоту, что сдавливала его грудь вдали от Царевича, боль в сердце и жгучее желание прикоснуться к его коже. Он сглотнул, отведя взгляд к угасающему костру. Слова Хирона звучали теперь словно издалека. — Всю жизнь они живут вместе, как единое целое. И когда смерть придет за ними, они умрут вместе. Даже в царстве теней они останутся неразделимы, как не были разделимы на земле. . Много позже, когда костер угас, оставив лишь бледный пепел, мальчики лежали рядом, соприкасаясь плечами. Луи глядел на узор созвездий и спрашивал себя, зачем кентавр рассказал им об этом мифе. Знал ли он что-то, чего не знал он сам? Догадывался ли о его чувствах к Гарри? Луи сглотнул, надеясь, что нет. Слегка вздрогнув, он своим острым и костлявым локтем неловко ткнулся в бок Царевича. Гарри шевельнулся, обнял его за плечи, будто пытаясь согреть. Он проснулся. — Гарри? — Прошептал Луи, у него пересохло во рту, и он прижался носом к теплой коже друга. — М-м-м? — Сонно промычал Гарри, его пальцы легонько поглаживали руку младшего. Грудь мерно поднималась и опускалась под щекой Луи. Прошло несколько секунд, Луи пытался разглядеть его лицо в темноте пещеры. Он попытался вздохнуть, но не смог. Как сказать Гарри то, что переполняло его мысли? Прошла еще пара секунд, и Луи прислушался к успокаивающему биению сердца Царевича у себя под щекой. Он не смог. — Ничего, — едва слышно прошептал он. Я думаю, что ты — половина моей души, как говорят поэты.

— —

Словно ветер, с горы на дубы налетающий, Эрос души потряс нам…

— Сапфо

Как-то утром, проснувшись, Луи не застал в пещере Хирона, а Гарри все еще спал рядом. Он не удивился. Их наставник, бывало, просыпался раньше их — подоить коз или набрать плодов к завтраку. В тишине раннего утра Луи поймал себя на том, что залюбовался Царевичем, стараясь не замечать, как рука Гарри, покоившаяся на его животе, посылала дрожь по коже. В последние дни они словно все время нуждались в прикосновениях. Руки, ноги, бока — неважно, лишь бы касаться друг друга. Царевичу, казалось, это доставляло удовольствие, а Луи и не смел жаловаться. Как вообще можно жаловаться на близость Гарри? Хотя иногда ему казалось, что он этим нагло пользовался. Он размышлял об этом, прикусив щеку, и смотрел на спящего юношу. Непослушные локоны разметались по подушке, лицо расслаблено, из приоткрытых губ доносилось тихое похрапывание. Это должно было раздражать Луи, но не раздражало. Не когда это делал Гарри. Он пытался осмыслить, что это могло значить, но пальцы уже зудели от желания коснуться кожи Царевича. Он передумал, сглотнул и убрал руку Царевича со своего живота. Стараясь не разбудить Гарри, Луи осторожно поднялся и вышел из пещеры, чтобы дать ему отдохнуть, решив подождать Хирона на полянке. И еще — он боялся совершить какую-нибудь глупость, например, поцеловать губы спящего мальчика. Вздохнув, он уселся на землю и уставился на угли от вчерашнего костра, белые и холодные. Луи вяло ворошил их палкой, вслушиваясь в окружавший его лес. В подлеске клекотала куропатка, где-то стенала горлица. Он улыбнулся тому, что наконец-то научился разделять зверье не только по виду, но и по их голосам. Прошелестела сухая трава — то ли от ветра, то ли от неосторожной лапы животного. Он ждал, что кто-то покажется, но ничего не происходило. Сейчас принесу хвороста и снова разожгу костер, подумал он. Только он начал подниматься, как почувствовал странное покалывание на коже. Сначала смолкла куропатка, за ней — горлица. Замерли листья, утих ветерок, в лесу больше не было слышно животных. Тишина стала похожа на затаенное дыхание. На кролика, съежившегося под тенью орла. Удары сердца Луи ощущал всей кожей. Иногда — он напомнил себе, что нужно успокоиться — Хирон, бывало, не чурался мелкого волшебства, божественного трюкачества — согревал воду или успокаивал животных. — Хирон? — Позвал его он. Голос его чуть дрогнул. — Хирон? — Хирона тут нет. — Луи обернулся. Он никогда прежде ее не видел, но узнал безошибочно. На краю поляны стояла Фетида, ее белая как кость кожа и черные волосы горели, будто прочерки молнии. Платье туго обхватывало ее тело, переливалось как рыбья чешуя. Дыхание умерло у Луи в горле. Он не знал, что сказать. — Тебя не должно было здесь быть, — сказала она. Зубы острые, глаза нечеловеческие — целиком черные, с золотистыми крапинками. Ты не должна была узнать, подумал Луи. Хотелось, чтобы у него появилась смелость заговорить. Но слова не шли, как бы он ни старался, рот приоткрылся против его воли, глаза распахнулись от страха. Она сделала шаг, и под ее ногами трава словно бы увяла. Она была морской нимфой, земным творениям она не нравилась. Она не нравилась и Луи. — Я… — Слова застряли в горле. — Прости, — выдавил он, голос казался ему сухим листом, трепыхавшимся в гортани. Это было совсем не то, что он хотел сказать. — Именно поэтому я и хотела с тобой поговорить, — сказала она — как острые камни проскребли по дну корабля, и Луи вздрогнул, словно бы от удара. Она знала, что Гарри пытался уберечь его от встречи с ней. Луи сглотнул, она точно сюда не для разговора пожаловала. — Я предупреждаю тебя, Менетид. — Чернота ее глаз будто бы пролилась в него, подкатила к горлу, сдавила его. Решись он закричать — не сумел бы. Она надвигалась, ступить назад было некуда, и Луи ждал неминуемой гибели. Он долго гадал, какой смертью она его одарит. Но такой развязки он не предвидел: чтобы она сама замарала свои руки кровью смертного. Неужели он так недооценил ее ненависть? Луи застыл, не отводя глаз от бледного, изможденного лика нимфы. Ждал чего угодно: что она схватит его и утопит в реке, куда они с Гарри ходили каждый день. И от этой мысли из груди вырвался стон, эхом прокатившейся по тишине поляны. Жаль, что я так тебя и не поцеловал, пронеслось у Луи в голове. За спиной у него что-то зашелестело, и в тишине прозвучал громкий голос Хирона: — Приветствую тебя, Фетида. — Тепло вновь хлынуло ему под кожу, дыхание вдруг вернулось. Он чуть было не кинулся к наставнику. Но ее немигающий взгляд пригвоздил его к земле. Было ясно, что Луи по-прежнему был в ее власти. — Ты пугаешь мальчика, — произнес Хирон, крепко сжимая копье. — Ему тут не место, — ответила она. Затем, словно по волшебству, губы стали красным, как свежепролитая кровь, а зубы, лицо, глаза вновь обрели человеческие черты. Луи задохнулся от внезапной метаморфозы. Какая из этих двух личин настоящая? Знал ли Гарри о другой, самой ужасающей ее сущности? Хирон похлопал его по плечу, заставив вздрогнуть. — Луи, — произнес он, словно укоряя ее за упоминание имени его отца. — Иди обратно в пещеру. Я с тобой потом поговорю. — Луи отшатнулся, ноги его не держали, не отрывая взгляда от кентавра. Его сердце сковал страх: вдруг, обернувшись, он обнаружит, что все это было лишь сном. Он испугался, что уже давно был мертв. Собрав остатки воли, не сводя глаз с полянки, он повиновался. Ноги дрожали, не слушались, пока он брел к темному зеву пещеры. Лишь тогда Луи ощутил влагу на щеках, заметил свое рваное дыхание. Неужели он все это время плакал? — Ты слишком долго прожил среди смертных, кентавр, — услышал он, перед тем как полог из шкур, закрывавший вход, опустился, отрезая от мира. Голоса стали приглушенными, чужими. Холод хрустальной пещеры моментально высушил его слезы, легкие горели, жадно хватая воздух. Колени подкосились, и Луи бессильно привалился к ледяной стене, болезненно ударившись о камень. Во рту было солоно, подступила тошнота, живот скрутило в тугой узел. — Гарри, — прошептал он, голос дрогнул и сломался. Шелест простыней — и вот, Царевич, уже был рядом. — Что с тобой? — В голосе паника, руки летали по лицу, волосам, шее, рукам. Было понятно, что Гарри только проснулся. Сердце колотилось где-то в горле, руки, касающиеся кожи Луи, дрожали. — Твоя мать здесь, — прошептал Луи. Сквозь пелену слез он увидел, как напряглись мышцы под кожей Гарри. Руки Царевича замерли на его мокрых щеках, их взгляды встретились. — Что она с тобой сделала? — Прошептал он, челюсть напряглась, стиснув зубы. Взгляд скользил по юному телу, выискивая невидимые раны. Луи покачал головой, кадык дернулся, когда он попытался сдержать слезы. Он решил умолчать о том, что она хотела сделать. И сделала бы, не приди Хирон вовремя. Но Гарри, казалось, и так знал, ибо опустился перед ним на колени. — Надо было тебя послушаться, — проговорил он слабым голосом, и взгляд его, обычно мягкий, сейчас был жесток, как сталь. — Я пойду к ней. Она не смеет так обращаться с моим мальчиком. Сердце Луи взлетело к самому горлу, и дыхание перехватило. Мой мальчик. Не мой спутник, не мой друг, не товарищ по играм. Но — мой мальчик. Гарри выбрал именно это слово из всех, что были в его распоряжении. Луи моргнул, и в ушах у него вдруг зазвенело, когда он взглянул на Царевича. Луи видел, что он что-то говорил, его губы беззвучно двигались, но он не различал слов. В мозгу словно вспыхнуло пламя, и все чувства обострились, а мир вокруг померк. Он, сам того не заметив, прервал Гарри, и тотчас же ощутил на себе взгляд Царевича. — Пожалуйста, — прошептал он. Не покидай меня, хотел добавить он, но слова застряли в горле, терзая душу. Голос его был тих и слаб, а руки Гарри крепко держали его лицо, не давая отвернуться. Во рту было так сухо, словно он хлебнул морской воды. Тошнота безжалостно сдавила желудок, и он стиснул зубы. И вместо пустых расспросов, Гарри просто обнял его, прижал к себе, словно он ничего не весил. — Лулуди, — прошептал он, и его теплое дыхание защекотало кожу Луи. Гарри казался встревоженным, встревоженным до смерти. Объятия Царевича были так крепки, что Луи едва мог дышать, но ему было все равно. Он старался не закрывать глаза, боясь того, что увидит, если осмелится их закрыть. Но веки отяжелели, а глаза горели от усталости… И с его губ сорвался всхлип. Он даже не заметил, как его горячие слезы начали капать на Гарри. Он старался изо всех сил подавить рыдания, уткнувшись носом в грудь Царевича, а дрожащие руки судорожно цеплялись за его хитон. Он не хотел снова плакать, только не перед Гарри. Не хотел казаться слабым в глазах того, кого любил больше жизни. Он чувствовал себя глупым, испуганным, беззащитным. Но все его усилия были тщетны — он никак не мог забыть черные глаза Фетиды, что приковали его к месту, и душили саму душу. Он задрожал, вспомнив ее ледяное дыхание на своей коже, костлявую руку, что потянулась к нему. Он почти почувствовал, как его царапнули ее длинные ногти, норовя выколоть глаза, перерезать горло, вонзить клинок в грудь. Кровь в ушах билась набатом. Сердце бешено колотилось о грудную клетку, руки мелко подрагивали. Ступни, ноги и руки начало покалывать, словно под кожей ползали полчища муравьев. Он не мог пошевелиться, тело было словно каменное изваяние. Нет, не просто изваяние, огромная глыба, что давила на Гарри всей своей тяжестью, впечатывая его в землю. Ему стало тяжело дышать. Словно он только что пробежал без остановки от Фтии до самого края земли и обратно. И тут пришло осознание — не объятия Гарри лишили его воздуха. Это его собственное тело, его плоть — предатель, заперший его в этой ловушке. Ему хотелось закричать, но ничего не выходило. Он даже не был уверен, что сумел разомкнуть губы, что хоть какой-то звук вырвался в этот мир. Гарри что-то говорил, его глаза горели лихорадочным огнем. Кажется, он взял лицо Луи в ладони, но младший даже не заметил этого. В ушах звенело, мир померк, дыхание стало рваным, зрение исказилось, словно он смотрел на лицо Гарри через толщу воды, пытаясь уловить знакомые черты, но видя лишь размытый образ. Единственное, что пробивалось сквозь этот туман, это тепло тела Царевича, крепко прижимающего его запястья к своей груди, баюкающего его, словно дитя. Ему хотелось услышать, что говорил ему Гарри. Чтобы мир перестал вращаться, а боль в груди утихла. Ему удалось выдавить из себя первые буквы имени Царевича, но слова комом застряли в горле. Он чувствовал себя пойманным в ловушку, а слезы текли непрерывным потоком, обжигая шею, затекая в уши. Он хотел смахнуть их, но не мог поднять руки, как ни старался. Словно они вдруг стали чужими. Затем одна из рук Гарри пропала с его запястий. Луи судорожно вздохнул, и пальцы Царевича снова пришли в движение, на этот раз с какой-то новой целью. Голова Луи словно налилась свинцом, стук сердца гулко отдавался в ушах. Он вновь попытался пошевелиться, чувствуя, как еще одна слеза скатывалась к подбородку, но ее остановило ласковое прикосновение Гарри, скользнувшей вниз и обхватившей основание шеи. Луи вновь закрыл глаза, крепко сжимая руки в кулаки, пальцы подергивались от напряжения. Гарри просто продолжил гладить его, пальцы скользнули под ткань его хитона, очерчивая лопатки и спину. Это было приятно, будто прикосновения старшего могли растопить его кожу, освободить из темницы, в которую обратилось его тело. Луи потерял счет времени. Он не знал, сколько прошло часов, лет, прежде чем его дыхание стало менее прерывистым, а в ушах перестало звенеть. Но это произошло. Как и жар, покинувший его лицо, а пальцы перестали быть похожими на ледышки. На секунду он перестал дышать. Затем пелена рассеялась, и перед ним вновь возник Гарри. Всхлип, вырвавшийся из его горла, отличался от других. Гарри тоже это заметил. Луи чувствовал себя словно потерянным в лабиринте ребенком. — Чт… — прошептал он, всхлипывая на полуслове, — что случи… Гарри провел пальцем по его губам, словно хотел попросить его замолчать, и его кожа намокла от слюны младшего. Но он, казалось, не замечал. — Дыши, Лу, — прошептал он, задыхаясь. И его голос прозвучал также влажно, как и глаза, полные слез. Луи моргнул, глядя на него снизу вверх, приоткрыв губы, прижатые к пальцу Царевича. Ресницы слиплись от слез, лицо покрылось багровыми пятнами, а волосы растрепались. Он вздрогнул от прикосновений руки Гарри, что все еще гладила его по голове и спине. Постепенно он почувствовал, как ныли руки. Он отвел взгляд от лица Царевича и опустил его на грудь Гарри. Его маленькие ручки побелели, дрожа от силы, с какой он сжимал хитон Царевича. — Прости, — едва слышно выдохнул Луи, прежде чем осторожно разжать подрагивающие пальцы. Он не понимал, что произошло. В последний раз подобное случилось с ним, когда он убил того мальчика. При мысли о нем живот снова болезненно скрутило, а губы задрожали, и из горла вырвался сдавленный звук. — Эй, нет, — прошептал Гарри, пальцы его запутались в волосах Луи. — Посмотри на меня. — Луи повиновался. В глазах Гарри плескалось сострадание, а прикосновения успокаивали. — Дыши со мной, — снова прошептал он, прежде чем коснуться губами лба Луи и прижать его к своей груди. От этого жеста по коже Луи побежали мурашки. Они были так близко, что Луи почти чувствовал биение сердца Гарри на своей коже, его руки обвивали шею Царевича. Он боялся пошевелиться, хотя колени уже начали ныть от долгого сидения в таком положении; но он не хотел рисковать, отпуская Гарри. — Спасибо, — сумел прошептать он, язык прилип к сухому нёбу, из-за чего слова давались ему с большим трудом. Сидя рядом, Луи чувствовал, как грудь Гарри прижималась к его груди, как их легкие расширялись в унисон. Это казалось чем-то глубоко интимным, это помогало ему дышать. Они никогда прежде не были так близки, касаясь друг друга всеми возможными способами. В этот миг, соприкоснувшись кожей, Луи почувствовал, что их души наконец-то воссоединились. Как в начале времен. Как будто так и должно было быть. От этого ощущения его сердце бешено заколотилось в груди, и он не смел отвести глаз от Царевича. Внезапно все это стало ему невыносимо. Он почувствовал, как к лицу прилила кровь, жарким пламенем опаляя щеки. Когда Луи облизал потрескавшиеся губы, Гарри проследил за этим движением, как зачарованный. Дыхание Луи участилось, но он постарался сдержать свои эмоции, насколько это было возможно. Но сердце билось так яростно, что он испугался, что Гарри почувствует его трепет в том месте, где почти соприкасались их груди. Кожу на губах начало покалывать, как только теплый воздух коснулся его губ, глаза наполнились влагой, а слова застряли в горле. Каким-то образом Гарри удалось придвинуться к нему еще ближе. Луи не знал, как себя вести, что делать, и просто замер Но не успел Гарри преодолеть мучительное расстояние между ними, в пещеру вошел Хирон. Их взгляды встретились, и Луи отвернулся, чувствуя, как губы Царевича мазнули по его щеке, как холодный кончик носа ткнулся в его разгоряченную кожу. Смутившись и не желая встречаться взглядом ни с ним, ни с кентавром, он прижался щекой к плечу Гарри, уставившись невидящим взглядом на стену пещеры. Сердце грохотало в груди, норовя выскочить наружу. Он плотно сжал губы, пытаясь унять дрожь. Время шло, и никто не смел даже вздохнуть. — У вас все в порядке? — Голос Хирона первым рассек тишину. Луи не знал, сколько прошло времени прошло, прежде чем он смог услышать хоть что-то. Сердце все рвалось из груди, кадык метался вверх и вниз, пока он собирал остатки мужества, чтобы взглянуть на наставника, чтобы произнести хоть слово. Но Гарри его опередил: — Я… Э-э, да, — он кашлянул, голос его был хриплым. — С Луи, — он запнулся на мгновение, вероятно, чтобы взглянуть на него, — сейчас все хорошо. — Голос его с каждой секундой становился все мягче. Он словно… сомневался. Луи прикусил губу, прежде чем кивнуть и медленно оторвать голову от плеча Гарри. — Да, — выдохнул он, и его покрасневшие от слез глаза тут же встретились с глазами Хирона. Он даже не заметил, как кентавр подошел ближе. Луи боялся даже взглянуть на Гарри, страшась увидеть на его лице сожаление, или, что еще хуже, жалость. Но Луи не смог устоять. Он сглотнул и все же украдкой посмотрел на Царевича, позволяя наставнику рассказать о том, что произошло после его ухода. Голос Хирона казался далеким неразличимым. Гарри даже не смотрел на Луи, его челюсть была напряжена, на шее билась жилка. Губы Луи задрожали. Мысль о том, что Царевич мог сердиться на него, была невыносима. Он даже не понимал почему. От того, что они чуть не поцеловались, или потому что… они так и не поцеловались. От одной мысли об этом у него закружилась голова. Луи прикусил щеку до крови, и повернулся к старшему мальчику. И то, что он увидел, заставило его замереть. Обычно бледные щеки Гарри теперь пылали румянцем, а глаза были широко раскрыты. Незнающий мог бы подумать, что он был увлечен беседой с Хироном. Но Луи знал — это не так. Гарри нервничал, его взгляд метался по пещере, избегая взгляда кентавра. Луи понял — он намеренно избегал смотреть ему в глаза. Он был… смущен? Нет, точно не сердит. Его руки все еще покоились на спине Луи, заставляя кожу покалывать от желания. Еще, еще, еще. Что могло произойти, не прерви их Хирон? Позволил бы он Царевичу коснуться его губ? Ответ был ясен. Да, конечно, да. — Луи? Мальчик повернул голову так быстро, что испугался, как бы не сломать себе шею. — Э-э… — Луи кашлянул, очищая пересохшее горло. — Да? — Вымолвил он, щеки тронул нежный румянец под изучающим взглядом Хирона. Кентавр вздохнул, но сердитым он не выглядел. — Я предложил тебе прогуляться, подышать свежим воздухом, — сказал он. — Одному. При других обстоятельствах Луи ни за что бы не согласился. Ему нечего было скрывать от Гарри, но он впервые почувствовал острую необходимость уйти, пусть и ненадолго. Нужно было отдышаться, подумать. И лишь эта мысль заставила его кивнуть в ответ на предложение Хирона, ощущая, как пальцы Царевича медленно покидали его кожу. Луи почувствовал леденящий холод. Он старался не думать о выражении лица Гарри, который остался лежать на полу пещеры. Он выглядел таким же потерянным, каким чувствовал себя Луи.

