our endless numbered days

И не забудут об нас, говорю я, и в будущем… — Сапфо

Луи был рядом, когда Гарри умер. Он стоял подле, ближе некуда, и ничего не мог сделать, чтобы это остановить. Он не мог отвести стрелу, пущенную Парисом, не мог оттолкнуть Гарри в сторону, не мог выкрикнуть имя своего любимого — чтобы его голос пробился сквозь пелену, разделяющую мир живых и сумрачное царство теней. Он был бессилен, как ребенок, ему пришлось смотреть как тот, кого он любил больше жизни, сам шел навстречу своей гибели. И это убивало его — медленно, мучительно, раз за разом. В тот момент, когда он почувствовал приближение стрелы, он вцепился в тело Царевича. Возможно, чтобы Гарри ощутил его присутствие, когда испустит свой последний вздох. А, быть может, и в безумной надежде, что его собственная плоть примет удар на себя, не позволив стреле даже коснуться Гарри. Но он знал, что это была лишь глупая, отчаянная фантазия. И поэтому мог лишь в агонии наблюдать, как стрела пронзила тело Гарри, как алая кровь Царевича заливала ткань его хитона. Он закричал, когда лицо Гарри исказилось от боли, и он был в силах больше на это смотреть. Вот почему он зажмурился так сильно, что сквозь веки хлынули слезы, обжигая лицо, когда тело Царевича осело на землю, и больше он никогда не встанет. — Гарри! — Взвыл он, прижимаясь к своему любимому так же, как Гарри прижимал его к себе. Он плакал, чувствуя, как сердце разрывалось в груди, а плечи содрогались от невыносимого горя. Он-то думал, что видеть, как Гарри оплакивал его тело, — предел его мучений. Но как же он ошибался. Он и представить себе не мог, как сильно его сломит смерть Гарри, пока это не случилось. Возможно, он в тайне надеялся, что пророчество окажется ложным, или, может, верил, что Царевич окажется бессмертен, что его нельзя будет так просто убить, как обычного смертного. Но это было не так. И теперь Гарри лежал мертвый в его руках, и с каждой секундой его лицо становилось все бледнее и бледнее. Луи был недостаточно силен для этого зрелища. Казалось, все вокруг почувствовали, что лучший из ахейцев пал. Битва затихла, словно и эллины, и троянцы ощутили, как в одно мгновение изменился мир. Троя падет, когда умрет Гарри. Она будет взята и разрушена до основания. Парис будет убит, а Елена вернется к своему законному мужу. А потом уцелевшие греки вернутся домой, к своим семьям. Но что станет со всеми павшими воинами? Что станет с Гарри и Луи? Почему они должны были заплатить такую цену? Но несмотря на осознание своей неминуемой победы, греки не ликовали. Многие падали на колени, другие, как одержимые, бросались к своему предводителю, надеясь, что целители смогут его спасти. Но его сердце уже остановилось, хотелось сказать Луи. Он точно это знал, потому что его голова лежала на груди любимого, а эфирные слезы, струились по коже Гарри. В ушах звенела мертвая тишина, и лишь его рыдания разносились эхом над притихшей равниной, когда он увидел, как расступились ряды воинов, пропуская Фетиду и ее морских нимф. Как они узнали? Кто сообщил им о его смерти? Нет. Прошу. Луи кричал и плакал, когда от него оторвали тело Гарри, чтобы унести в стан. Но никто его не слышал. Никто, кроме Фетиды. Ее глаза недобро сверкнули в его сторону, словно желая, чтобы он исчез с лица земли. Луи практически мог видеть ее мысли: Ты умер, но не можешь оставить моего сына в покое. Луи презирал ее даже больше, чем своего отца. Его метафизическая грудь вздымалась от прерывистых вдохов, по губам текли сопли, но он нашел в себе силы подняться и побежать за процессией, надеясь, что ему позволят еще немного побыть с Гарри, прежде чем он обратится пеплом. Совсем чуть-чуть. Ему многого не надо. Но как бы он ни старался, тела отталкивали его от любимого, словно по велению неведомой силы. Он никак не мог до него дотянуться. — Пожалуйста, — молил он, пытаясь пробиться сквозь строй, не понимая, почему он не мог пойти сквозь их плоть. Сквозь нескончаемый поток слез он видел, как тело опустили на алтарь, омыли его нектаром и розовым маслом, стирая последние следы битвы, прежде чем он отправится в Элизиум, так называемый Остров Блаженных в подземном царстве, обитель для избранных. Говорили, что души, нашедшие там приют, ведут легкую жизнь, свободную от забот. Обычно там жили те, кто был близок к богам, но иногда туда допускали тех, кто был чист сердцем и праведен. Луи сглотнул, вытирая слезы, и наблюдал, как мирмидоняне возводили