— —

Пришла весна, и вместе с ней они стали старше. Луи исполнилось шестнадцать, Гарри — семнадцать. Несмотря на это, годы не принесли им зрелости. Они по-прежнему бежали от ответственности и от правды, слишком юные, чтобы признаться друг другу в том, что зрело в их сердцах. Молчали они и о том, что произошло в пещере. Луи не мог отрицать, что его это ранило, но он все понимал. У них были заботы поважнее любовных игр, знания, которые они могли почерпнуть у Хирона. Время с наставником утекало сквозь пальцы, и его нельзя было тратить на сердечные терзания. Они были заняты, и этого должно было быть достаточно. Ему, этого было достаточно, — так, по крайней мере, продолжал убеждать себя Луи. Зимний лед простоял дольше обычного, и они провели долгие месяцы в пещере кентавра. Луи жадно впитывал мудрость Хирона, но с нетерпением ждал, когда сможет вновь ощутить на коже ласковое прикосновение весеннего солнца. И возможности остаться с Гарри наедине, несмотря на повисшую между ними завесу недосказанности. Вскоре они сбросили хитоны, легкий ветерок покалывал кожу. За всю зиму Луи ни разу не разделся, было так холодно, что они снимали с себя шкуры и накидки, только чтобы быстро ополоснуться в углублении в скале, служившим им купальней. Луи льстил себе, что причина тому — лишь холод. Но знал, что была и другая, глубоко запрятанная причина, по крайней мере, для него самого. Оставалось лишь гадать, чувствовал ли Гарри то же самое. Он прикусил губу и пристально смотрел на него. Царевич потянулся, разминая одеревеневшие от долгого сидения в пещере руки и ноги. Много времени прошло с его последней серьезной тренировки, но таланта он своего не утратил. Луи не знал об этом, но точно знал, как ликовали его мышцы, радуясь, что он снова мог пользоваться ими в полную силу. Все утро они плавали и гоняли по лесу дичь, счастливые от того, что могли снова бегать и чувствовать мягкую траву под ногами. Луи смотрел на него, на то, как он двигался, на то, как солнце играло на его коже. Каждый взгляд на старшего мальчика отдавался болью в груди и неясным трепетанием в животе. Желанием. Он не мог выбросить из головы тот миг, когда Хирон прервал их почти свершившийся поцелуй. Он преследовал его, словно злой дух, терзая его сны видениями того, что могло бы быть. Он просыпался с пересохшим горлом и странной тяжестью в животе. Сглотнув, Луи отвел взгляд и устремил его к реке. Нужно было прекратить об этом думать. Он заметил свое отражение в реке: лицо и шея пылали. Он сглотнул, и выплывшая на поверхность рыба, исказила его облик. Зеркал на горе Пелион не было — одна зыбкая речная гладь, так что себя Луи мерить мог по переменам в Гарри. Поджав губы, Луи задумался, изменился ли он сам. И было ли это изменение во внешности хорошим или… плохим. Покачав головой, голубоглазый мальчик повернулся обратно к Гарри. Под тонкой кожей Царевича играли мышцы. Он двигался легко и плавно, изгибаясь и поворачиваясь так близко, что Луи из всех сил старался не думать о наготе Гарри. Об их общей наготе. Все в порядке. Для них это было в порядке вещей. Или, по крайней мере, должно было быть. Луи поглубже вздохнул, пытаясь сосредоточиться на лице Гарри. Его черты стали острее, а линия подбородка — такой четкой, что казалось, прикоснись к ней, — и порежешься. Он перевел взгляд на губы Царевича. Мягкие, розовые, словно лепестки роз. Луи поспешно отвел взгляд, прежде чем его успело опалить воспоминание о том украденном поцелуе. Но было слишком поздно. Луи кашлянул, и его взгляд невольно задержался на груди Гарри. Его плечи стали шире. — Ты повзрослел, — вырвалось у него. Молчание становилось невыносимым. Гарри замер и с любопытством повернулся к нему. — Да? — Прошептал он, бесстыдно оглядывая обнаженную фигуру мальчика. — Да. — Кивнул Луи, и во рту вдруг пересохло. Он помедлил, словно собираясь с духом, прежде чем с его губ сорвался вопрос: — А я? Вместо ответа Гарри произнес лишь: — Подойди-ка, — голос его был властным, как у царя, и в то же время мягким. Луи почувствовал, что ему стало труднее дышать. Он поднялся на дрожащие ноги, набросил хитон, и медленно подошел к нему. Все это время Гарри не сводил с него взгляда, не делая ни малейшего движения, чтобы прикрыть свою наготу. Луи же старался не отрывать взгляда от его лица. А затем: — Да, — сказал Гарри, его голос звучал грубее, чем секунду назад. Его руки беспокойно подрагивали по бокам, словно он хотел протянуть руку и коснуться тела перед ним. Луи сглотнул и медленно кивнул. По какой-то причине в его душе поселился страх. — Как? — Неуверенно прошептал он. Ему хотелось знать. — С-сильно? — У тебя лицо изменилось, — произнес Гарри, словно откуда-то издалека. Он молчал, разглядывал. Луи задрожал. — Где? Гарри нерешительно коснулся челюсти Луи, провел по ней пальцами. — Вот здесь. У тебя лицо стало шире, подбородок заострился, — сказал он. Луи вскинул руку, чтобы самому нащупать разницу, но для него все осталось прежним — и кости, и кожа. Рука Гарри вновь ожила, очерчивая изгиб его губ, линию скул. — Ты прекрасен, — прошептал он так тихо, что Луи едва различил слова. У него перехватило дыхание, он не знал, хотел ли Гарри произнести это вслух. Секунды тянулись, но ни один не произнес ни слова. И вот, когда Луи решил, что Гарри закончил, Царевич взял его руку в свою и прижал к ключице. — Здесь ты острее, — Он обвел косточки сначала пальцами Луи, а затем своими. Кожа Луи покрылась мурашками, тело пронзила мелкая дрожь. Время текло, и взгляд Царевича был прикован к этой полоске кожи, пальцы скользили по впадинкам, образованным костями. Затем взгляд метнулся к глазам Луи, и Гарри откашлялся немедленно отпустив его. — И здесь. — Он легонько дотронулся пальцем до нежной выпуклости, которая проступала теперь у Луи из горла. Луи сглотнул, и от этого движения его палец скользнул вниз. Он облизал губы. Он заметил, как дернулся кадык Гарри, теперь его щеки покрывала легкая щетина. — И здесь ты тоже стал шире, — сказал Гарри, и в его голосе прозвучала легкая дрожь, заставшая Луи врасплох. Он судорожно втянул воздух, когда палец Гарри нежно коснулся изгиба его бедра, и мокрая ткань хитона прилипла к его коже. Луи задыхался, сердце бешено билось в груди. Невероятно, как Царевич смог заметить такую малость, такое едва уловимое отличие. Гарри знал его лучше, чем он сам. — А-а еще где? — Слова встали поперек горла, едва не задушив его, когда пальцы Гарри двинулись ниже. Он указал на едва заметную дорожку светлых волос, тянувшихся по животу, вниз к паху. Ее не было видно сквозь ткань хитона. Но Гарри знал. Он смотрел на него. Луи объяло безумие. Гарри остановился, и Луи обдало жаром. — Ладно, хватит, — сказал он куда резче, чем намеревался. Он отступил на шаг, и руки Царевича так и остались висеть в воздухе. Луи уже тосковал по их теплу, сожалея о своей вспышке. Но паранойя уже взяла над ним верх, и он быстро оглядел поляну, желая убедиться, что они по-прежнему были наедине. Лишь убедившись, что они одни, он позволил себе выдохнуть. — В следующий раз ты мне покажешь, — нарушил тишину Гарри, продолжив заниматься. — Я тоже хочу знать, как я изменился. Луи кивнул, не доверяя собственному голосу, и вновь посмотрел на него. Гарри дерзко улыбнулся ему и направился к реке, чтобы, вероятно, снова окунуться. Он знал, что делает. Луи снова уселся на траву, ловя ртом воздух. Он смотрел, как ветерок шевелил его волосы, смотрел, как лучи солнца падали на его золотистую кожу. Он повалился на спину, чтобы солнце тоже падало и на него, не решаясь снова снять хитон. Вскоре Царевич вышел из воды и уселся рядом с ним. Они молча глядели на траву, на деревья, на растущие бугорки свежих почек. — Думаю, тебе понравится. То, как ты теперь выглядишь. Мне — да, — прошептал он. — И, кстати… Моя одежда тебе к лицу. Я уже несколько месяцев хотел это сказать. Луи снова обдало жаром, пальцы судорожно сжали ткань хитона, взгляд упал на бордовую ткань. Он отчаянно хотел что-то сказать, но не смог произнести ни слова. Больше они об этом не заговаривали. Гарри начал о чем-то рассказывать, наверное, о новой технике боя, которой он научился. Голубоглазый мальчик сжал бедра. Он не мог сосредоточиться на его словах.

— —

Осень вернулась в мгновение ока, со своей пасмурной погодой и багрянцем листвы, которые пробудили в Луи смутное подобие жизни. Свежий горный воздух окрасил его щеки розовым, влажность завивала его волосы аккуратными локонами у лица, а легкий ветерок прижимал ткань его хитона к телу, очерчивая каждый изгиб. И многое, слишком многое терзало его душу. Мысли о Гарри, его прикосновениях, улыбках, шепоте. Он не мог больше выносить этой муки — невозможности открыто выражать свои чувства, невозможности любить и быть любимым в ответ. И он начал отдаляться, находя предлоги, чтобы уйти хотя бы на пару часов. Но для него было несвойственно проводить время в одиночестве. Если не Гарри, то всегда рядом был Хирон, терпеливо учивший его зашивать раны, готовить мази. Но у Луи неплохо получалось, и он был достаточно уверен в себе, чтобы практиковаться без надзора. Его опыт в приготовлении зелий и попытках лечить раненых животных, сослужил ему добрую службу. Поэтому сейчас он оказался здесь один. Он прикрывался желанием потренироваться в одиночестве, и никто его не беспокоил. Он начал сбегать из пещеры, рано утром, когда Гарри еще спал, или после обеда, когда Царевич упражнялся с копьем. Иногда он брал с собой флейту, но играл редко. Вместо этого он прижимался к какому-нибудь дереву и вдыхал острый аромат кипарисов, который волнами катился с горных вершин. Не поймите его неправильно. Время, проведенное с Царевичем, все еще оставалось его величайшей усладой, но иногда душа требовала тишины и покоя. Ему нужно было подышать воздухом, не пропитанным запахом Гарри, бежать от мальчика всякий раз, когда мысли переполняли его разум — как и сейчас. Вскоре гонцы Пелея принесут от него дары к самому важному дню рождения Гарри. Восемнадцатый год был последним годом их детства, их отцы провозгласят их взрослыми мужами, и они будут носить не только хитоны, но и хламиды или гиматии. По крайней мере, такова судьба Гарри. На счет своей Луи был не уверен. Он перестал измельчать травы, что предназначались для целебной мази. Его взгляд остановился на шершавом стволе перед ним, заскользил по сплетениям на коре, а сердце терзали мысли. Гарри подыщут жену, в этом он не сомневался. От одной лишь мысли о том, что он увидит Царевича с женщиной, у него внутри все сжалось, а ко рту подступила желчь. Он знал, что не вынесет этого зрелища — прикосновения рук Гарри к телу, которое не было бы его собственным. Пальцы Луи легонько коснулись живота, где даже спустя месяцы все еще ощущались касания Царевича, заставляя его кожу гореть. Если Гарри когда-нибудь решит жениться, ему, конечно, придется его покинуть и, возможно, никогда больше не увидеть. Сглотнув, Луи подумал, что смерть была бы предпочтительнее такого горя. Он снова вспомнил подслушанные обрывки разговоров между мальчишками, рассказы о грудях, бедрах, совокуплениях. Их голоса звенели от возбуждения, совершенно не стесняясь тех, кого обсуждали. Он никогда их не слушал, отводил взгляд к дверям рабской трапезной. И его снова накрывало желание пожалеть их, может быть, даже подружиться. Но это было невозможно. Не из-за того, что его трясло от зависти каждый раз, когда он смотрел на них; не из-за безумного желания повырывать у них волосы, если они хотя бы мельком посмотрят в сторону Гарри. Он этим не гордился, но все же никогда не претворял их в жизнь. Конечно, Гарри все равно их не замечал. По крайней мере, пока они были рядом. Луи затаил дыхание, представив тайные встречи Царевича с одной из рабынь, возможно, даже в их общей комнате. В памяти всплыл обрывок разговора Гарри и какой-то девушки. Луи резко тряхнул головой, его тело содрогнулась при одной только мысли. Когда он вздрогнул, кора дерева царапнула его спину. Дыхание стало рваным. Чаша выскользнула из дрожащих ладоней. Луи прижал ладони к глазам, заставляя звезды заплясать перед глазами, и глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Он знал, что стоило ему лишь представить то, о чем болтали мальчики, его разум ловко изворачивался, и на смену чужим желаниям приходили свои. Очертания прямого, возможно, слишком большого носа; мускулы, играющие под кожей. Он видел сильные руки и широкую спину, волосы, блестящие в отблесках очага, ладони, которые никак нельзя было назвать маленькими и изящными. Он видел Гарри. Как бы ни старался думать о чем-то, о ком-то другом. Это всегда был только он. Именно в такие моменты он был готов поклясться, что почти ощущал тяжесть взгляда Гарри в своем теле, тепло его дыхания на своем лице, его губы. И если бы он постарался, то смог бы уловить его мускусный и дурманящий аромат, витающий в воздухе, возможно, уже впитавшийся в его хитон и волосы. Иногда, медленно, словно бы пытаясь ускользнуть от собственного же внимания, Луи клал руку себе между ног. Ему было стыдно делать то, что он делал, и еще больший стыд охватывал его из-за мыслей, которые этому сопутствовали. Но будет куда хуже, если эти мысли придется переживать в стенах из розового кварца, рядом с Гарри. А что же видел Царевич, погружаясь в эти мысли? Думал ли Гарри, когда указывал на его широкие бедра, о женских? Был ли он в тот момент лишь подобием, самым близким, что было под рукой? Было ли его тело просто… достаточно красивым? Тошнота подкатила к горлу, сжала желудок, оставила привкус горечи во рту. Он откинул голову на ствол, глядя на оранжевые листья, и в горле жгло от сдерживаемой бури чувств. Глаза щипали непролитые слезы. Он чувствовал себя таким же, как эти листья: хрупким, готовым сорваться от малейшего дуновения. Но его трепал не ветер, а скорее невидимая сила чувств, дающая ему надежду день за днем. Он закрыл глаза, судорожно вдохнул. Он ушел, чтобы забыться, и должен был это сделать. Еще один глубокий вдох, и он попытался отогнать все мысли о девушках, браке и собственной ничтожности. Царевич не стал бы думать о нем так низко, не назовет его красивым и не прикоснется к нему лишь из простой нужды в ласке. Ему надо перестать терзаться и просто ждать знака, чего-то, что откроет ему завесу тайны: что его чувства взаимны, и что Гарри не просто был с ним дружелюбным. И с этими словами он поднялся на дрожащие ноги, готовый вернуться прежде, чем Царевич заметит его отсутствие. . Когда он возвращался в пещеру, пальцы, сжимавшие глиняную чашу, все еще подрагивали. Он пытался успокоиться, прислушиваясь к звукам леса: хрусту сухих листьев под ногами, едва различимому щебету птиц вдалеке. Было тихо. Луи замер на месте — тишина эта была неестественной, зловещей. Казалось, даже ветер перестал дуть, а река остановила свой бег. Он напряг слух, пытаясь понять, не показалось ли ему это, не обманывал ли его страх. Но нет, он слышал лишь свое собственное дыхание. В памяти всплыл день, когда на Пелионе появилась мать Гарри, и его губы задрожали. Воздух вдруг перестал поступать в легкие, глаза лихорадочно шарили в сумраке между деревьями, ища что-то, кого-то. По чьими-то ногами хрустнула листва, и сердце Луи замерло в груди. Он обернулся, готовый встретиться с безжизненными глазами Фетиды. Готовый к тому, что на этот раз ему не удастся спастись. Но перед ним были лишь листья, ветки, да камни. Он попытался сглотнуть, но во рту резко пересохло. И затем, где-то за спиной, раздался треск сломанной ветки, и чаша выскользнула из его рук, расплескав содержимое по увядшей лесной подстилке. Луи хотел бежать, но липкий страх удерживал его ноги на месте. Он попытался успокоить дыхание, застав на месте, надеясь, что если постарается, то сможет стать невидимым. Краем глаза он заметил движение, скользящую тень, и воздух застрял в горле, не давая вздохнуть. — Вот ты где… Луи закричал, прикрыв рот руками и широко раскрыв глаза. От резкого поворота головы, у него заболела шея, но он не обратил на это внимания. Сперва он увидел лишь высокий силуэт. А потом… Кудри, золотистая кожа и зеленые глаза. Это был Гарри. Только Гарри. Луи убрал руки от лица, глядя на растерянного старшего мальчика. — Э-э-э… — Неуверенно протянул Гарри. — Ты в порядке… — Почему тебе всегда надо так ко мне подкрадываться? — Выпалил Луи, прежде чем Гарри успел закончить вопрос. Смущение жгло щеки, он нахмурился. Сколько Гарри здесь стоял? Знал ли он, что он приходил сюда почти каждый день? Видел ли…? Луи съежился под его пристальным взглядом, взгляд заметался по поляне, ища спасения в траве, в переплетении ветвей. Он не хотел смотреть на него. — Я… Прости? — В голосе Гарри звучала неуверенность. Луи знал, что он, скорее всего, даже не понимал, в чем его вина. Он ущипнул себя. — Ты… — Он откашлялся. — Ты следил за мной? — Голос его был тихим, почти неслышным. Слова с трудом пробивались сквозь плотину смущения и страха. Гарри нахмурился, его внимательный взгляд сосредоточился на младшем мальчике. — Что? Нет! Конечно, нет… — Тогда как ты меня нашел? — Снова перебил его Луи. Царевич что-то пробормотал, не ожидая от него такого поведения. Луи увидел плескавшееся в его глазах смущение. — Я… Просто так вышло. Клянусь, сам не знаю. Я просто знал, что ты будешь здесь. — Ну, я сюда прихожу, когда хочу побыть один, — пробормотал Луи. Он ощущал себя неуверенно, неуютно. Ему не нравилось это чувство, особенно рядом с Гарри. — Оу, — голос Гарри охрип, словно от долго молчания. — Ты… Мне уйти? — Прошептал он, отступая на шаг. Его взгляд, словно пламя, опалял кожу Луи. — Нет, — ответил он, покачав головой. — Я… Извини. — Он закашлялся, ощущая жар на щеках от собственной глупости. Луи знал, что это смущение заставляло его говорить и поступать именно так. Но Гарри не заслужил этого. Он всего лишь искал его в лесу. Не его вина, что Луи думал и делал то, что делало его таким. Прошло несколько секунд, и, набрав воздуха в грудь, голубоглазый мальчик наконец решился. — Ты меня зачем-то искал? — Спросил он, перебирая пальцами. Его взгляд был прикован к адамову яблоку Царевича, следя за каждым его движением, когда он сглотнул. Гарри почесал в затылке. — Э-э, — он откашлялся, прочищая горло. Казалось, он нервничал. — Наверное, это глупо. Луи покачал головой, пытаясь уверить его, что все в порядке. — Уверен, что чтобы там ни было, это не так. Скажи мне, Гарри, — произнес он, побуждая его заговорить. Царевич нерешительно шагнул к нему, и каждый его шаг отзывался хрустом опавших листьев. — Просто… Вот, взгляни, — Луи заметил, что все это время он что-то прятал в руках за спиной. В них алело яблоко. — Я нашел яблоню и подумал, сорву его для тебя. Луи поднял взгляд и увидел, что лицо и шея Царевича раскраснелись, а кончики ушей стали почти такими же красными, как яблоко. Луи просто смотрел на него, не зная, что сказать. — Яблоко, — прошептал он, дивясь, что он смог найти такой редкий плод. — Где ты его отыскал? — спросил он, вспоминая, как в конце сентября они угощали друг друга яблочными дольками во дворце. При мысли об этом на его губах расцвела легкая улыбка. — Ой, да просто… — Гарри пожал плечами и махнул в сторону леса, уклоняясь от ответа. Если Луи что-то и подумал, то ничего не сказал. Гарри прокашлялся. — Вот, попробуй. — И в тот же миг яблоко перелетело из его рук в руки Луи. Взгляд младшего мальчика упал на яблоко, он пару раз моргнул, разглядывая его. Пальцы его вдруг стали липкими, а бочок яблока, что соприкасался с кожей, казался шершавым на ощупь. — Спасибо, — прошептал он, на миг неуверенно встретившись с взглядом Гарри. Но тут же отвел взгляд, чтобы рассмотреть плод в руках. Красные яблоки были его слабостью, всегда сладкие, как соты диких пчел. В памяти вспыхнул ускользающий образ, заставивший его улыбнуться. Он решил перевернуть яблоко и поднял руку ко рту, чтобы слизнуть его сок. — А помнишь… — начал он, но слова застряли в горле, стоило ему взглянуть на другую сторону плода. Липкие пальцы замерли у самых губ. Теперь он понял, почему из яблока тек нектар. Яблоко оказалось надрезано, и его безупречную красную кожуру украшало одно слово: Кαλλίστῃ. Луи казалось, что его сердце вот-вот выскочит из груди, легкие горели так, что он удивлялся, как еще может дышать. Подняв глаза, он увидел твердую грудь Царевича. Он даже не заметил, как тот подошел ближе. — Гарри… — прошептал Луи, и его голос сорвался. Он не мог подобрать слов, не в силах выразить смятение чувств. Его руки так сильно дрожали, что он едва не выронил яблоко, впиваясь ногтями в сладкую мякоть. Он боялся встретиться взглядом с Гарри, его тяжелое дыхание обжигало шею Царевича. — Ты поймал его, — выдохнул Гарри с легкой дрожью в голосе. Теперь он понял, что только что произошло. Они оба знали, что это означало. Осознание обрушилось на него, как пощечина, и он, наконец, поднял взгляд на Царевича. — П-поймал, — прошептал он, и его голос звучал незнакомо, высоко. — А ты… Ты бросил его мне. — Да, — повторил Гарри, сверля взглядом Луи. Луи застыл, напрасно надеясь, что Царевич скажет что-нибудь еще. Затем он сглотнул. — Зачем ты это сделал? — Спросил он, переминаясь с ноги на ногу. Он вдруг ощутил ледяной укол сомнения. Что, если он ошибся? Вдруг слова Царевича значили что-то другое? Может, он неправильно запомнил тот миф? Что если, что если, что если? Но Гарри улыбнулся, словно его поймали с поличным, и отвел взгляд, словно не мог смотреть ему в глаза. — Думаю, это очевидно, — пробормотал он, неосознанно облизывая губы. Взгляд Луи невольно упал на них. В груди начал разливаться жар, а в животе затрепетало от предвкушения. Во рту пересохло. — Я хочу, чтобы ты сам сказал, — прошептал он, дрожа. Пожалуйста, пусть я окажусь прав. Тишина буквально звенела у Луи в ушах, заглушая даже стук его сердца. Он прерывисто вздохнул, когда ветер прошелся по кронам деревьев, роняя листья к их ногам. Один из них, кружась, опустился на макушку Гарри, запутавшись в его мягких волосах. Мальчик медленно моргнул, глядя на это. Вероятно, почувствовав его, Царевич тоже поднял голову, словно и правда смог бы увидеть листок. Луи робко улыбнулся, заметив, как Гарри скосил глаза, а с губ сорвалась усмешка. Гарри тоже улыбнулся, и их взгляды встретились. — Давай я сниму, — прошептал Луи, нерешительно откладывая яблоко, чтобы убрать листик с головы Царевича. Взгляд Царевича проследил за упавшим фруктом, а Луи приподнялся на цыпочки, его пальцы коснулись волос Гарри. Но ему так и не суждено было поднять лист, рука так и застыла в воздухе. Потому что буквально через мгновение он не мог вздохнуть, тело словно обратилось в камень, а глаза широко распахнулись. Он снова почувствовал себя на пятнадцать лет, мысленно вернувшись к тому роковому дню на берегу моря; соль на губах, колкий песок между пальцами ног. Потому что Гарри целовал его. И на этот раз это его застигли врасплох, он не знал, что делать, как отвечать. Поскольку прежде он никогда никого не целовал, не знал, как это делается. И в тот момент он не мог совладать своими чувствами: сердце бешено билось в груди, разум медленно тонул в нехватке кислорода. Он стоял на месте, словно парализованный. Внезапно его обуял страх. Страх сделать неверный шаг, страх перед неведомым, страх быть увиденными. Но все это исчезло, когда что-то теплое коснулось его губ. Ресницы затрепетали, дыхание участилось, а пальцы сжали руки Царевича. Лист теперь казался далеким сном. Целовался Гарри так же, как и говорил: медленно, сладко и нежно. Луи чувствовал, как горела кожа на лице, как дрожали его руки. И вдруг он понял, что Гарри был также напуган. Луи прижал его к себе крепче, без слов уверяя, что все хорошо, что он жаждет этого поцелуя не меньше. Но Гарри отстранился, и Луи жадно глотнул ртом воздух, глядя на тонкую нить слюны, соединяющую их влажные губы. Его парализовал страх, что Гарри снова убежит. Он покачал головой, теснее прижимаясь к Царевичу, прогоняя оцепенение. Не убегай. Только не сейчас. Их носы соприкоснулись. Губы встретились в горячем, влажном поцелуе, плавно скользя друг по другу. Нежные пальцы Гарри коснулись его подбородка, рука обхватила затылок, проводя по волосам, отчего по телу пробежала дрожь. Луи позволил ему вести, позволил большим рукам обхватить свое лицо. Разум помутился от нахлынувших чувств, конечности налились свинцом, а ноги были готовы подкоситься в любую секунду. Убедившись, что Гарри не убежит и не оставит его тут, сбитого с толку и уязвленного, Луи отстранился и вздрогнул, пытаясь сфокусировать взгляд на лице мальчика. — Гарри, — едва слышно выдохнул он. В ответ старший чмокнул его в губы, прижавшись своим пылающим лбом к его лбу, их носы соприкоснулись, и они замерли, дыша одним воздухом. Он никогда не думал, что этот день настанет. Прошло несколько секунд, ветер коснулся разгоряченной кожи, и Луи вздрогнул. — Ты не ответил на мой вопрос, — прошептал он, найдя в себе силы. Его голос охрип, но в тиши поляны каждое его слово звучало отчетливо и громко. Царевич влажно рассмеялся, их губы соприкоснулись, зубы легонько клацнули, поскольку оба улыбались. — Ох, Лулуди, — прошептал он в ответ, открывая глаза, заставляя Луи сделать то же самое. Он сглотнул, провел пальцами по подбородку Луи, и легонько прикусил нижнюю губу младшего, потянул и отпустил. Луи медленно поднял взгляд, полностью растворившись в омуте его глаз, пьянея от его мускусного аромата. — Я верю, что ты — половинка моей души, — наконец прошептал он, пригвоздив Луи взглядом к месту. — Поэтому я и бросил яблоко, — добавил он так тихо, что Луи едва расслышал. Но Луи услышал, и пальцы сжали руки Царевича крепче. Неужели Гарри думал о том же, что и он? Неужели их души, две половинки одного целого, могли мыслить одинаково? Он открыл рот, но вместо слов вырвался лишь тихий вздох. Кожу начало покалывать от уже знакомого ощущения. Любовь. — Я тоже люблю тебя, Гарри, — прошептал он, не в силах сдержаться. Слова сами по себе сорвались с его губ. Гарри лишь крепче сжал его руку и снова поцеловал. В тот день их любимые оливковые деревья сменились дубами, запечатлевшими их вновь обретенную любовь. И Луи нравилось представлять, что лист, упавший на голову Гарри, был благословением не только природы, но и богов.

— —

— Куда ты меня ведешь? Прошло несколько дней с тех пор, как Гарри бросил ему яблоко, и мир, как ни странно, не перевернулся. Они остались прежними — всего лишь двое мальчиков, которые больше всего на свете хотели исследовать удивительный мир вокруг себя, всегда стремились узнать больше, чем кто-либо мог их научить. И делали они это вместе. Но все же что-то изменилось в тот миг, когда их губы встретились в тот роковой день. Луи был в этом уверен. Простым касанием они смогли утолить тоску своих израненных душ, прислушиваясь к их жгучему стремлению быть вместе. Теперь даже дышалось легче. И не только. Легче стало двигаться, спать, думать и даже говорить. Рядом с Гарри Луи чувствовал себя неуязвимым. Словно ни одна стрела судьбы не могла его больше ранить. — Я, кажется, уже сказал тебе, что это сюрприз. Они гонялись друг за другом сквозь кусты и деревья, спотыкаясь о корни и замирая в тени деревьев ради украденного поцелуя. С их губ срывался смех, у глаз прорезались лучиками морщинки, когда они щекотали друг друга. А щеки розовели от счастья. Луи никогда еще не чувствовал себя таким живым. — Ты же знаешь, что я слишком любопытен для сюрпризов, — сказал Луи, смеясь, и нырнул под ветку, увлекая Гарри за собой. Царевич лишь покачал головой, а на щеках проступили ямочки. — Перестань вести, ты даже не знаешь, куда идти, — сказал Гарри, ущипнув Луи за бок и меняясь с ним местами. Луи споткнулся и упал в объятия Царевича. — Почти пришли, — добавил он, сжимая его в объятиях и целуя, но Луи сморщил нос и отвернулся, пытаясь вырваться из его объятий. — Хватит! Ты тратишь наше время, — заскулил он, надув губы и оглядывая лес. Ему хотелось хотя бы мельком увидеть, что Гарри для него приготовил. Для поцелуев еще будет время, сейчас же он лишь хотел утолить свою жажду знаний. Гарри с нежностью закатил глаза, отпуская его и беря за руку. — Ладно, ладно, — пробормотал он, забавляясь. — Идем, Лулуди. — Он улыбнулся и, наконец, повел его через пролом в лесу, где от света, пробивавшегося сквозь листву, у Луи заслезились глаза. То был один из тех осенних дней, когда казалось, будто Персефона ненадолго вернулась на Землю. Луи, благодарный за тепло, скользнувшее по коже, блаженно зажмурился, когда они вышли на поляну. Когда его зрение привыкло к свету, его лазурные радужки сфокусировались на пейзаже, что простирался перед ним. Скалы, ивы и водопады тянулись до самого горизонта. От этого зрелища у него перехватило дыхание, грудь судорожно вздымалась, а губы приоткрылись в безмолвном изумлении. — Ух ты, — выдохнул он, ища взглядом Гарри. Царевич одарил его лучезарной улыбкой и кивнул в сторону скал. — Давай поднимемся, — сказал он, и, не давая Луи возможности опомниться, двинулся к ним. Младший, не раздумывая, кивнул и последовал за своим возлюбленным. Когда Луи добрался до валунов, Гарри уже взобрался на них и стоял на вершине утеса. Голубые глаза мальчика неотрывно следили за ним, качая головой и хватаясь за камень. — Помочь не хочешь? — Спросил он, дыхание сбилось, а улыбка на его лица была так похожа на улыбку Гарри. — Или так и будешь стоять и смотреть, как я тут барахтаюсь? Царевич посмотрел на него сверху вниз, облизывая губы. Он присел, балансируя на кончиках пальцев ног и упираясь руками в раздвинутые колени. — Что, не можешь достать? — Подразнил он, посмеиваясь и приподнимая брови. Луи скривился. — Не все тут высокие полубоги. Гарри лишь хмыкнул, спускаясь вниз, пока не оказался чуть выше него. — Я тебе помогу, — сказал он, улыбаясь. Луи протянул к нему руку. — Но это будет очень дорого стоить. Брови Луи поползли вверх. Но он не смог удержаться от странной улыбки, когда пальцы Гарри коснулись его ладони. — Что? — Фыркнул он. Царевич прикусил губу. — Поцелуй. Луи склонил голову набок. — Ты мог попросить что угодно, а просишь один лишь поцелуй? Гарри кивнул, черта большим пальцем круги на тыльной стороне ладони Луи. — Нет ничего, чего бы я желал больше, — пробормотал он. Затем на его щеках появились ямочки, когда он заметил, что Луи легко сдался, кивнув. — Иди ко мне, любовь моя. Изо всех сил стараясь не выдать румянцем охватившего его смущения, Луи ухватился за большую руку Гарри, пока тот помогал ему подняться. Коснувшись ногами теплой поверхности скалы, он посмотрел на Гарри, ожидая поцелуя. Но у него, похоже, были другие планы. Сжав его маленькую ручку в своей, Царевич повел его к вершине утеса. — Сюда, — сказал он, оглядываясь по сторонам. Они были где-то неподалеку от вершины горы Пелион. Отсюда Луи мог видеть все. Лес, сквозь который он пробирался, чтобы догнать Гарри, берег, где они провели большую часть своего детства, поля, где пасся их скот. — Вот теперь можем поцеловаться. Луи лишь смотрел на него снизу вверх, губы приоткрылись, когда в голове сформировался вопрос. Почему сейчас, а не раньше? Но прежде чем он успел произнести хоть слово, до его ушей донесся голос Гарри: — Здесь мы ближе к богам, чем когда-либо. Хочу, чтобы они увидели, — сказал он, обхватывая лицо Луи своими большими руками. — Хочу, чтобы они рассказали моей матери. Хочу, чтобы она заплатила за то, что сделала с тобой. Дыхание Луи участилось, а сам он утонул в пристальном взоре Гарри, от слов Царевича его щеки порозовели. — Гарри… — Он запнулся. — Мне нет дела до того, что она думает, Луи, — прошептал он, покачивая головой. — Ей придется смириться, что ничто и никогда не встанет выше тебя. Ты для меня на первом месте. Луи, конечно, никак не ожидал этого, когда Гарри сказал ему о сюрпризе. Он не мог подобрать слов. Разинув рот, из него вырвался тихий, почти жалобный скулеж. И ему ничего не оставалось, как молча кивнуть, ресницы затрепетали, стоило Гарри склониться к нему. И вот, когда их губы соприкоснулись, Луи прерывисто выдохнул и откинул голову, поддаваясь жаркому напору Царевича. Когда их уста слились, а пальцы Луи вцепились в хитон Гарри, в его голове билась лишь одна мысль: этот поцелуй — святотатство, брошенное в лицо самим богам. Ведь им удалось найти друг друга, несмотря на то, что в начале времен их души разделили. И они больше никому не позволят встать между ними. Этот поцелуй был не просто дерзостью. Но еще и обещанием. Луи цеплялся за Гарри, как ребенок, позволяя старшему лепить себя, словно тот был податливой глиной. Они стояли на вершине утеса. И могли упасть в любой момент. И все же Луи никогда не чувствовал себя в большей безопасности. Луи хватал ртом воздух, его горячие дыхание коснулось губ Гарри, когда они медленно прервали поцелуй. Луи смотрел на Царевича сквозь полуприкрытые веки, зрачки расширились, полные обожания. А затем вдруг с его губ сорвались эти слова: — Я был так напуган после того, как поцеловал тебя на пляже, — прошептал он. Им обоим потребовалось пару секунд, чтобы осмыслить то, что он сказал. Брови Гарри медленно поползли вверх, а взгляд стал нежнее. Луи сжимал его предплечья, прижимаясь щеками к горячим ладоням Царевича. Он сглотнул, и, не дождавшись ответа, вновь заговорил: — Я так испугался, что потерял тебя, — объяснил он, отводя взгляд, когда Гарри убрал руку от его щеки, чтобы коснуться пальцев. Словно приободряя. Продолжай. Я рядом. — Я думал… — брови Луи сошлись на переносице, а взгляд метнулся в сторону. — Я думал, что, может, у тебя было что-то с одной из девушек, — наконец пробормотал он, с трудом подбирая слова. — Что-то, о чем я не знал. Гарри пошевелился, он пальцами мягко приподнял его подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. Он был серьезен, уголки губ слегка опустились. Мгновение они смотрели друг на друга, в ушах Луи шумела кровь. — Что заставило тебя так подумать? — Наконец спросил Царевич. Пожав плечами, Луи покраснел и опустил голову. Его взгляд остановился на полевом цветке, пробившемся сквозь трещину в скале, на которой они стояли. — Это было ночью, когда ты пил, — пробормотал он, взвешивая каждое слово. — Я ждал твоего возвращения, и… Я невольно услышал ваш разговор. — Луи боялся моргнуть, зная, что если закроет глаза, этот момент снова всплывет в его памяти, словно он был только вчера. Это до сих пор причиняло боль — то, как Гарри отмахнулся от него. Гарри покачал головой, облизал губы и повернул лицо так, чтобы быть в поле зрения Луи. — Так вот почему на следующий день ты спросил меня о девушке? Луи кивнул. Царевич вздохнул, и тепло его дыхания коснулось кожи Луи. Затем он сглотнул, и его кадык дернулся. — Я говорил с Нефелой, — сказал он. После того, как эти слова слетели с его губ, мир словно замер вокруг них. Губы Луи чуть дрогнули, когда он посмотрел на Гарри, их взгляды снова встретились. Нефела. Его слуга. Слуга, которая проводила его обратно в покои. Луи годами беспокоился о том, что было только у него в голове. Он думал, терзался и молился, чтобы боги даровали ему женское тело. И все для того, чтобы Гарри объявил, что ни разу не общался с девушками за пределами трапезной. Луи почувствовал себя глупо. Он неверяще рассмеялся и покачал головой, глядя прямо Царевичу в глаза. — Я… Я думал… Гарри прервал его, прижав к своей груди. — Ты моя первая любовь, — прошептал он, и в его взгляде плескалось обожание. — Моя первая и единственная. С губ Луи сорвался прерывистый вздох, и он не стал сдерживать улыбку, что расцвела на его лице. Никогда прежде он не чувствовал себя таким счастливым. — Ψυχή Μου. Нам суждено было быть вместе, — прошептал он в ответ, замечая, как смягчился взгляд Гарри. — Ψυχή Μου, душа моя. — И ты моя, Лулуди. Они оставались там, наверху, пока солнце не окрасило небо в цвет гранатовых корок, и вернулись в пещеру, ведомые успокаивающим присутствием звезд.