погребальный костер для Гарри. Сочтут ли боги его достаточно праведным, чтобы позволить ему присоединиться к своему Царевичу? Мысль о том, что ему откажут в самой сокровенной мечте, сдавила ему грудь, но он знал, что одной лишь надежды на то, что его любимый обретет вечное блаженство, будет достаточно, чтобы он смирился. И не важно, что ждало его самого. С дрожащими губами и горящими глазами Луи, наконец, снова оказался рядом с Гарри. Его пальцы запутались в волосах Царевича, пока нимфы вплетали в его темные волосы цветы, и он отчаянно хотел оттолкнуть их и сделать это сам. — Дождись меня, душа моя, — прошептал он сквозь рыдания, взял лицо Царевича в ладони и поцеловал его в холодные, неподвижные губы. — Мы снова найдем друг друга, — добавил он, всхлипывая и продолжая поглаживать Гарри, пока не подошли несколько воинов, чтобы отнести тело Царевича на погребальный костер. Но он не мог заставить себя его отпустить. Ни сейчас, когда разожгут костер, ни когда-либо еще. Горло Луи сдавило, словно каменной рукой. В груди разгорался пожар, но он не смел уронить ни слезинки. Менелай, словно не замечая его муки, принялся разводить огонь. Он по-прежнему держал Гарри за руку и не сводил глаз с умиротворенного лица своего возлюбленного. Он восхищался изгибом ресниц, отбрасывающих тень на его бледные щеки, прямым, гордым носом, изгибом запекшихся губ. Он не сводил с него взгляда, не отходил от него ни на секунду. И даже когда над ним взметнулось пламя, пожирая прекрасное тело, превращая его в обугленные кости и серый пепел. Юноша чувствовал жар огня, но он его не трогал. Да и если бы обжигал — он бы не пошевелился. Он стоял, словно изваяние, в глазах щипало от напряжения. Он боялся моргнуть, боялся пропустить хоть малейшее изменение в лице любимого. Стоял и смотрел, пока не осталось ничего, чем можно было бы восхищаться. Костер догорел сам по себе. Пришло время собрать прах Гарри и предать его земле. Первым тишину нарушил Лиам. Найл встал рядом, плечом к плечу, пока царь разговаривал с Фетидой. Он преклонил перед ней колени, хоть из-за боли в раненой ноге это стоило немалых усилий. — Богиня, — произнес он тихо, но уверенно, выводя женщину из оцепенения. Ее взгляд медленно оторвался от пепелища и устремился к Лиаму. — Яви нам свою волю. Надобно ли нам собрать его прах? — Спросил он, сглатывая, когда богиня окинула его оценивающим взглядом. Затем, словно вспомнив о присутствии Найла, откашлялся и продолжил: — Великая Фетида, твой сын пожелал, чтобы его прах похоронили вместе с… Луи затаил дыхание, наблюдая за происходящим. Его пронзил ледяной ужас, когда Фетида прервала Лиама, не дав ему произнести просьбу Гарри: чтобы его прах похоронили вместе с прахом Луи. — Я знаю, чего он пожелал, — пробормотала она, ее ноздри гневно раздувались, когда ее взгляд скользнул по Луи. Многие проследили за ее взглядом, но никого не увидели. Луи задрожал, безмолвно моля: Даруй мне хотя бы это. Только об одном прошу. И словно услышав его мольбу, она повернулась к Лиаму и медленно покачала головой. — Делайте что хотите, — сказала она. — Я сама позабочусь о камне для его могилы. С этими словами она удалилась, оставив Лиама стоять на коленях, а Луи — гадать, что все это значило. Он прерывисто выдохнул лишь сейчас, впервые с тех пор, как богиня заговорила. Он перевел взгляд на прах, который уже начали собирать прислужницы. Он сглотнул, ощущая неловкость. Фетида ни за что этого не допустит. Их прах будет захоронен вместе, но лишь по желанию ее сына. О камне для него она ничего не сказала. Она могла сотворить с ним все, что пожелает, и Луи не был уверен, что это ему поможет. Юноша сглотнул, стараясь не думать об этом слишком много. В любом случае, он ничего не мог изменить. И вот он смотрел, как прах Гарри ссыпали в золотой фиал, где уже упокоился он. Почувствует ли он что-нибудь, когда прах Гарри просыплется в его, так же, как он когда-то чувствовал его прикосновения? Тоска по нему вгрызалась в Луи сродни голоду. Прах Гарри смешался с его, и он совсем ничего не почувствовал. Сердце разбилось на тысячу осколков. Губы задрожали, и он рухнул на колени перед фиалом, словно моля его открыть ему душу любимого. Почему Гарри не возник рядом с ним? Почему он остался один в этом зыбком мире между жизнью и смертью? Луи рыдал, прижимая руки к груди, а слезы падали на землю, растворяясь в песке. Теперь его мучил лишь один вопрос: увидит ли он когда-нибудь Гарри снова?