— —

Лишь тебя увижу, уж я не в силах Вымолвить слова. Но немеет тотчас язык, под кожей Быстро легкий жар пробегает, смотрят, Ничего не видя, глаза, в ушах же — Звон непрерывный.

— Сапфо

Шепот. — Просыпайся. Сквозь полудрему Луи уткнулся носом в мягкий мех, которым была обита его подушка, которую незадолго до этого он набил соломой и перьями. Холодный зимний воздух пробирался сквозь сонную негу, касаясь вспотевшей после сна головы, заставляя его невольно поежиться. Он даже не мог предположить, который сейчас час. Утро еще не вступило в свои права, это он знал точно, и отсутствие света, который обычно окрашивал его веки в алый, лишь подтверждал это. Чья-то рука легла ему на спину, и он подался на встречу теплу, медленно поворачивая голову, приоткрывая рот, чтобы глотнуть свежего воздуха. Язык прилип к пересохшему нёбу, горло горело от жажды. — Лу. — Снова шепот, а после легкое касание губ. Луи приоткрыл глаза. Лицо, прижатое к мягким шкурам, пылало жаром. Кажется, кто-то оставил огонь в камине на всю ночь. Теперь он отчетливо чувствовал запах тлеющих поленьев. Он медленно моргнул, с трудом фокусируя взгляд на силуэте, сидящем рядом. Его губы тронула легкая улыбка, когда он понял, кто это был. — Гарри, — просипел он хриплым со сна голосом. Гарри улыбнулся в ответ, и в его взгляде плескалась нежность. — Доброе утро, — прошептал он, нежно поглаживая его по волосам, касаясь раскрасневшихся щек и шеи. Луи довольно промычал, веки сами собой вновь сомкнулись, и он прижался лицом к большой ладони Царевича, наслаждаясь его лаской. — Уже пора вставать? — Невнятно пробормотал он, ткнувшись своим холодным носом в горячую кожу Гарри. Это было весьма приятно. Гарри лишь покачал головой, хоть и Луи не мог его видеть, его пальцы запутались в волосах младшего мальчика. — Еще рано, — прошептал он, нежно касаясь большим пальцем губ юноши, словно зная, что тот собирался возмутиться. Луи снова приоткрыл глаза, слегка надув губы. В его взгляде застыл немой вопрос: Тогда почему мы не спим? — Разве ты не помнишь, какой сегодня день? — Прошептал Гарри, и его зеленые глаза встретились с голубыми глазами Луи. От взгляда, от прикосновений Царевича у Луи закружилась голова, он едва мог вспомнить собственное имя. Он покачал головой, медленно моргая, глядя на Гарри. У Царевича перехватило дыхание, и он на мгновение отвел взгляд, словно собираясь с духом. — Не смотри так на меня, — через некоторое время прошептал Гарри, все еще нежно касаясь его губ большим пальцем. Луи сдвинулся, освобождаясь от плена мягких рук Гарри, чтобы сесть. Звериные шкуры, служившие им одеялом, соскользнули с тела, явив ему свои бледные руки. Кожа покрылась мурашками, а кончики пальцев с каждой секундой все леденели. — Не думаю, что смотрю на тебя как-то иначе, — прошептал он в ответ, вглядываясь в глаза Гарри. — Я просто устал. Прости, если я… — Нет, нет, — перебил его Гарри, — не волнуйся, Лу, все совсем не так. — Тогда в чем дело? — Прохрипел Луи, касаясь своими заледеневшими руками кожи Царевича. Гарри покачал головой, наконец встретившись с ним взглядом. — Давай не будем переводить тему, — пробормотал он, откашливаясь. У Луи от обиды аж челюсть отвисла. — Ты первый начал! Но вместо ответа Царевич прильнул губами к его обнаженному плечу, оставляя на коже Луи жаркий поцелуй. — У меня есть для тебя подарок. Младший моргнул, пытаясь понять, что происходит. И тут его осенило. Должно быть, сегодня двадцать четвертое. — Оу, — выдохнул он. — Я и забыл, что сегодня мой день рождения. — Он наблюдал за слетавшими с его губ облачками пара, напоминавшими духов. Он никогда не любил свой день рождения. Это никогда не было чем-то важным, пока в его жизни не появился Гарри. Но даже после стольких лет рядом с Царевичем, Луи все еще не мог к этому привыкнуть. Обычно он забывал об этом; не понимал, почему его день рождения был так важен для Гарри. — Ладно, на самом деле их два. Два подарка. Луи быстро заморгал, пытаясь подобрать слова. — Тебе не обязательно мне что-то дарить, — прошептал он, и его голос был едва громче вздоха. — Я знал, что ты так скажешь. И именно поэтому я кое-что для тебя сделал. — В голосе Гарри звучала гордость, а на губах играла легкомысленная улыбка. Луи изо всех сил старался не улыбнуться в ответ, чувствуя, как к щекам прилил жар. Это было очень трогательно, что Гарри так хорошо его знал. Поэтому он кивнул, пытаясь пригладить растрепанные волосы, пока Гарри вставал и ходил за подарками. Луи прикусил губу, не отрывая взгляда от Царевича, когда тот закинул хитон обратно на плечо; за ночь ткань соскользнула с руки. Луи гадал, когда Гарри нашел время что-то для него сделать, да так, чтобы он ничего не заметил. Возможно, в один из тех дней, когда Луи сбегал в лес, чтобы побыть одному, заглушая звуки, срывавшиеся с его губ, когда рука вдруг оказывалась между ног, отчего щеки горели, а глаза закатывались. Луи крепко зажмурился, тряхнул головой, отгоняя эти мысли, чувствуя, как лицо с каждый мигом становилось все теплее. Он много думал о том, что делал. Часто подумывал спросить Гарри, не делал ли он то же самое, но не мог найти в себе достаточно смелости. Он знал лишь одно: ему хотелось запустить руку под подол хитона каждый раз, когда они с Гарри хотя бы целовались. Каждый раз, когда Гарри смотрел на него особым образом, или касался чуть иначе обычного. Когда они лежали вместе, и Царевич учил его чему-то новому. Казалось, только Гарри мог вызвать в нем такую бурю эмоций. И Луи не знал, что с этим делать. — Вот, — прошептал Гарри, и его тень снова появилась в поле зрения Луи, заставив встрепенуться и покраснеть, словно Царевич мог прочесть его помыслы. Младший уставился на своего возлюбленного широко раскрытыми глазами, наблюдая, как тот вновь опустился на землю, и его губы тронула легкая улыбка. — Знаю, он далек от совершенства, но я подумал, что тебе понравится, — добавил он, медленно извлекая из-за спины первый из двух подарков. Взгляд Луи неспешно скользнул с прекрасного лица Гарри к его рукам, и его губы приоткрылись, когда он разглядел предмет, покоящийся на него ладонях: сосновые ветви, остролист, морозник. Цветочный венок. — О, Гарри, — прошептал он, осторожно касаясь сосновых иголок кончиками пальцев, ощущая, как его захлестнула волна чувств. Царевич вспомнил, как значимы были для него венки — он вспомнил, как их плести, и сделал нечто невообразимо прекрасное. — Я много практиковался, — сказал Гарри, прикусив губу и следя за реакцией Луи. — Хотел, чтобы твой подарок выглядел хорошо. Он и близко не такой красивый, как те, что плетешь ты, но… — Он прекрасен, — прервал его Луи, качая головой и улыбаясь, его щеки горели от переполняющего его счастья. — Я… мне очень нравится, — добавил он, встречаясь с Гарри взглядами, и Царевич одарил его улыбкой, гордый тем, что сумел доставить радость своему возлюбленному. Не раздумывая, Луи подался вперед, чтобы запечатлеть поцелуй на губах Царевича, щекоча ресницами его щеки. Гарри ахнул в его губы, бережно и нежно возлагая венок Луи на макушку. В тишине пещеры были слышны только влажные звуки их губ, пока Хирон спал неподалеку от них. Губы Гарри были искусаны ветром и солнцем, но все же они были невероятно мягкими, такими, что внутри Луи все трепетало и расцветало. Гарри прикоснулся пальцами к его подбородку, нежно удерживая его на месте, пока их губы скользили друг о друга, как волны омывают скалы. — Спасибо, — пробормотал Луи в губы Гарри, касаясь его носом, словно ища большей близости. Он почувствовал, как губы Гарри изогнулись в улыбке, и пальцы Царевича все еще держали его за подбородок. — Хочешь получить еще один подарок? — Прошептал он, целуя Луи в кончик носа. — Конечно, хочу, — пробормотал Луи, сморщив нос и скосив глаза, чтобы видеть Гарри, даже находясь так близко к нему. Гарри хихикнул, и этот звук отозвался в его груди приятным теплом. — Тогда не отвлекай меня, — сказал он и снова коснулся губ Луи, прежде чем достать второй подарок. — Помнишь, что мы ели во дворце? — Спросил он, и его глаза заблестели в мягком свете пещеры из розового кварца. Инжиры. Как он мог забыть? Луи согласно хмыкнул, прикусил губу, заправил выбившуюся прядь волос за ушко и поправил венок, съехавший на бок, чтобы он не упал. — Ну, мы уже давненько не могли полакомиться инжиром, поэтому я послал вестника, чтобы он мне их принес, — сказал Гарри, закусив губу, и протянул Луи горшочек. — Хирон помог мне это приготовить, он назвал это гλυκό του κουταλιού, — добавил он, прикусив губу, когда снимал крышечку с глиняного контейнера, и от сладкого запаха у Луи сразу же потекли слюнки. Густой, ароматный сироп блестел в мягком свете пещеры, кожура инжира переливалась, когда Гарри протянул сладкое угощение младшему. Сладость в ложечке. Гарри приготовил ему сладость в ложечке, которую он всегда ел в детстве, потому что ее особенно любила его мать. Приторный запах пробудил в нем воспоминание о детстве в Опунте, когда сладкое угощение было единственным, что помогало ему избавиться от горечи во рту. Но сейчас эти воспоминания не имели на него никакого влияния. Только не рядом с Гарри. У него перехватило дыхание при мысли о том, каким он когда-то был, и какой он проделал путь. Он хотел, чтобы маленький Луи знал, что все будет хорошо. Что он будет счастлив и любим. Больше, чем он мог себе представить. — Но как ты узнал? — Прошептал он, переводя взгляд с засахаренных фруктов на Царевича, на блестящие радужки. — Что я это ел в детстве? Гарри пожал плечами, смущенно прикусив губу. — Я не знал, — пробормотал он, медленно качая головой. Повисла тишина. Мгновение, в течение которого Царевич, казалось, собирался с мыслями. — С тех пор как ты появился во дворце, — начал он, глядя Луи прямо в глаза, — я почему-то чувствовал, что ты любишь инжир. — Голос Гарри звучал тихо, когда он открыл горшочек, и его пальцы скользнули по густой поверхности варенья. — Я поэтому попытался привлечь твое внимание, предложив тебе инжир, потому что ничего лучше не придумал, — продолжил он, медленно погружая пальцы в патоку под внимательным взглядом Луи. На его лице появилась озорная ухмылка. — И думаю, у меня получилось, — сказал он наконец, склонив голову набок, и вынул один из фруктов. Затаив дыхание, Луи наблюдал. как сироп медленно стекал с инжира в банку и по руке Гарри. Царевича, казалось, это ни сколько не волновало. По какой-то причине сердце у него забилось где-то в горле, а дышать стало труднее. Он никогда особо не задумывался, почему Гарри тогда решил угостить его инжиром. Оказывается, он просто почувствовал, что Луи они нравились, и что он давно их не ел. Душа моя. Сглотнув, Луи очнулся от забытья от звука ласкового голоса Царевича. Голос его был медленным, как мед, а взгляд был полон необъяснимой нежности. — Открой, — прошептал Гарри, и Луи, лениво моргнул, понял, что не сможет ослушаться. Рот открылся сам по себе, чуть высовывая язык, готовясь поймать капли сиропа, чтобы они не упали на их одежду или шкуры на их постели. И вот Гарри медленно скормил ему сладкое угощение, стараясь, чтобы ни единая капля не упала на подбородок Луи. Движения его были плавными, взгляд неотрывно следил за тем, как губы Луи сомкнулись вокруг длинных пальцев Царевича. Вокруг них стояла звенящая тишина, и ничто, кроме их дыхания, не нарушало покой пещеры. Гарри сглотнул, его кадык дернулся, а руки задрожали, когда Луи посмотрел на него из-под полуприкрытых век, обрамленных густыми ресницами, оттеняющими лазурь его глаз. — Вкусно? — Пробормотал Гарри, невольно облизывая губы. Он снова потянулся скользкими от сиропа пальцами за следующим инжиром. Луи принялся жевать засахаренный фрукт, кивнув с едва заметным опозданием. — Хорошо, — прошептал Царевич, его голос дрожал от напряжения. Он прерывисто выдохнул, отводя взгляд от губ Луи, покрытых сладким блеском. Его сердце забилось в груди в унисон с сердцем Луи. Взгляд младшего затуманился, грудь вздымалась от частого дыхания. Он жадно проглотил кусочек, предвкушая следующую порцию варенья, приготовленного Гарри. Или, может быть, дело было не только в варенье. Потому что в глубине души он знал, что что-то произошло с ним от ощущения пальцев Царевича в его рту. Что-то, чего он не мог объяснить. Он чувствовал, как его сердце отбивало бешеный ритм где-то внизу живота, заставляя его невольно сжать бедра. Это движение не укрылось от пристального взгляда Гарри. Он вздрогнул, проронив немного сиропа, когда подносил очередной инжир к губам Луи. Патока потекла по бедру младшего, когда он потянулся за лакомством. Сладкие капли скользили по его подбородку, шее, отражаясь в мягком свете пещеры. У Гарри перехватило дыхание, и на мгновение воцарилась полная тишина, и лишь глаза напротив — глубокие, как омут — втянули в себя все знакомые им цвета, оставив лишь черноту. В животе распустился цветок отчаянной жажды, который невозможно было сорвать. Миг — и вот они уже не улыбаются и не обмениваются подарками, а сплетаются в одно целое. И словно молния, губы Гарри обрушились на губы Луи. Липкие пальцы вцепились в темные волосы младшего и сбили венок с его головы. Он сжимал его бедро, стремясь притянуть его ближе, ближе, ближе. Резкий вдох Луи утонул в жадном поцелуе Царевича, когда его спина удалась о шкуры на их ложе, а банка с сладостью со звоном опрокинулась из-за резких движений Гарри. Но никто из них не остановился, чтобы проверить, не разбился ли горшочек, не разлилось ли содержимое по полу. Вместо этого Луи раздвинул бедра, позволяя Царевичу целовать себя так, словно от этого зависела его жизнь. В груди у голубоглазого мальчика билось словно не сердце, а птица, норовящая вырваться из клетки. Кровь шумела в ушах, заглушая все звуки. Прикосновения Царевича были иными — не те, что он познавал в тишине леса, это было лучше, острее, невыносимее. Луи не был настолько наивен, чтобы не знать, что такое секс, — он много раз видел, как спариваются животные, слышал звуки за стенами дворца. Но одно дело — знать, а совсем другое — чувствовать. Как такое возможно между двумя юношами? Как им… Ход его мыслей был внезапно прерван пронзительным стоном, вырвавшимся из его собственного горла, когда колено Гарри прижалось к его бедрам, там, где рождалось новое, неизведанное тепло. Этот звук потряс его почти так же сильно, как и наслаждение. Ноги задрожали, а спина выгнулась дугой. Он никогда раньше так себя не вел. Стоило ли ему стыдиться этого, когда в одиночестве все было иначе? Щеки вспыхнули, кожа покрылась жгучими мурашками. Луи оторвался от губ Гарри, широко распахнув глаза, жадно хватая ртом воздух. Взгляд зацепился за серебристую нить слюны, соединяющей их рты, и остановился на теле Царевича. Хитон больше не мог скрыть волнение, бушующее под ним. Луи тут же отвел взгляд, чувствуя, как пылала кожа под тяжелым дыханием Гарри. — Г-Гарри, — прохрипел он, пораженный собственным голосом. Он не знал, что собирался сказать — просто ему нужно было, чтобы Царевич сделал хоть что-то, что угодно. — Да, — выдохнул Гарри. Его руки порхали по всему телу Луи, сжимая, лаская, исследуя. Он почти вслепую отыскал лицо и шею мальчика, терзая кожу нежными укусами и поцелуями. Потеряв дар речи, Луи откинул голову на подушку, обнажая шею. Брови поползли наверх, а руки замерли между их грудями, не зная, что делать и что трогать. Он беспомощно извивался, когда Гарри, наконец, оказался между его бедер, обхватив его ноги и согнув их по своей воле. — Гарри, — повторил он, на этот раз более жалобно. Царевич хмыкнул, уткнувшись в шею Луи, прикусив нежную кожу, а затем коснулся губами адамова яблока. — Прикоснись ко мне, Лулуди, — выдохнул он, заметив, что руки возлюбленного застыли между их телами. Луи прерывисто задышал, его руки медленно потянулись к голове Гарри, его непослушные кудри запутались у Луи в пальцах. — Я не… — он тяжело дышал, признаваясь в своем неведении, — я не знаю, что делать. Это заставило Гарри замереть. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь их тяжелым дыханием. Луи тревожно подумал, не совершил ли он ошибку. Но затем лицо Царевича снова возникло перед его взором. Гарри выглядел растерянным, его щеки пылали так же, как и у Луи. — Я, эм… я вообще-то тоже, — прошептал он, облизывая губы. Он сел, все также находясь меж разведенных ног Луи. Он казался почти смущенным своим поведением, шея его покраснела, а грудь тяжело вздымалась. Луи прерывисто выдохнул, его взгляд блуждал по телу и лицу Царевича, и почувствовал, как его отпускало напряжение. Облегчение. Он был не один в своем неведении, и это, как ни странно, дарило облегчение, хотя и делало их положение еще более шатким. Гарри прикусил губу, и с его губ сорвался тихий смешок, и быстро закрыл руками покрасневшее лицо. — О, боги, — прошептал он, хихикая и морща нос. Что это на них нашло? К его большому удивлению, Гарри тоже засмеялся, плечи затряслись, когда он уткнулся лбом в колено Луи. — Прости… Не знаю, что на меня нашло, — пробормотал он хриплым голосом, на щеках появились очаровательные ямочки от такой широкой улыбки. Луи быстро помотал головой, чувствуя как горели щеки, когда он застенчиво отвел руки от лица, глядя на своего возлюбленного с написанной на лице преданностью и обожанием. — Нет, нет… мне понравилось, — признался он, и румянец вспыхнул с новой силой, заставив его отвести взгляд к созвездиям, усеявшим потолок пещеры. Он не мог заставить себя смотреть на Гарри. — Просто… эм, как это вообще должно, эм, получиться? — Спросил он, голос тихий, почти неслышный. Гарри облизнул губы и провел рукой по волосам, задумавшись. — Думаю… — Он глубоко вздохнул. — Думаю, мы не узнаем, пока не попробуем, — прошептал он, наклоняясь вперед и нежно взъерошивая челку Луи. Над ними снова нависла тишина, плотная и тягучая. Затем: — Что скажешь? Луи снова встретился взглядом с Гарри. Он не мог найти в себе сил заговорить, поэтому ограничился кивком, его кадык дернулся, когда он сглотнул. В конце концов, какой у них был выбор? У Хирона они, конечно, спросил не могли. Гарри улыбнулся ему, и во взгляде его читалась нежность, будто рассматривал невиданное сокровище, а не его лицо. — Хорошо, — выдохнул он, медленно кивая, и вернулся в то положение, в котором они были до того, как остановились. Его руки коснулись лица Луи, и дыхание, сладостное, как патока, опалило губы младшего. — Итак… — пробормотал он и сморщил нос, когда Хирон захрапел особенно громко. Луи широко распахнул глаза, и с губ сорвался тихий смешок. Царевич быстро поцеловал его в губы и тихо рассмеялся. — Тише, любимый, — прошептал он, посмеиваясь, и его руки легли на бедра Луи. — Мы же не хотим, чтобы нас услышали, правда? Нет, не хотели. Луи быстро покачал головой, ослепительно улыбнувшись, и снова прильнул к губам Гарри. Он прерывисто выдохнул, когда их губы соприкоснулись, ресницы затрепетали на алеющих щеках. Теперь их движения были ленивы, медленнее, чем прежде — они никуда не торопились, зная, что не было нужды в спешке и резких порывах. Неважно, сколь неопытны они были. Полный решимости доставить удовольствие Царевичу, Луи, наконец, коснулся руками тела Гарри, лаская его плечи и прижимаясь к широкой спине, ощущая, как перекатывались мышцы под его пальцами. В ответ, Гарри держал его так, словно он был чем-то хрупким, драгоценным, будто боялся, что голубоглазый мальчик сломается. Царевич запрокинул голову Луи, позволяя себе ощутить на языке сладость патоки, заставив его приоткрыть рот и столкнуться зубами. Их носы мягко соприкоснулись, когда они попытались унять сбитое дыхание, руки Луи погрузились в волосы у основания шеи Гарри, позволяя Царевичу вести, пальцы запутались в кудрях и слегка потянули за них. Гарри целовался так же, как и говорил, — медленно, нежно, глубоко. Это разожгло в животе Луи огонь, заставив его увидеть звезды за закрытыми веками и тяжело дышать в губы возлюбленного, брови поползли вверх в сладостной мольбе. Больше. Ему хотелось больше, чтобы его бедра сомкнулись вокруг бедер Царевича, удерживая его на месте, чтобы убедиться, что он точно его не оставит. Не то чтобы Гарри собирался. Совсем наоборот. Царевич тяжело дышал, его губы касались губ Луи, словно бы случайно, но в этом случайном касании чувствовалась воля, подкрепленная давлением бедер младшего. Теперь они были невероятно близки, ближе, как кожа к кости, чем мечта к яви. Луи потерял границы, не понимая, где кончался он и начинался Гарри. Он чувствовал его везде: во рту, на языке, вокруг и над ним. Он был поглощен им. Вес навалившегося на него Гарри был якорем, опорой. Пот собрался у основания позвоночника, хитон стал неудобным и слишком теплым, невыносимым. Он жаждал снять его с себя, сорвать, но прежде, чем он успел подумать об этом, с его губ сорвался судорожный вздох, заставивший его прикусить губу Гарри, почувствовав вкус крови на языке, когда Царевич впервые прижался к нему всем телом. Сердце билось так быстро, что Гарри мог бы почувствовать его в своей груди. Щеки горели так, что ему стало интересно, смогли бы они обжечь кожу Царевича. Гарри застонал, лежа на нем, дыхание стало прерывистым. Их губы разомкнулись, и Царевич уткнулся носом в изгиб шеи Луи, обжигая ухо горячим дыханием. Да так близко, что казалось, он проник ему под кожу, в самую глубь черепа. — Луи, — прошептал Царевич, и его голос прозвучал непривычно, грубо и хрипло. Голубоглазый мальчик заскулил, тщетно пытаясь сжать бедра, когда Гарри снова начал тереться о него. Он не мог пошевелиться, но не из-за веса Гарри. Его пронзила волна удовольствия, пуская по коже табун мурашек. Он беспомощно извивался под прикосновениями возлюбленного. — М-м-м, — простонал он, нахмурившись и запрокинув голову. Это было приятно, очень приятно. Они были на верном пути. — Гарри, прошу, — невнятно пробормотал он, вцепившись в его широкие плечи, и ахнул, когда жаркий язык коснулся его шеи, а мягкие губы принялись посасывать мочку уха. — Гарри… прошу, убери, — повторил он, моля о том, чтобы с него сорвали одежды, и в его голосе звучало отчаяние. Но он не хотел его отпускать, обхватив ногами его талию, а их груди соприкасалась, когда руки Луи обвились вокруг шеи Царевича. В ответ Гарри лишь издал низкий звук, от которого содрогнулась его грудь. — Хорошо, — пробормотал он, прикусывая шею Луи, и руки забрались под подол хитона, уже приподнятому от его движений. Грубые ладони обхватили нежную плоть, согревая ее теплом, рожденным их любовью. Гарри полностью завладел телом Луи, запечатлевая на нем свои прикосновения, словно желая поведать всем, кому принадлежал этот мальчик. И Луи не собирался его останавливать. Он прерывисто дышал, облизывая губы, и их обнажённые тела наконец соприкоснулись, скользкие от пота и предэякулят. Гарри терся о него, его возбужденный член плавно скользил между бедер Луи, заставляя его всхлипывать, выгибаться дугой, вцепившись в ткань хитона на спине Царевича и потянув ее. Наконец, наконец, Гарри понял. Он оторвался от его шеи с влажным звуком, слюна блеснула на его губах, и они на миг замерли, глядя друг на друга, тяжело дыша. И вот Царевич принялся срывать с них одежды, сперва свой хитон, потом Луи, пусть и с некоторой неловкостью. И все это, не прекращая неистовых движений бедрами, словно не владея собой, его губы приоткрылись, как и губы Луи, когда Гарри схватил его за бедра и продолжил толкаться меж его гладких бедер. Луи тяжело дышал, взгляд упал на свои раздвинутые бедра, на то, как блестящий член Гарри снова и снова проникал через них, как напрягались мышцы его пресса, как белели костяшки пальцев, сжимающие его бедра. Но Луи не ощущал боли. Его взгляд метался по всему, на что он мог обратить свой взор: мускулам Царевича, его рукам, беспорядку, который он устроил у него на животе, своему твердому розоватому члену. Это было невероятно эротично, и он едва сдерживал стоны, глотая каждый раз сладострастные звуки. Но это становилось все трудней. Гарри продолжал двигать бедрами, желая освободиться, и терся о чувствительную головку члена Луи. Он захныкал от перевозбуждения, он извивался ужом на шкурах, устилавших их постель, не в силах дотянуться до Гарри из своего положения. Царевич откинул голову, его кадык непристойно дергался, в волосы были в полном беспорядке. Луи вскрикнул, когда Гарри еще сильнее согнул его ноги, скользя своими большими руками к задней поверхности бедер и обхватывая их, а движения стали более рваными. Брови Гарри были сведены к переносице, а глаза плотно закрыты, он тяжело дышал и что-то едва слышно бормотал. И тут он достиг пика, крепко впиваясь в податливую плоть мальчика, и бедра задвигались еще быстрей, он подался вперед, обхватывая тело Луи так, словно оно принадлежало только ему одному. Дыхание участилось, когда он украсил грудь и живот Луи белыми полосами. Движения его постепенно стихли, уступая место тишине, в которой слышалось лишь их загнанное дыхание. Он навис над телом Луи, сглотнул и медленно открыл глаза, лениво моргая. Его зрачки все еще были расширены, на лице алели пятна, а влажные пряди прилипли ко лбу и шее. Он был видением, явленным Луи лишь на миг, и он не мог отвести глаз. Красота Царевича ошеломляла, заставляя забыть обо всем, кроме жажды, что разгоралась в нем. — Боги, — прошептал Гарри, его губы дрогнули, словно опаленные огнем. Он продолжал тяжело дышать, руки слегка подрагивали, опускаясь обратно к бедрам Луи, где наутро расцветут багряные цветы. — Ты… — Он сглотнул и взгляд его скользнул вниз, по телу юноши, наконец-то найдя время полюбоваться им во всей его обнаженной красе: его упругими сосками, пылающей грудью, изгибом талии, небольшим членом. — Из-за тебя мне трудно сдерживаться, — пробормотал он, его грудь все еще вздымалась, а глаза горели безумием. Луи прерывисто выдохнул, сглотнув ком в горле, его взгляд метнулся от глаз Царевича к его напряженной плоти, которая снова набухала, словно бутон. Он не мог вымолвить и слова, лишь тихо простонал, раздвинув бедра и наблюдая за Гарри из-под полуопущенных ресниц, словно щурясь от яркого солнца. Желание пронзило его словно отравленной стрелой, его член уперся в живот, требуя освобождения. Но он не хотел последовать примеру Гарри. Ему лишь хотелось выяснить, сможет ли Царевич проникнуть в него. Он хотел чего-то большего, он хотел, чтобы Гарри был как можно ближе. — Гарри, — прошептал он, облизывая губу. Пальцы ныли от напряжения, с которым он сжимал шкуры. — Душа моя, — добавил он, силясь притянуть его еще ближе. Гарри вновь опустился на него, и их лица оказались на одном уровне. Зеленый встретился с голубым, и Луи подался вперед, захватывая его губы в путанице влажных языков и искусанных губ. Его руки легли на лицо Гарри, обхватили подбородок, зарылись в мокрые от пота волосы, и они одновременно закрыли глаза. Тишину вновь наполнили тихие причмокивания и вздохи. С губ Луи сорвался судорожных вздох, когда он почувствовал твердость Гарри у своей ноги. Он заёрзал в его объятиях, выгибая спину, пытаясь сделать так, чтобы их бедра соприкоснулись. Когда Гарри отстранился, Луи распахнул глаза, высунул язык и провел им по губам и щеке Гарри, собирая соленые капельки пота, которые стекали по его коже. Затем с его губ сорвался стон, когда рука Гарри скользнула вниз, чтобы обхватить его возбуждение. Взгляд его потемнел. — Что мне для тебя сделать? — Прошептал Гарри. Его кадык дернулся, когда он сглотнул, а пальцы медленно ласкали его твердость, дразня и заставляя извиваться. Луи заскулил, сжимая бедра и шипя от переполнявшего его желания. И все же, он не смог удержаться и прильнул к руке Гарри, отчаянно желая его прикосновений, даже если они причинят боль. — Лулуди? — Повторил Гарри, склоняя голову набок и покрепче перехватив член Луи, отчего младший всхлипнул и быстро кивнул, от удовольствия на миг потеряв зрение. — Пожалуйста, пожалуйста, — выдохнул он, умоляя Царевича сделать хоть что-то. На миг воцарилась тишина. Луи напряженно прислушивался к грохоту крови в ушах, стук сердца стал почти оглушительным. Наконец Гарри сглотнул и кивнул. — Пожалуйста, что? Луи откинул голову на подушку, и прохлада ткани обожгла его разгоряченную кожу, принося смутное облегчение. — Внутри, — сумел выдохнуть он, дрожа под внимательным взглядом Гарри. Ему нужно было почувствовать его внутри. Услышав это, Гарри словно лишился воздуха, и глаза его стали цвета грозового неба. Он едва заметно кивнул, и его рука, что покоилась у изгиба бедра Луи, скользнула вниз, медленно исследуя простор теплой кожи. Рука опустилась еще ниже, а его взгляд остановился на лице Луи. Затем его пальцы коснулись его ягодиц, Луи обволокло странным теплом, и юноша затаил дыхание, чувствуя легкое прикосновение к сокровенному месту. Лишь на миг в его голове промелькнула мысль, сможет ли Царевич что-нибудь в него поместить? Луи никогда прежде не касался себя там, сзади — он и не знал, возможно ли это. И это предвкушение его возбуждало, заставляя грудь быстро подниматься и опускаться, пока он ждал решения Гарри. Он доверял ему без остатка. Нежными касаниями Гарри коснулся кончиками пальцев сморщенной кожи между ягодицами Луи, его губы нашли подбородок голубоглазого мальчика, когда он осторожно попытался преодолеть сопротивление его мышц. Гарри тихо вздохнул, утыкаясь носом Луи в щеку. — Я не хочу тебе навредить, — хрипло прошептал он. Луи покачал головой и издал какой-то звук, немного жалобный и потерянный стон. Ты мне не навредишь. — Ты мне не навредишь, — озвучил он свои мысли, обхватив рукой затылок Гарри, удерживая его на месте. — Пожалуйста, — прошептал он, его ноги дрожали, а член пульсировал от невыносимого желания, моля об избавлении. Он нуждался в этом. Больше, чем в самой жизни. Сглотнув, Царевич в последний раз легким, влажным касанием поцеловал его в уголок рта, и отстранился, и в поле зрения Луи снова попала его блестящая грудь, когда он сел между его раздвинутых бедер. Гарри взял его ноги, почти прижимая колени к груди Луи. Его взгляд упал ниже, на открывшуюся плоть, заметив, как она трепетала в ожидании. Однако он не настолько себе доверял, чтобы сделать нечто подобное, не видя всего. — Луи, свет очей моих, — прошептал он, ища его взгляд. Раскрасневшиеся щеки, приоткрытые розовые губы, глаза, словно затянутые дымкой. Гарри снова сглотнул, и его кадык дрогнул. — Думаю… если бы ты, эм, лег на живот, то было бы удобнее? — Выдохнул он, смотря, как Луи медленно моргнул, обдумывая его слова. Наконец, после недолгой паузы, мальчик кивнул, позволяя Гарри взять его тело под свой контроль, потому что руки и ноги давно стали ватными. Он ни за что не мог бы пошевелиться самостоятельно. Тогда Царевич взял дело в свои руки. Прикусив губу, он перевернул Луи, устраивая его так, как счел нужным, чтобы открыть себе лучший доступ — на живот, согнув одну ногу и разведя бедра. Гарри облизнул губы, любуясь открывшимся видом, восхищаясь нежной кожей Луи. Его взгляд скользнул вниз, к округлым ягодицам и открывшейся плоти между бедер. — Какой же ты красивый, — прошептал он, наклоняясь вперед, чтобы оставить дорожку влажных поцелуев вдоль позвоночника, одновременно невесомо поглаживая бока мальчика. Луи дрожал от трепетных прикосновений своего возлюбленного, его ресницы трепетали на раскрасневшихся щеках. Он обнимал подушку, пытаясь компенсировать невозможность прикоснуться Гарри из этого положения. — Если бы мне сказали, что ты сын самой Афродиты, я бы и слова против не сказал, — продолжал Гарри, сглотнув. Он закрыл глаза, уткнувшись носом в мягкий пушок на спине Луи, вдыхая его запах. Его горячее дыхание опалило кожу мальчика, и по телу пробежали мурашки. — Осмелюсь сказать, что твоя красота затмевает ее, — едва слышно прошептал он. — Ты самое прекрасное создание, что Зевс когда-либо выпустил в этот мир. От его слов у Луи перехватило дыхание, губы приоткрылись. Он попытался обернуться, увидеть лицо Гарри. Ему казалось, что сердце вот-вот выскочит у него из горла. — Не нужно… — прошептал он, откидываясь на мягкую подушку. Дыхание его сбилось, когда губы Гарри скользнули по его коже, оставляя за собой жаркий след. — Не говори так, душа моя, — добавил он, — Боги могут услышать. — Мне все равно, ведь это правда, — пробормотал Гарри, медленно качая головой, пока его губы скользили вниз по телу Луи, пока лицо не оказалось вровень с бедрами юноши. — Я бы не хотел стать причиной ее гнева, — выдохнул Луи, глаза сами собой закрылись, а брови взметнулись вверх, когда дыхание Царевича коснулось его отверстия. Кожа его покрылась мурашками, а во рту скопилась слюна от предвкушения. — Гарри, прошу, — прошептал он, сжимая в руках подушку и невольно прижимаясь к шкурам. Царевич шумно сглотнул, его дыхание обжигало кожу Луи. Он облизнул губы, пробуждая желание, которое бушевало в нем, как пламя. Его плоть, твердая и набухшая, пульсировала у живота. — Я бы не позволил ей и пальцем тебя тронуть, — прохрипел он. — Я бы восстал против всех богов, если бы… если бы это значило, что я смогу защитить тебя. — И прежде чем Луи успел осознать им сказанное, Гарри осторожно провел языком между его полуоткрытых ягодиц, увлажняя подрагивающую плоть. Рот Луи приоткрылся от изумления, когда он гортанно простонал, и его тело дернулось вперед, словно от удара молнии. — О, Эрос! — всхлипнул он, костяшки пальцев почти побелели от того, как сильно он вцепился в шкуры. — Гарри, — взмолился он, когда Гарри снова приник к нему, придерживая руками. Это было всепоглощающе. Никогда прежде Луи не испытывал ничего подобного. Удовольствие растекалось по телу, заставляя его извиваться в объятиях Гарри, издавая тихие, сладостные звуки. Разум его был совершенно пуст, а тело ощущало лишь власть Гарри. Дыхание Царевича щекотало кожу Луи, когда он продолжал ласкать его языком, как изголодавшийся муж. Его нос скользил между ягодиц, слюна, словно капли нектара, стекала про промежности, пробуждая знакомое, теплое чувство внизу живота. Нет, не так. Он не хотел, чтобы все было именно так. По его щекам текли слезы, слюна стекала на подушку, а рот жадно хватал воздух, словно рыба, выброшенная на берег. — Гар— пожалуйста, ах… внутрь, прошу, — молил он, вскрикивая от удовольствия и подаваясь назад к прикосновениям Царевича, отчаянно желая, чтобы его губы никогда не отрывались от его кожи, и в то же время желая большего. При этих словах губы Гарри оторвались от его отверстия, когда он, тяжело дыша, прижался к его кожу. Его горячее дыхание смешалось с влагой на его коже, заставляя младшего вздрогнуть от удовольствия. Гарри облизнул губы, в его глазах пылал дикий огонь. Его руки, до того сжимавшие плоть Луи, медленно скользнули вниз, обхватывая свой набухший член. С его губ сорвался хриплый стон, веки на мгновение опустились, когда он несколько раз двинул рукой. Тишину пещеры нарушил непристойный влажный звук, когда он доводил себя рукой. Гарри тяжело дышал, ловя ртом воздух, и свободной рукой слепо потянулся к бедру Луи. Затем его глаза распахнулись, движения стали яростными, неистовыми. Луи лежал перед ним, открытый и жаждущий, и обуздать себя казалось невозможным. — Лу, — выдохнул он, с трудом сглатывая и замедляя темп, чувствуя, как новая волна удовольствия поднималась из глубин его тела. — Я… я сейчас… — Он сглотнул, тряхнул головой, пытаясь вернуть себе контроль. Но все потеряло смысл, когда Луи выгнулся дугой и захныкал в подушку, представляя себя Царевичу. И вот он наклонился вперед, ладонью раздвинув бледные ягодицы юноши, а другой направил свою плоть к блестящей дырочке Луи. Но вопреки его ожиданиям, войти оказалось не так просто. Лишь головка успела войти в податливую плоть, как Царевич замер, ощутив преграду. Луи под ним заскулил и дернулся, отстраняясь. Он метнул на Гарри взгляд, исполненный смятения. — Боги, — выдохнул Царевич, и его взор заметался в поисках выхода. Отстранившись, он жадно ловил каждое движение Луи, впитывая эмоции, которые отражались в его чертах. И тут его взгляд упал на собственные руки. Пальцы. Длинные, тонкие… да, конечно… Луи вновь издал жалобный стон, полный тоски и смятения, и Гарри словно очнулся от дурного сна. — Прости… прости меня, моя любовь, — прошептал он, осыпая его спину поцелуями. Опустившись на пятки, он сплюнул на руку, смочив пальцы слюной. Затем, приблизившись к извивающемуся телу, он обвел указательным пальцем нежный ободок, и попытался осторожно проникнуть внутрь. На этот раз все получилось. Гарри облизал губы, грудь его тяжело вздымалась, когда Луи вскрикнул и выгнул спину. Он затаил дыхание, чтобы не выдать боли. В крови Гарри неслись страсть и вожделение, но он сдерживал их, осторожно лаская Луи, словно хрупкую амфору. Вскоре он ввел в него два пальца, и из горла Луи вырвался тихий стон. Его глаза закатились, а тело содрогнулось, когда Гарри нашел сокровенную точку, спрятанную глубоко внутри него. Собрав всю свою волю в кулак, Луи не дал имени Гарри сорваться с его губ, чтобы не потревожить сон Хирона. Только сдавленный всхлип вырвался из его груди, а ноги задрожали, когда он подался навстречу мучительной неге. — Прошу, — взмолился он, теряя рассудок от захлестнувшего его наслаждения. — Войди… в меня, войди, п- ахх, п-пожалуйста, — выдохнул он, подавшись бедрами вперед, чтобы потереться истерзанным членом о шкуры. Когда Гарри вновь коснулся его тайной точки, Луи вскрикнул, слезы, смешиваясь со слюной, стекали на подушку. Пламя, что разгорелось в его животе, был неукротимым. И вот, он изверг из себя семя, заглушая стон подушкой, бедра продолжали двигаться по постели, а в его глубине были грубые пальцы Гарри. Он кончил, впившись зубами в подушку, и безудержно дрожал всем телом. У него звенело в ушах, и все чувства смешались в едином порыве. Его дыхание стало прерывистым, как у загнанного зверя, когда его бедра, наконец, замерли. Головка члена горела от прикосновений, и он больше не мог выносить этого трения о шкуры. Пот выступил на спине, под мышками и на затылке, зрение затуманилось, когда пальцы Гарри осторожно покинули его, оставив после себя ощущение невероятной пустоты. Гарри за его спиной пошевелился, и вскоре его вес накрыл Луи всего, вдавливая в ложе. Он осыпал его шею и плечи влажными поцелуями, руки снова беспорядочно блуждали по телу, то взмывая вверх, то опускаясь вниз. — Ты был великолепен, моя любовь, — шептал он снова и снова, но слова до Луи доносились словно издалека. Ресницы голубоглазого мальчика затрепетали, когда он попытался сморгнуть пелену. Его грудь вздымалась, и он жадно ловил ртом воздух. Никогда прежде он не испытывал подобного. Теперь он понимал мальчиков во дворце, жаждущих общества девушек. Ничто не сравнится с тем, когда ты делаешь это с другом. Когда ты позволяешь своему возлюбленному касаться самых сокровенных мест, безраздельно доверяя свое тело, даря и принимая наслаждения. Луи так сильно любил Гарри, что боялся, что не сможет отдать ему все. Он был предан Царевичу целиком, без остатка, глубоко, и душа его наконец-то утолила свой голод. Он мысленно возблагодарил Аполлона за то, что позволил им воссоединиться, за то, что сжалился над ними, когда ни один другой бог на вершине Олимпа не проявил бы такого милосердия. Потому что теперь они могли быть вместе, любить друг друга так, словно их никогда и не разлучали. Губы Луи тронула легкая улыбка, когда он уткнулся носом в мягкие шкуры. Из груди вырвалось тихое дыхание, а пальцы все еще судорожно сжимали подушку. Шевельнувшись, чтобы собрать силы в руках, он почувствовал, что возбужденная плоть Гарри все еще давила ему в спину. От ее приятной тяжести у него потекли слюнки. Луи сглотнул, найдя в себе силы податься назад, касаясь ягодицами твердости Царевича. Брови взметнулись наверх, а глаза закрылись, когда он прижался к его ягодице. — Душа моя, — выдохнул он, его голос звучал совершенно безумно, словно не принадлежал ему вовсе. — Прошу. На мгновение воцарилось звенящее безмолвие. Гарри замер, задержав дыхание, и лишь покачал головой. — Луи, любовь моя, ты только… Луи изогнулся под ним дугой, тщетно пытаясь встать на колени, придавленный весом Гарри. — Ммгх, пожалуйста… мне это нужно, — выдохнул он, быстро оглянувшись на Царевича, зрачки расширены, а в глазах застыли слезы. От такого зрелища Царевич замер, заставив себя судорожно сглотнуть. Гарри, пусть и был полубогом, но все же он оставался мужчиной. Он просто не мог отказать Луи. Поэтому, когда их взгляды встретились, и Гарри увидел во взгляде Луи непреклонную настойчивость, он коротко кивнул и отступил, давая младшему возможность подняться на колени, хоть и слегка неуверенно. Руки Гарри немедленно легли на его бедра, поддерживая его, приподнимая, открывая его наготу холодному воздуху пещеры. Гарри не стал медлить, он схватил свой ноющий, налитый кровью и желанием член и скользнул в теплое податливое отверстие Луи. Гарри впился в бедра младшего, когда он медленно вошел в него, раздвигая, заполняя собой. Рот Луи приоткрылся в беззвучном крике, спина непристойно выгнулась, когда Гарри вошел в него целиком, яички прижались к промежности Луи. Если ощущения пальцев Царевича внутри него и было волнующим и ошеломляющим, то это было нечто божественное. Луи был уверен, что именно так и ощущали себя боги — когда им поклонялись и любили с такой силой, что он мог вознестись в иное измерение. В тот момент, когда Гарри вошел в него, тело Луи подалось вперед, колени подогнулись, а ноги раздвинулись еще больше. Наслаждение захлестнуло его тело, а влажные звуки шлепков яиц Царевича о его ягодицы эхом разносились по пещере. Скольжение члена Гарри внутри него звучало абсолютно непристойно. Плоть Луи снова затвердела, бедра двигались назад, насаживаясь на член Гарри, и вперед, толкаясь членом в воздух, желая достичь хоть какого-то облегчения. Теперь он лежал, уткнувшись носом в подушку, заглушая ею его стоны и всхлипы. А до его слуха доносилось почти животное рычание Гарри. С каждым движением Царевича Луи терял опору в ногах, поэтому он доверился Гарри, который ни за что не дал бы ему упасть, поскольку его движения становились все более небрежными, когда он приближался к кульминации. С таким темпом и после того, как удовольствие долгое время нарастало в их животах, у них не заняло много времени достигнуть пика наслаждения, один за другим, член Гарри безжалостно вбивался в комок нервов, подводя Луи к краю. Голубоглазый юноша рухнул на живот, всем телом содрогаясь от силы оргазма, когда Гарри преследовал остатки своего оргазма, влажно скользя в дырочку Луи и обратно, удерживая мальчика руками, пока он изливал в него свое теплое семя. Опустошенные и пресыщенные, словно после битвы, двое юношей медленно спустились с небес наслаждений, их сердца колотились, как пойманные птицы. Луи вытянул шею, и Гарри нежно коснулся его подбородка. Их губы встретились в медленном, тягучем поцелуе, словно они пытались вдохнуть друг в друга жизнь. Они целовались, и член Гарри размяк, но остался глубоко внутри Луи. Их носы соприкоснулись, и они ощутили результат своей любви на языках друг друга. — С днем рождения, моя любовь, — прошептал Царевич, его дыхание коснулось губ голубоглазого мальчика. Голубые глаза снова встретились с зелеными, в них отражалась любовь. Луи тихо вздохнул, забыв обо всем, что было до этого момента. Он прикусил губу, не в силах сдержать легкую улыбку, которая рвалась наружу. Его взгляд упал на цветочный венок, сплетенный Царевичем, что в пылу страсти упал с его головы. — Я люблю тебя, — прошептал он в ответ, медленно переворачиваясь на спину, чтобы лучше видеть Гарри. Царевич тут же погладил его по щеке. Луи приподнялся, чтобы запечатлеть на его губах еще один поцелуй, словно ставя печать на своем признании, прежде чем Царевич тоже лег на спину, увлекая Луи за собой. — Я слышал, как сильно ты меня любишь, — вот что Гарри решил сказать дальше, его улыбка превратилась в ухмылку, когда Луи уткнулся носом в его грудь, и с его губ сорвался смешок. — Нам повезло, что Хирон спит как убитый, — застенчиво прошептал он, целуя Гарри в бьющуюся венку на шее и утыкаясь носом в его потную кожу. Он был счастлив. Невероятно счастлив. — Мхм, — промычал Гарри, и этот звук отдался глухой вибрацией у него в груди, пока он нежно поглаживал спину Луи. Его взгляд был прикован к розовому потолку пещеры. — А теперь давай поспим, пока он и впрямь не проснулся, — добавил он, коснувшись губами вспотевшего лба Луи, прежде чем набросить на их обнаженные плечи несколько шкур и прижать юношу к своей груди. Мальчик с глазами летнего неба лишь кивнул, веки его тяжелели с каждой секундой, а тихое дыхание Гарри заполняло все вокруг. В голове уже танцевали мечты о вечности. Его сердце переполняла любовь, преданность Царевичу, и осознание того, что он наконец-то нашел свое место в этом мире. И оно было в объятиях Гарри.

— —

Воздух был напоен приятным, росистым ароматом того дождливого дня. Аромат земли, витавший в воздухе, щекотал Луи нос, наблюдавшего за потоками воды, бегущими по земле, ласкающей его ноги, покрывая кожу грязью и опавшими листья. Холод пробирал до костей, кончики пальцев почти потеряли чувствительность, а щеки и нос онемели. Каждая капля дождя, казалось, прожигала его насквозь, пропитывая волосы и хитон. Но даже это не заставило его двинуться с места. В душе его пылал огонь, сильнее любого холода. Гарри стоял рядом, безмолвно наблюдая за танцем тумана, воды и молний. Гроза застала их врасплох, когда они собирали фрукты. Первый раскат грома пронесся над поляной, словно предупреждая о необходимости вернуться. Но они не успели, и ливень настиг их, промочив до нитки. Они смеялись, бежали, чувствуя, как вода прилипала к их хитонам, обнажая кожу, очертания и цвет тел. Когда они наконец добрались до пещеры, Хирона там не было. Луи предположил, что он укрылся в своем тайном месте, в самом темном и дальнем углу пещеры. Не задавая вопросов, они оставили фрукты и испорченные корзины, а затем уселись у входа, в окружении розового кварца. Луи отчетливо чувствовал запах земли и мускуса, даже прижавшись носом к коже Царевича. Эта смесь ароматов пьянила не хуже вина. В какой-то момент Гарри что-то тихо пробормотал, и его пальцы сомкнулись на руке Луи, вырывая его из оцепенения. Луи с трудом разлепил тяжелые веки. Когда он посмотрел на Гарри, его взгляд упал на розовый кончик языка, которым он слизывал дождевые капли, падающие с носа. Взгляд Гарри, напротив, был прикован к неопределенной точке на горизонте. — Что? — Едва слышно прошептал Луи. Старший откашлялся и притянул Луи ближе к себе. — Я просто думал, — пробормотал он в ответ, барабаня пальцами по коже Луи, выбивая мелодию, которую тот не смог узнать. Луи одобрительно хмыкнул. — О чем? — Да просто… — Гарри пожал плечами, пальцами чертя какие-то знаки на коже Луи, отчего по его телу пробегали мурашки. Он заерзал, боясь щекотки. — Все ждут, что я стану героем, — сказал он, не глядя в глаза младшему. Луи не мог понять, что творилось в душе Гарри, ища взглядом хоть какую-нибудь искорку чувств на его лице. В конце концов, он решил подождать, уткнувшись холодным носом в теплый бочок Гарри. Легонько чмокнул его туда, то ли подбадривая продолжать, то ли просто потому, что мог. — Назови хотя бы одного, кто был бы счастлив, — снова прошептал Гарри, проводя пальцами свободной руки по волосам младшего мальчика, нежно поглаживая его по голове. — Кого, героя? Гарри лишь согласно промычал в ответ, и Луи задумался. Его глаза закрылись, позволяя ласкам Царевича себя убаюкать, звукам грозы, теплому чувству любви, разлившемуся по всему телу. Геракл сошел с ума и убил всю свою семью; Тесей потерял невесту и отца; детей Ясона и его новую жену убила жена старая; Беллерофонт поразил Химеру, но стал калекой, свалившись с Пегаса. Выходит… нет. Луи понял, что не мог вспомнить ни одного мифа, где герою сопутствовало бы счастье, как ни старался. Когда он снова открыл глаза, Гарри смотрел прямо на него, поглаживая его лицо рукой. — Вот и не назовешь. — Прошептал он, прежде чем Луи успел ответить. Голос его был спокоен, а прикосновения нежны. Голубоглазый мальчик кивнул, его губы чуть приоткрылись, когда Царевич подался вперед, чтобы невесомо коснуться его губ, щеки, ушка. Луи задрожал, и левой рукой потянулся к Гарри. — Не назову. — Прошептал он в ответ. Он полностью утратил способность мыслить, его мозг превратился в кашу, а кожу покалывало. — Тебе ни за что не дадут быть и великим, и счастливым. Луи сглотнул, крепче сжимая руку Царевича. Тревожился ли он из-за этого? Из-за того, что не станет счастливым? Из-за того, что боялся смерти? — Душа моя, я уверен, что с тобой ничего плохого не случится. — Его голос дрогнул. Гарри улыбнулся так, как улыбался только ему, и на его щеках появились ямочки. Луи не удержался и коснулся одной из них пальцем, и на его лице расцвела робкая улыбка. — Я не боюсь, — прошептал Царевич в ответ. — Хочешь знать, почему? — Луи кивнул. — Хочешь секрет? — Голос Гарри стал таким тихим, что Луи боялся не расслышать его, если осмелится сделать лишний вздох. Поэтому он затаил дыхание, разжигая огонь в своих легких. — Хочу. — Он сглотнул, медленно моргая, и влажные ресницы коснулись горячей кожи его щек. — Я буду первым. — Гарри перехватил его ладонь и снова прижал ее к своей. — Клянешься? — А почему я? — Прошептал Луи сдавленным голосом, на его лице было написано замешательство. — Потому что это все — из-за тебя. Поклянись мне. — Клянусь, — сказал он, теряясь в румянце, что играл на щеках Гарри, в пламени, что горело в его глазах. Он мог думать только об одном, и его сердце бешено колотилось от этого: я — причина твоего счастья. — Клянусь, — повторил Гарри, шепча эти слова прямо ему в лицо, заставляя его вздрогнуть. Затем он запечатлел влажный поцелуй на его лбу, и больше не произнес ни слова. Луи казалось, что он воспарил над землей, сердце его было переполнено чувствами, и он боялся, что оно разорвется и убьет их обоих. Соединяя их души. Он не знал, сколько времени они провели в таком положении, но когда он вновь открыл глаза, его окружала лишь темнота. Дождь уже кончился, а его возлюбленный ровно дышал ему на ухо. Мускусный запах все еще витал над ними.

— —

Они лежали в траве, цветы щекотали их влажную кожу, а лепестки запутывались в волосах. Гарри смотрел на Луи. Лицом к лицу, нос к носу, их руки сплелись, ноги переплелись. Дыхание Гарри было приторно-сладким, а поцелуи напоминали по вкусу инжир, который они разделили этим утром. Луи не помнил, сколько времени прошло с тех пор, как они завтракали. Часы, минуты, секунды — все теряло свой смысл, когда они были вместе, время больше ничего не значило. — Знаешь, — губы Гарри коснулись его губ еще до того, как он заговорил, его голос был низким и бархатным. — У тебя вот тут волосы вечно торчком. — Пальцы Гарри нежно скользнули по лицу Луи, очерчивая линию его челюсти, касаясь шеи, проводя по макушке, задевая ушко. — По-моему, я еще не говорил тебе, до чего мне это нравится. По коже Луи пробежали мурашки в том месте, где только что были пальцы Гарри. Его веки приподнялись, открывая синеву глаз, а пальцы крепче сжали ладонь Царевича. — Не говорил, — прошептал он, его голос был едва слышен. Он не знал, откуда он нашел в себе силы заговорить, язык отяжелел. — А надо было. — Его рука скользнула вниз, к впадинке у основания шеи Луи, пальцы мягко нащупали пульс. Он держал жизнь младшего мальчика в своих руках, под ладонью, между пальцами. Это почему-то успокаивало. Луи запрокинул голову, открывая больше нежной кожи, и сглотнул, ощущая прикосновения руки Гарри. — А об этом, Лу? Я говорил тебе, что думаю вот об этом? — О чем это ты? — Едва слышно спросил Луи. Гарри улыбнулся, потирая большим пальцем родинку на золотистой коже его шеи. Луи довольно промычал, поднимая руку, чтобы коснуться пальцев Царевича. — Нет. Не говорил, — задумчиво прошептал он. Во всяком случае, он такого не помнил. В тот момент он вообще ничего не мог вспомнить из-за того, как смотрел на него Царевич. Прошло несколько секунд тишины. Затем Гарри опустил взгляд, изучая кожу младшего. — Тогда это нужно исправить, — произнес он. Его рука скользнула по мышцам груди, животу, бедрам Луи; кожа под ними потеплела, словно от прикосновений солнца. — А об этом говорил? Луи попытался разглядеть, на что указывал Гарри, оставаясь в том же положении. Царевич пощекотал его правую ступню. Он сморщил нос, стараясь не рассмеяться, и его взгляд задержался на руке Гарри, ласкающей его кожу. — О ноге? — В замешательстве уточнил он. — О шраме внизу, — поправил Гарри. Луи поморщился, извиваясь и пытаясь уйти от щекотки. — А что с ним? — Вспоминаю о том времени, когда мы были детьми, — сказал Гарри, переставая издеваться, но ступню не отпустил, а держал ее в своих ладонях, словно сокровище. — Кажется, тогда я и начал в тебя влюбляться, когда ты учил меня плести венки из цветов, — прошептал он. Его губы коснулись колена, оставив там влажный след. При этих словах у Луи перехватило дыхание, и он на миг закрыл глаза. Такого ответа он не ожидал. До этого момента он никогда не задумывался, когда именно Гарри начал видеть в нем нечто большее. — Ох, — выдохнул он, едва слышно. Он попытался сам вспомнить тот миг, когда сам попал в сети чар Гарри, когда понял, что его сердце больше ему не принадлежит. Но в памяти была лишь зябкая дымка. — Думаю, ты нравился мне, даже когда зависть заставляла меня тебя ненавидеть, — прошептал он, и это было чистой правдой. — Зависть? — Спросил Царевич, прижавшись правой щекой к его колену. Луи согласно хмыкнул. — Отец хотел, чтобы я был таким, как ты, — губы его дрогнули в горькой усмешке. Гарри вскинул голову, словно слова Луи нанесли ему глубокую рану. Его губы оставили дорожку из поцелуев от колена до тазовой косточки, легонько приподняв хитон, чтобы дотянуться до бледной кожи. — Я ненавижу его за то, что он заставил тебя сомневаться в том, что ты — само совершенство, — прошептал он, медленно приближаясь к младшему. Луи замер, не отрывая взгляда от Царевича. Он потянулся к лицу Гарри. — Это глупо, что я рад, что все так сложилось? Ведь если бы не он, я бы никогда не встретил тебя, — прошептал он. — Мне нравится думать, что мы бы встретились, несмотря ни на что, — ответил Гарри, повернув голову так, чтобы поцеловать его ладонь. — Как я уже говорил, ты — половинка моей души, а я — половина твоей. Душа моя. Луи улыбнулся ему, поглаживая пальцами кожу. — Не надо красть мое прозвище, — ласково укорил он. Гарри вскинул брови, прежде чем слегка прикусить его палец, его руки обвили талию Луи, притягивая ближе. И вдруг, прежде чем кто-либо из них успел произнести еще хоть слово, где-то под ними, на склонах, протрубил рог. Звук был резким, обрывистым, словно трубили тревогу. Сердце Луи замерло на этот миг. Неужели что-то случилось с Хироном? На них напали? Или сама Фетида вновь явилась к ним? Не успел он пошевелиться или раскрыть рот, как Гарри уже вскочил на ноги, и его руки, еще мгновение назад дарившие тепло коже Луи, ушли. Луи внезапно стало очень холодно. Царевич стоял, насторожившись, не двигаясь, вслушиваясь всеми чувствами, дарованными ему как полубогу. Луи тоже осторожно поднялся, ноги предательски дрожали. Он машинально нашарил камень, на случай, если ему понадобится защищаться, и взглянул на Гарри, уже потянувшемуся за кинжалом, который он бросил незадолго до этого. Луи крепче сжал камень, его грубая поверхность больно врезалась в ладонь, — и Луи почувствовал себя глупо. Глупый и слабый. Подняв взгляд, он увидел, как Гарри встал между ним и источником звука. Сглотнув, он засомневался. Стоило ли ему подойти к Гарри, встать рядом с ним с этим жалким подобием оружия в руках? В итоге он отбросил эту мысль. Что он мог сделать с обычным камнем? Трубил военный рог, а битва была призванием Гарри, а не его. Он не умел сражаться, да и не хотел. И снова протрубил рог, и Луи вскинул руку, готовый бросить камень. Под чьими-то ногами затрещал кустарник. Всего один человек. Может быть, он заблудился, а может, ему грозила опасность. Гарри шагнул в сторону звука, Луи сделал то же самое. И словно бы в ответ рог затрубил опять. По всей горе разнесся клич: — Царевич Гарри! — Они застыли на месте, и Гарри тут же встретился с ним взглядом. — Гарри! Я пришел к Царевичу Гарри! — Напуганные шумом птицы все как одна вспорхнули с деревьев. Луи проследил за их полетом. — От твоего отца, — прошептал он, скорее для себя, чем для Гарри. Только царский гонец мог знать, где они. Царевич кивнул, странно — казалось, он совсем не хотел отзываться. Как, наверное, колотилось у него сердце, ведь еще миг назад он был готов убивать, все еще держа кинжал в правой руке. Видя, что тот не собирался произносить ни слова, голубоглазый мальчик заставил свой голос взлететь, стать высоким и звонким. — Мы здесь! — Воскликнул он, приставив ладони ко рту, камень, который держал он в руках, теперь лежал отброшенный у его ног. Шум прекратился. Луи прислушался к дыханию Гарри. — Где? — Эм… Иди на голос! Сумеешь? — Снова выкрикнул он, чувствуя, как саднит горло. Ответа не было. Они ждали, прислушиваясь к звукам леса и пытаясь понять, где был этот человек. Прошло порядком времени, прежде чем гонец вышел на лужайку. Лицо у него было исцарапано, дворцовый хитон потемнел от пота. Он неуклюже, с досадой преклонил колени. И Луи знал, что это был не знак уважения, а лишь бессилие. Гарри опустил нож, но Луи заметил, как крепко он его сжимал. — Ну что? — Холодно спросил он. От ласкового тона, которым он говорил с ним до того, как их прервали, не осталось и следа. Гонец, казалось, вот-вот рухнет, его лицо пылало, словно наливное яблоко. — Отец призывает тебя, — он замолчал, чтобы перевести дыхание; Луи увидел, как по его лбу струился пот. — По неотложному делу. К Пелею прибыли вестники из Микен. Луи застыл, как за минуту до этого застыл Гарри. Слова застряли в горле, руки слегка подрагивали. Микенами правил Агамемнон, чья армия, как поговаривали, была самой могущественной во всех землях. К тому же, насколько было известно Луи, у него было две дочери. Луи невольно задумался, не достигли ли они брачного возраста. С трудом сглотнув, он поймал себя на отчаянной надежде, что Пелей вызывал Гарри не для того, чтобы устроить ему свадьбу. Этого бы он не вынес. — Что за дело? — Спросил Царевич, прежде чем Луи успел ответить. Гонец хоть немного, но опомнился. Вспомнил, что говорил с царским сыном. — Прошу прощения, господин. Я толком ничего не знаю. Мне лишь велено доставить тебя к отцу. Внизу нас ждут лошади. На миг повисла тишина. Луи уже почти было уверился, что Гарри ему откажет. Затаив дыхание, он ждал его отказа, надеясь, что им не придется покидать гору Пелион, надеясь, что у них будет еще немного времени вместе. Но наконец он прошептал: — Нам нужно собраться в дорогу. — Он посмотрел на него. Луи мог лишь кивнуть. . Возвращаясь в пещеру, они с Гарри гадали, что же случилось, понизив голос, чтобы их не услышал гонец, который неотступно следовал за ними. Гарри первым нарушил тишину, спросив Луи, что он обо всем этом думает. Младший знал, что не сможет быть с Царевичем до конца честным. Как бы ему ни хотелось остаться здесь, он не смел просить об этом. Но как бы он ни старался, ему просто не удалось скрыть скованность своих конечностей и то, как он вздрогнул, когда рука Гарри коснулась его спины. — Не знаю, что и думать, — прошептал он, не сводя глаз с темневшего вдали входа в пещеру. Он боялся, что, озвучив свои подозрения, он вдохнет в них жизнь. Гарри лишь хмыкнул, но его пристальный взгляд обжигал Луи, безмолвно спрашивая, что случилось. Не дождавшись объяснений, Царевич вздохнул. — Что бы там ни было, нас не будет-то всего день-другой, — сказал он. Луи задумался, что это было: попытка его успокоить или он и правда так думал. Он кивнув, натянув улыбку. Всего пару дней. Потом они вернутся. Ему еще столькому нужно было научиться у Хирона. Он твердил себе, что только это и удерживало его здесь. Они остановились, как только достигли знакомой поляны. Кентавр уже ждал их, сжимая копье в руке и прямой, словно стрела, спиной. — Я слышал крики. Рад, что с вами все в порядке, — сказал он. Луи уже хорошо его знал и по голосу и внешнему виду понял, что он был недоволен. Он не любил, когда на его горе нарушали покой. И, возможно, мысль о том, что с ними могло случиться что-то плохое, ранила его еще сильней. Голубоглазый мальчик робко улыбнулся ему. Но прежде чем он успел что-либо сказать, Гарри опередил его. — Отец призвал меня — нас — домой, — сказал он, на мгновение встретившись взглядом с Луи, — только на сегодня. Мы скоро вернемся. — Ясно, — сказал Хирон. Луи заметил, как что-то изменилось в его лице, но не смог определить, что именно. Знал ли кентавр больше, чем говорил, и не будет ли ему без них одиноко. При этой мысли его губы задрожали. За годы, проведенные вместе, он полюбил наставника. Он обрел в нем отца, потребность в котором до этого не ощущал; человека, которому можно доверять, человека, который учил его без осуждения. И человека, который, возможно, любил его в ответ. И только теперь он понял, что у него был не только Гарри. У него был и Хирон. И ему придется с ним расстаться. Эта мысль сдавила его грудь, но он знал, что если бы ему пришлось выбирать между тем, чтобы остаться здесь или последовать за Царевичем, он всегда выбрал бы Гарри. Как бы мучительно это ни было. Так он и поступил. Они начали собирать свои пожитки под пристальным взглядом Хирона, который помогал им, чтобы ничего не забыть. Им и собирать-то было почти нечего, но наставник дал им немного вещей, которые раньше принадлежали ему. Мази, фрукты, оружие, с которыми Гарри тренировался. Луи едва сдержал слезы, когда наставник вручил ему свои медицинские инструменты, завернутые в мягкий кроличий мех. — Спасибо, — прошептал он осипшим голосом. Он надеялся, что кентавр понимал, что он благодарил его не только за подарок. Они рассовали все по кожаным сумкам и сверткам из одеял. Гонец настаивал, чтобы понести ношу Царевича самому, но в ответ Гарри также собрал и вещи Луи, невзирая на протесты младшего. Как бы медленно ни собирался Луи, настало время прощаться. Гарри подошел первым, обняв кентавра. Гонец, стоявший за спиной Луи, переступил с ноги на ногу. — Пелид, — произнес Хирон, — благодарю тебя за то, что вверил мне свою подготовку и твоего спутника. Я знаю, как много они для тебя значат. — Луи прикусил щеку, не отрывая от них взгляда. Он увидел, как на лице Гарри промелькнула тень улыбки. — Спасибо за заботу, — прошептал Гарри в ответ. Наконец, Царевич отстранился, что-то сказав, что Луи не расслышал. Теперь взгляд Хирона обратился к нему. На дрожащих ногах он поплелся к кентавру, чувствуя, как пальцы Гарри обхватили его сзади за шею, успокаивая, прежде чем упасть в объятия наставника, обхватив его руками так, где лошадиное тело переходило в человеческую плоть. Он издал сдавленный смешок, заметив, что Хирону пришлось нагнуться, чтобы его обнять. — Луи, — прошептал он, похлопывая его по спине своей большой рукой, осторожно, чтобы не причинить боли. — Я знаю, что ты станешь потрясающим целителем. Благодарю тебя за терпение в учении. Позаботься о Гарри, когда придет час сражений. — Хирон помедлил, прежде чем попытаться освободиться из объятий. Луи сжал его туловище чуть крепче, и с его губ сорвался всхлип. Он не мог отделаться от мысли, почему наставник решил, что Гарри скоро придется сражаться. — Не печалься, мальчик. Мы скоро свидимся. Не волнуйся. — Голос его был тих, и он положил ладонь, огромную и теплую, как солнце, ему на макушку. Луи вдохнул его — и только его — запах: трав, леса и мазей, — прежде чем нашел в себе силы отступить, спешно вытирая слезы, уже подступившие к глазам. Затем он глубоко вздохнул и кивнул, чувствуя, как засаднило в горле. — Спасибо, — снова прошептал он, не находя больше слов, все они застряли у него в горле. Он надеялся, что Хирон и так понял, как много он для него значил. Кентавр мягко улыбнулся ему. — Будь здоров. — Затем его рука исчезла, и от этого голове сразу стало холодно. — Мы скоро вернемся, — снова сказал Гарри, словно убеждая самого себя. Луи не знал, к кому он обращался — к нему или к Хирону. В косых лучах послеполуденного солнца глаза наставника казались темными. — Я буду вас выглядывать, — сказал он. С комком в горле Луи удалось ухватить пару сумок, прежде чем Гарри успел взвалить их себе на плечи. И вот так, просто, они спустились с поляны. Солнце уже давно перевалило за зенит, и гонец торопился. Луи бросил на него сердитый взгляд за попытку их поторопить. Но больше ждать было нельзя. Они быстро спустились с холма и оседлали поджидавших их лошадей. Луи почти ожидал, что те заговорят, хотя, разумеется, говорить они не умели. Они не были кентаврами. Извернувшись в седле, он оглянулся на Пелион. Надеялся, что увидит пещеру из розового кварца, а то и самого Хирона. Но они уже отошли слишком далеко. Он отвернулся обратно к дороге и направился вслед за остальными во Фтию. Он разрешил себе тихонько заплакать.

— —

В душе Луи зародилось любопытство. — Что ты сказал Хирону? — Спросил он той ночью, когда усталость от долгого пути скрутила его тело, и он облокотился на спину лошади. Конь Гарри скакал рядом с ним, и стук копыт гулко отдавался в ночной тиши. Гарри зевнул, его сонный взгляд медленно блуждал по лицу Луи. — Когда? Будь точнее, — пробормотал он, протягивая к нему руку и касаясь пальцами его кожи. Луи прикусил губу, не отрывая взгляда от Царевича, от его волос, серебрившихся в лунном свете. — Когда мы прощались, — тихо сказал он, понимая, как глупо звучал его вопрос. Знал, что вряд ли Гарри помнил каждое оброненное слово. Знал и то, что Гарри не стал бы скрывать от него то, что так терзало душу Луи. — Почему ты решил меня об этом спросить? — Удивился он, проводя тыльной стороной ладони по холодной руке младшего, пытаясь согреть его кожу. Луи пожал плечами, и его взгляд снова обратился к дороге. — Не знаю, — сказал он. — Я уже несколько часов об этом думаю. Гарри хмыкнул. — Наверное, ничего важного. Не волнуйся. Луи кивнул, убаюканный мерным покачиванием лошади. — Да, наверное, ты прав, — прошептал он, успокоившись. Гарри бы никогда не стал ничего от него скрывать. . Луна все еще высоко стояла в небе, когда они проехали межевой камень, после которого начинались дворцовые угодья. Послышались окрики стражников, и в ответ им затрубил рог. В голове Луи мелькнула мысль, не разбудили ли они кого-нибудь, и он надеялся, что нет. В любом случае, им ждать объявление до утра. Поднимать весь дворец на ноги в такой час было бы бессмысленно. В ответ прозвучал звук трубы. И вот перед ними предстал дворец. Он замер, пораженный его видом, белизной стен, сияющих даже в ночи. Впервые за много лет он с тревогой подумал, не прогневался ли Пелей на него за уход. Когда он бежал на Пелион, он не думал, что когда-нибудь вернется. На миг он задумался, а пустят ли его. Не последует ли наказание за его неблагодарность? Вспомнив о кнутах, он изо всех сил надеялся, что Гарри не придется за него снова вступаться. Не сводя глаз с белой гривы лошади, он заметил, что его сердцебиение участилось в такт ее бегу, и этот звук наполнил его уши. Чем ближе они подъезжали к дворцу, тем сильнее нарастало беспокойство. Ладони стали влажными, а пальцы дрожали, сжимая поводья. Он не мог понять, почему. Страх не найти милости у царя был велик, но не настолько, чтобы вызвать такой трепет. Однако даже волоски на руках встали дыбом, а по спине пробежали мурашки. А затем он поднял взгляд, и глаза остановились на безымянных фигурах вдалеке. На него нахлынуло осознание, когда они приблизились к порогу дома. И — внезапно, будто удар молнии — на пороге дворца стояла Фетида. Он не заметил, как его руки дернулись, натягивая поводья, и останавливая лошадь, и звук шагов эхом разнесся в ночи. Что она там делала? Он тяжело задышал, рот приоткрылся. Ее он никак не ожидал увидеть. Где-то там же были стражники, да и Пелей, но на них Луи не смотрел. Он видел только ее и изогнутые острия ее скул. Ее черные волосы и то, какой она выглядела… обычной. Обычной, но пугающей. Она притворялась перед Гарри, возможно, даже перед своим мужем. В ней не осталось и следа от нимфы, которая пыталась причинить ему боль много лун назад. Неужели она явила свой чудовищный облик только ему? — Там твоя мать, — прошептал он Гарри, когда Царевич остановил свою лошадь и с обеспокоенным видом спросил, все ли с ним в порядке. Луи был готов поклясться, что она сверкнула глазами в его сторону, словно услышала его. Он не мог заставить себя произнести ее имя. Проследив за его взглядом, Гарри встретился глазами со своей матерью, вероятно, впервые за этот вечер заметив ее присутствие. Луи мог бы поклясться, что увидел, как напряглась его челюсть, как напряглись его плечи. — Я не знал, что она здесь будет, — пробормотал он, крепко обхватывая правой рукой шею голубоглазого мальчика, и ее тяжесть успокаивала. Луи удалось сделать глубокий вдох, его ресницы затрепетали. — Поверь мне, любовь моя, — прошептал Гарри, другой рукой обхватывая лицо Луи и нежно поворачивая его к себе. — Она не причинит тебе вреда, слышишь меня? Никогда, пока я рядом. — Голос его звучал тихо, а взгляд был полон искренности. Лоб Царевича коснулся лба Луи, и он закрыл глаза, ощущая, как жгучие слезы грозили хлынуть из них потоком. Он был так потрясен, что даже не заметил нового ласкового слова, сорвавшегося с губ Гарри. — Не хочу ее видеть, — прошептал он дрожащим голосом. Он чувствовал себя глупо, сознание шептало, что все смотрели на него и гадали, что с ним не так, смеялись над его реакцией. Но когда он снова открыл глаза, то увидел только зелень. Он увидел Гарри, ощутил жар его ладоней на своем лице, прикосновение холодного носа к его собственному. И тогда он понял, что все будет хорошо. Он знал, что сможет выдержать ее взгляд, это всего лишь на пару дней. По крайней мере, он надеялся на это. Гарри не сказал больше ни слова, лишь нежно касался его. Луи сглотнул ком в горле и медленно кивнул, чувствуя, что готов двигаться дальше, зная, что не сможет избежать встречи. Она меня не тронет, подумал он. Так сказал Гарри. — Мы пойдем сразу в нашу комнату. Тебе не придется с ней разговаривать, — прошептал Царевич. Слова застряли у него в горле, и Луи смог только еще раз кивнуть, глядя на своего возлюбленного сквозь влажные ресницы. Прежде чем отпустить его, Гарри коснулся губами его лба, а затем соскочил с лошади. Голубоглазый мальчик не мог понять, зачем он это сделал, ведь до дворца еще оставалось приличное расстояние. Но у него не было времени озвучить свой вопрос, потому что Гарри уже взял поводья обеих лошадей и повел их к стражникам, царю и матери. Луи понял, что Царевич догадался, что Луи был больше не в состоянии ехать верхом, что не доверял себе и своим дрожащим рукам. Обхватив руками шею лошади, он безмолвно поблагодарил Гарри, спрятав лицо в мягкой гриве. И снова, как бы он ни пытался отсрочить неизбежное, пришло время взглянуть в лицо реальности. Рысь резко остановилась, и вот лошадь уже стояла перед стражниками. Луи изо всех сил старался спешиться, не поднимая голову, не зная, как отреагирует тело, если он увидит ее вблизи. Кровь застыла в жилах, когда он услышал ее голос. — Сын моего чрева, плоть моей плоти, Гарри, — сказала она. Говорила она негромко, но ее слова разлетались по всему двору. Гарри крепче сжал его руку. Луи даже не заметил, что он взял его руку в свою. — Добро пожаловать домой. — Благодарю, матушка, — сказал он, и в его голосе не было и намека на нежность. Луи заметил, как сжались кулаки Фетиды, должно быть, она ожидала, что сын бросится к ней в объятия. Но Гарри не двинулся с места. Рука Луи сомкнулась на ткани хитона Царевича, находя в этом движении утешение. Впервые поднял взгляд, он заметил, что Пелей поджал губы, но ничего не сказал. Сыну полагалось первым поприветствовать отца, матери шли потом — если до них вообще доходило дело. Но она была богиней. Для нее правила не писаны. Царь заговорил, лишь убедившись, что его жена больше ничего не скажет. — Приветствую тебя дома, сын, — сказал он. После приветствия его богини-жены голос Пелея казался слабым, да и сам он заметно постарел. Их не было во дворце три года. — Приветствую и тебя, Луи, — добавил он. У него перехватило дыхание, губы приоткрылись в изумлении. Луи не ожидал этого. Не думал, что на него посмотрят, а уж тем более, что поприветствуют, как равного. Его волной окатила благодарность. Все взглянули на него, и юноша кое-как сумел поклониться. Он чувствовал на себе колючий взгляд Фетиды. Он обжигал кожу, словно бы он, продравшись сквозь заросли терновника, нырнул в океан. Она, вероятно, видела, как он цеплялся за ее сына. Он обрадовался, когда Гарри снова заговорил. — Что за вести, отец? — Спросил он, переходя сразу к делу. Пелей покосился на стражников. Слухи и домыслы, наверное, уже разлетелись по всем дворцовым коридорам. — Вестей этих я пока никому не сообщал, да и не хотел, пока все не будут в сборе. Мы ждали только тебя, — ответил он. — Во сколько ты намерен завтра об этом объявить? Пелей выпрямился, словно вопрос застал его врасплох. Не ожидал ли он, что Гарри скажет что-то другое? — Я пришлю слугу, чтобы разбудил тебя. Не беспокойся, — сказал он, откашлявшись. Уверен, путешествие вас утомило. Я позволю вам отдохнуть. — И с этими словами он кивнул, прежде чем стражники проводили его прочь. Луи смог расслабиться лишь когда Фетида скрылась за дверями, а рука ныла от того, как сильно он сжимал хитон Царевича. — Идем, — прошептал Гарри, беря его за руку. Как и всегда, Луи слепо последовал за ним.

— —

На следующее утро их разбудил стук в дверь. Луи уже сидел на краю кровати, его взгляд блуждал по верхушкам деревьев за окном, вдыхая свежий утренний воздух. Он нервничал, его пальцы почти болели от того, как сильно он их терзал. Когда Гарри заворочался рядом, его взгляд скользнул по его лицу, груди, по всей коже, что не пряталась под одеялом. Его щеки залил румянец, заставляя отвести взгляд, когда в памяти вспыхнули воспоминания о прошлой ночи. Тихие поцелуи, ладони, прикрывающие рот, помогли ему расслабиться настолько, чтобы он смог заснуть. Взгляд зацепился за маленький, темный укус любви на бедре, и невольно обвел пальцем его очертания. Непонятно почему, но он поймал себя на мысли, что надеялся, что Фетида знала, что между ним и Гарри что-то было. Он хотел, чтобы она знала, потому что ничто не могло ее остановить. Потому что они не остановятся. И они победят. Но он знал, что это было невозможно. Он вздрогнул, когда чья-то рука обвилась вокруг его талии, и закрыл глаза, когда влажные губы коснулись его обнаженного плеча. — Нам пора, — прошептал Гарри хриплым ото сна голосом. Луи поймал себя на том, что кивнул, склоняя голову на плечо Царевича и едва касаясь его подбородка губами. — Знаю, — прошептал он в ответ. Но уходить не хотелось, не хотелось покидать этот тихий, безопасный уголок. Душу грызло непонятное предчувствие, словно стоило им переступить порог и все изменится. Он не знал, в какую сторону — к лучшему или худшему — и это пугало его до чертиков. Но это нужно было сделать. Прятаться здесь — не выход. Поднявшись, он выбрал один из самых красивых, хотя и порядком изношенных хитонов, что еще сидел по фигуре, наблюдая, как одевался Гарри. Смотря на Царевича, он все еще не мог до конца поверить в то, что Гарри всецело принадлежал лишь ему. Что он мог прикасаться к нему, целовать, шептать слова любви, когда только пожелает. И будь он проклят, если позволит кому-либо или чему-либо это у него отнять. . Когда Гарри отворил дверь в коридор, прямо перед ним возникла служанка, терпеливо ожидая, пока они соберутся. Луи узнал в ней Нефелу, личную служанку Царевича. Он был рад увидеть еще одно знакомое лицо, и его губы тронула едва заметная улыбка, когда они последовали за девушкой в обеденную залу. Трапезная была заставлена столами и лавками. Слуги снова туда-сюда с блюдами еды, таскали до краев наполненные вином чаши. Его взгляд скользнул по лицам юношей и девушек, даже незнакомых, но не задержался ни на одном из них. У самого входа был возведен помост. Там воссядет Пелей, подле жены и сына. Три места. Луи остановился как вкопанный, у него пылали щеки. А чего еще он ждал? Он по-прежнему никто. Не супруг Гарри. Он встретился взглядом с Царевичем. Даже посреди шума приготовлений был слышен голос Гарри: — Отец, я не вижу места для Луи. Кровь еще сильнее опалила щеки Луи, глаза расширились. — Гарри… — зашептал было он. Ничего, хотел сказать он. Пустяки, я сяду вместе с остальными. Но Гарри не обращал на него внимания, взяв за руку. Луи переминался с ноги на ногу, не зная, куда себя деть, что делать. Неужели Гарри не волновало, что его родители узнают об их связи? — Луи — мой спутник. Его место рядом со мной. При этих словах Фетида перевела взгляд на него, затем на их переплетенные руки. Луи сглотнул, инстинктивно прячась за спину Царевича. Он знал, ей это не понравилось. Он так и чувствовал исходящий от ее взгляда жар. Она уже было открыла рот, чтобы возразить ему, но Пелей кивнул, жестом приказав слуге приготовить ему место, и к противоположной стороне стола от Фетиды был придвинут еще один стул. Стараясь стать как можно меньше, Луи последовал за Гарри к их местам, держась рукой за хитон Царевича. — Теперь она меня возненавидит, — прошептал он. — Она и так тебя ненавидит. Мне все равно, что она думает, — ответил он, успокаивающе положив руку на поясницу Луи и направляя его к столу. Луи понял, что без его прикосновения он давно бы бежал обратно в горы. — Должно быть, вести действительно важные, раз она здесь, — сказал он вместо того, чтобы продолжить предыдущий разговор. Гарри согласно хмыкнул, не сводя глаз с родителей. — Надеюсь, ничего серьезного, — прошептал он, но слова прозвучали пусто. Луи нахмурился, пристально глядя на него. Почему он вел себя так, словно сам себе не верил? Почему ему казалось, что он знал что-то чего не знал Луи? Когда Луи открыл рот, чтобы высказать свои опасения, рука Гарри соскользнула с его спины, отчего по коже пробежал холодок. И прежде чем он успел перевести дух, он встретился взглядом с Фетидой. Слова застряли у него в горле. Он заставил себя выдавить улыбку, опустив взгляд на тарелку, стоящую прямо перед ним. Она уже была полна различных яств, но Луи не был голоден, и в животе у него все скрутило. Затем Пелей и Гарри сели, распорядитель три раза коротко протрубил в рог. Сигнал — пора к столу. В зале воцарилась тишина, вплоть до самых дальних скамей. Царь поднял свою чашу. — Я получил известия из Микен, от сыновей Атрея: Агамемнона и Менелая. При упоминании этого имени Луи вздрогнул и поднял взгляд на Гарри. Менелай. Он знал это имя. Однако он не мог вспомнить, где раньше его слышал. Казалось, что новость касалась не только Агамемнона — следовательно, Пелей не собирался объявлять о предложении руки и сердца. Последние перешептывания, возня на лавках теперь прекратились окончательно. Замерли даже слуги. Луи не дышал, но от сердца отлегло. Гарри от него не заберут. Под столом, словно почувствовав его смятение, Гарри прижался ногой к его ноге, обхватив бедро рукой. Теперь ему стало интересно, что еще скажет Пелей. — Совершено преступление. — Царь снова помолчал, будто обдумывая то, что собирался сказать. — Жену Менелая, царицу Елену, похитили из дворца в Спарте. При этих словах у Луи чуть не отвисла челюсть, а кусок хлеба, который он держал в руках, упал на пол. Он затаил дыхание, ожидая имени похитителя. Зачем царь им все это рассказывал? — Менелай принимал у себя посланников троянского царя Приама. Их возглавлял сын Приама, царевич Парис, и это он в ответе за содеянное. Он выкрал царицу Спарты из ее опочивальни, пока царь спал. — Возмущенный ропот. — Агамемнон и микены просят мужей Эллады отплыть в царство Приама, чтобы спасти Елену. Троя богата, и, по слухам, захватить ее будет легко. Воины привезут домой почет и богатства. Воины. Война. Луи покачал головой, словно отгоняя наваждение, и задержал дыхание, но уже по другой причине. Нет. Этого просто не могло было быть. — Они попросили меня выслать отряд воинов из Фтии, и я согласился. — Он подождал, пока перешептывания стихнут, и добавил: — Но принуждать я никого не стану. И сам войско не поведу. — А кто же его поведет? — Выкрикнул кто-то. Луи не обернулся, его взгляд был прикован к царю. Он все еще не дышал. — Это еще не решено, — ответил Пелей. Но Луи заметил, как он бросил взгляд на сына. Нет, подумал он. Нет, нет, нет, нет. Он вцепился в край стула. Глаза щипало от слез, готовых хлынуть в любой момент. И, несмотря на все его усилия, из груди вырвался сдавленный стон. Он искал глазами Гарри. Но Царевич избегал его взгляда. Он знал. Он все это время знал. Луи чувствовал себя преданным, ему было больно, его подташнивало. Легкие жгло огнем, сердце билось так, словно пыталось вырваться из груди. Нет. Он не вынесет этого. Он знал, что не сможет. Внезапно слова Хирона обрели смысл: «Береги Гарри». Он просил его об этом, потому что знал, что скоро Царевичу придется идти на войну. Именно это Гарри и сказал кентавру, но Луи не услышал их разговора. Его затошнило. Но времени на раздумья не было, потому что Пелей продолжил: — Это еще не все. — Он поднял холст, исписанный густо и темно. — До того, как Елену обручили с царем Менелаем к ней сваталось много женихов. И, как выяснилось, женихи эти поклялись защищать ее и того, кому достанется ее рука. — На мгновение их взгляды встретились. — Агамемнон и Менелай теперь просят этих воинов исполнить свою клятву и вернули Елену ее законному мужу. — С этими словами он вручил холст распорядителю. Луи не мог отвести от него взгляда, и кровь застыла в его жилах. Клятва. Он помнил, до чего ненавистным казался ему долгий путь по бесконечному тронному залу. У каменного изножья трона он преклонил колени. — Царь Тиндарей наконец выдает дочь замуж, — сказал его отец. Луи было знакомо это имя. Тиндарей был царем Спарты. Знал он и о его дочери — по слухам, во всех царствах не найти было женщины красивее. Он ничего не ответил на отцовскую весть. Такие новости для него ничего не значили. Отец откашлялся, звук разнесся по пустынному залу. — Нам хорошо бы с ней породниться. Ты поедешь просить ее руки. В зале больше никого не было, и его перепуганный резкий выдох услышал только отец. Ему было девять. Но он уже понимал, что лучше будет промолчать, его лицо горело от стыда. Он невзрачный, никудышный, неинтересный, слишком юный. Зачем подвергать его такому унижению? Он знал, что царевна Елена никогда его не выберет, и винить он ее не мог. Знал ли это отец? Ждал ли он отказа? Зная его, Луи думал, что нет. Они отправились в путь на следующее утро, дорожные сумы были до отказа набиты дарами и съестными припасами. Дороги он почти не помнил. Он разглядывал кожаные поводья, не понимая, что он здесь забыл. Его ослик покачивался из стороны в сторону, и Луи покачивался вместе с ним, радуясь какому-никакому развлечению. Они не первыми приехали свататься к дочери Тиндарея. В конюшнях было полным полно прекрасных лошадей — их ослы не шли ни в какое сравнение с ними. Луи привез из дома игрушку, хоть и не мог вспомнить, какую. Неудивительно, что он был там единственным ребенком. Наконец настал день, когда отец приказал выкупать его и причесать. Он велел ему переодеть хламиду, затем — надеть другую, сначала пурпурную, затем малиновую, а затем синюю. Он повиновался, хоть ему и казалось, что никакой разницы между ними нет. Они не сделают из меня мужчину, подумал он. Он все еще не решался открыть рот. Отец выглядел суровым и властным, черная борода наотмашь рассекала лицо. Дар, что они привезли Тиндарею, стоял наготове: золотая чаша для смешивания вина, на которой была отчеканена история царевны Данаи. Отец вручил ему чашу. — Не посрами нас, — сказал он. В этот момент Луи понял, что после всего его высекут. Парадная зала была огромная, в несчетное количество раз больше, чем у его отца. В тот момент Луи был ошеломлен, разглядывая огромные тканные ковры, украшавшие стены. Он никогда раньше не видел такой роскоши. Голубоглазый мальчик подпрыгнул, когда пальцы отца вцепились ему в ворот — мол, сиди смирно, не ерзай, когда усадят на скамью с остальными женихами. Он чувствовал себя не в своей тарелке, его тонкие, костлявые руки касались мускулистых конечностей мужей, сидевших рядом с ним. Он старался казаться как можно меньше, болтая ногами в воздухе. Он был так мал, что не мог даже достать ногами до пола, когда сидел. Он чувствовал себя униженным. Ему было интересно, что думали другие о его присутствии — думали они о нем вообще что-нибудь. Один за другим они называли себя, эти юноши, похваляясь блестящими волосами, тонкими станами и одеждой, выкрашенной в дорогие цвета. Тиндарей приветствовал всех по очереди, принимал дары, куча которых росла в центре залы. Каждому он давал слово, каждый мог заявить о своих притязаниях. Луи надеялся, что ему не придется представляться. Что отец спасет его от такого унижения и выступит вместо него. Луи рассеянно слушал список имен, не отрывая глаз от груды подарков, стараясь не думать о том, насколько нелепо было его имя по сравнению с ними. Заговорил Филоктет. Затем Идомений. После явились Аякс, Менелай и бесчисленное множество других мужей, и все надеялись, что царь выберет их. Казалось, он был единственным, кто надеялся, что его не выберут. Имена мужчин и женщин начали сливаться в одно. — Приветствую тебя, Менетий. — Луи вздрогнул, услышав имя отца. Тиндарей глядел на нас. — Мне горько узнать о смерти твоей жены. При этих словах Луи моргнул. Конечно. Конечно, он подумал, что это его отец хотел просить руки Елены. — Моя жена здравствует, Тиндарей. Это мой сын приехал просить руки твоей дочери. Наступила тишина, и Луи преклонил колени, опустив взгляд в землю, чтобы не чувствовать тяжести насмешливых взглядов окружающих. Тиндарей молчал, вероятно, спрашивая себя, не шутил ли сидящий перед ним человек. — Твой сын еще не муж. — Голос Тиндарея доносился словно бы издалека. Луи не мог ничего в нем расслышать. — И пусть. Я могу быть мужем за нас двоих, — сказал Менетей. Нет, подумал Луи. Никто ничего не сказал. — Ясно, — ответил Тиндарей. Каменный пол впечатывался Луи в кожу, но он даже не шелохнулся. Он уже привык стоять на коленях. В тишине его отец заговорил снова. — Другие поднесли тебе вино и бронзу, масло и дерево. Я же подношу тебе золото, и это лишь малая толика моих богатств. Тиндарей выгнул брови, поджал губы, в его голосе звучал сарказм. — Мы с дочерью благодарим тебя за столь ценный, хоть и ничтожный для тебя дар. — Отца унизили, хотя он как будто бы этого не понял. Но лицо Луи вспыхнуло. Ему хотелось поскорей уйти. В какой-то момент Луи перестал внимать словам отца. Его взгляд был прикован к юноше, что сидел в конце скамьи. Он еще не произнес ни слова, он был последним в очереди, непринужденно восседая на скамье. Его вьющиеся волосы блестели в свете камина. На ноге, под коленом, виднелся неровный рубец. Он казался равнодушным ко всей суете вокруг Елены, его взгляд блуждал где-то между ее двоюродной сестрой Пенелопой и небом за окном. Когда их взгляды встретились, он увидел в них только жалость. Но прежде, чем кто-либо из них успел что-либо сказать, Луи вернулся к реальности, когда царь попросил его представиться, поскольку именно он должен был стать женихом Елены. Мальчик сглотнул, сжимая липкими руками чашу, которую ему еще предстояло поднести королю. — Я… — Он откашлялся, голос сорвался точно у перепуганного воробушка. — Я Луи, сын Менетия. — Его голос был высоким, скрипучим от долгого молчания. — Я… э-э, я пришел посвататься к Елене. Мой отец — царь и сын царей. — Больше ему нечего было сказать. От отца он не получил никаких наставлений, он и не думал, что Тиндарей даст ему слово. Как же он ошибался. После минутного молчания Луи встал и отнес чашу к куче даров, поставил ее так, чтобы она не опрокинулась. Развернулся и пошел обратно к скамьям. Он понимал, каким казался этим мужам. Он надеялся, что все понимали, что его заставили присутствовать здесь. Наконец дошла очередь до мужа со шрамом. Он кашлянул, пытаясь привлечь внимание царя. — Ну, сын Лаэрта? — Тиндарей повернулся к нему. — И что же ты скажешь? Юноша откинулся назад. — Хотел бы я знать, как ты удержишь проигравших от того, чтобы пойти на тебя войной? Или на этого счастливчика, избранника Елены? Как по мне, тут уже с полдюжины мужей готовы вцепиться друг другу в глотки. — Тебя это, похоже, забавляет. Юноша пожал плечами. — Меня забавляет людское безрассудство. — Сын Лаэрта насмехается над нами! — То был здоровяк Аякс — сжатый кулак — размером с голову Луи. — Сын Теламона, ни в коем случае, — ответил сын Лаэрта, делая именно то, против чего выступал Аякс. Луи уловил в его голосе иронию. — Что же тогда, Лиам? В кои-то веки говори прямо. — Теперь даже Луи расслышал недобрые нотки в голове Тиндарея. Он терял терпение. Сын Лаэрта — или, вернее, Лиам — снова пожал плечами. — Я знаю, как разрешить это затруднение. — Он вскинул руки, в них ничего не было. — Я не принес тебе даров, и я не сватают к Елене. Я жду лишь той награды, о которой уже тебя попросил, — руки твоей племянницы Пенелопы. Царь кивнул. — Говори свое решение, и награда твоя. Лиам улыбнулся, приподняв брови. — Изволь же. Я думаю, Елене надлежит самой выбрать себе мужа. — Он замолчал, ожидая, пока стихнут изумленные перешептывания: в таких делах мнения женщин не спрашивали. — Тогда никто не сможет ни в чем тебя упрекнуть. Но выбрать его она должна здесь и сейчас, дабы нельзя было обвинить ее в том, что она последовала твоему совету или наставлению. И еще, — он воздел палец кверху, — перед тем как она сделает свой выбор, все собравшиеся здесь мужи должны принести клятву: не оспаривать выбор Елены и встать на защиту ее мужа от каждого, кто на нее посягнет. Дальше для Луи все смешалось в кровавый туман клятвы, в голос Елены, выбравшей Менелая, и в медь его волос, вспыхивающих в отблесках факелов. Рука Менетия схватила его за плечо, грубо поднимая со скамьи. — Нам тут больше делать нечего. Тем же вечером они отправились домой. Распорядитель взял список. Комната словно накренилась, перед глазами у Луи все поплыло. Он начал зачитывать имена. Антенор. Еврипил. Махаон. Агамемнон. Почти все имена он знал. Он надеялся, что его имя вычеркнуто, что это лишь дурной сон, игра разума. Что он никогда не давал этой клятвы. Но в глубине души он знал — это невозможно. Лиам. Аякс. Филоктет. Менетид. Луи зажмурился, впиваясь зубами в мягкую плоть своей щеки, ощущая солоноватый вкус крови. Распорядитель перевел дух, и он услышал чье-то бормотание: кто-кто? Луи застыл, не смея пошевелиться, боясь выдать себя. Он оказался повязан с этой войной. Распорядитель прокашлялся и продолжил. Идоменей. Диомед. Муж за мужем. Луи так и сидел с закрытыми глазами, он был слишком напуган, чтобы взглянуть на Пелея или Гарри. Слишком напуган тем, что мог прочесть на их лицах, в их глазах. Затем он услышал голос, и чья-то рука схватила его за плечо, заставив вздрогнуть. — Это ты? Ты был там? — Гарри обернулся к нему. Он говорил тихо, еле слышно, но в каждом слове сквозила паника, настойчивость, к которой Луи не привык. Он кивнул. Горло у него пересохло — не выдавить ни слова. — Послушай. Теперь это не твое имя. Ничего не говори. Я… Мы что-нибудь придумаем. Спросим Хирона, или у моего отца, или еще у кого-нибудь. Но, пожалуйста, молчи. — Гарри никогда так не говорил, одно слово в спешке наскакивало другое. Его настойчивость немного привела Луи в чувство. Он снова кивнул, боясь того, что произойдет, если он осмелится заговорить. Его взгляд скользнул от лица Гарри к месту, где сидела Фетида, надеясь, что она не слышала, о чем они говорили. Но она уже исчезла. И вдруг Луи вспомнил. Она знала, что прежде он носил имя Менетид.