— —

Вскоре он понял, что чуда не произойдет. Обелиск Гарри расположился на холме, на гребне, рядом с тем местом в стане, где у них когда-то стоял шатер. Именно Лиам настоял на этом месте, и Луи был благодарен ему за это, хотя благодарность тонула в безбрежном море скорби. Он не мог взглянуть на белокаменный памятник, стремящимся ввысь, к самому эфиру. Чем величественнее памятник, тем величественнее человек. Но, вопреки надеждам Луи, на камне было выбито лишь одно слово, и все. ГАРРИ, гласила надпись. Г А Р Р И, и все. Он отправился в подземное царство, а Луи остался здесь. Он всхлипнул, и его рука задрожала, когда он задержался перед именем своего возлюбленного, не в силах прикоснуться к нему, как бы сильно ему не хотелось провести пальцем по выгравированным буквам. Я не позволю бросить тень на имя моего сына. Памятник принадлежит лишь ему одному, сказала Фетида. Она сделала так, что он остался здесь, без Гарри. Она сделала так, что он остался один, приговоренный целую вечность скитаться в одиночестве.

— —

Пророчество оказалось правдой. Троя пала из-за самопожертвования Гарри и смерти Гектора, конечно, был еще конь, и хитрость Лиама, да и целое войско в придачу. Царь Приам вскоре был убит, за ним последовал и его сын Парис. Елену вернули ее законному мужу, а твердыня Трои рухнула, подобно замку из песка, смытому безжалостным приливом. Великие бронзовые ворота, когда-то внушавшие благоговение, поглотило пламя, а вместе с ним и несокрушимые каменные стены. И вместе с ними исчезло то детское изумление, которое Луи испытал при первой встрече с ними. Греки, словно саранча, не оставили после себя ничего, кроме пепла и скорби. Годы войны ожесточили их сердца, превратив в жадных и беспощадных зверей. Они брали рабов, утоляли жажду мести и набивали трюмы кораблей золотом и драгоценностями, готовясь к возвращению обратно в Элладу. Они ликовали и пировали так, словно никогда не знали потерь на этой проклятой земле, осушая кубок за кубком бургундского вина, не замечая багрового цвета, пропитавшего землю под ногами, на которой они так беззаботно танцевали. Луи и не думал, что можно было так быстро сняться с места, но вот — все шатры скатаны и уложены, весь скот забит, припасы заготовлены. Берег чист, как объеденный скелет. Не уезжайте, молил он их. Сначала помогите мне упокоиться с миром. Но они ничего не ответили, даже если и слышали его. Голоса шептали, что они отплывали завтра, и юношу захлестнуло отчаяние. Скоро греки отплывут, унося с собой его последнюю надежду. Он знал, что не сможет последовать за ними, преследовать их во снах и молить о пощаде. Он был привязан к этой земле, где его прах навеки смешался с прахом его потерянной любви. И вот он плакал, его плечи сотрясались от рыданий, когда он свернулся вокруг каменного обелиска, возведенного над его гробницей. Может, камень был холодным, а может — теплым. Он ничего не чувствовал. Это было странно. странствующая душа, вот кем он стал. Как так вышло, что он мог чувствовать каждую эмоцию. Он был соткан из горя, словно ткань из нитей боли, каждая из которых врезалась в сердце острее клинка. Он чувствовал печаль так, как чувствует море, когда буря разрывает его на части, но не мог ощутить даже прикосновение ветра. Он мог плакать, кричать и рвать на себе волосы, если бы только попытался, но не мог отличить холод от тепла, твердое от мягкого, кислое от сладкого. Он был поглощен печалью, но отчаянно пытался найти хоть какое-то утешение — будь то истинное облегчение или ложная надежда. Может, кто-нибудь останется ради него. Может, Фетида все же сжалится и добавит его имя на памятник Гарри. Но он знал, что все это было напрасно. Поэтому он отбросил все мысли о своем одиноком заточении на задворки сознания, изо всех сил стараясь удержать в памяти лицо Гарри, надеясь, что так станет легче. Он знал каждый изгиб его тела как свои пять пальцев — родинки, оттенок радужки, количество ресничек, как кололись редкие волоски над губой. И все же, как бы он ни старался, сейчас он не мог этого вспомнить. Он рыдал, прильнув лбом к холодному камню надгробия своего любимого, колотя себя по голове кулаками, чувствуя обжигающий нутро гнев. Он закричал, боль сдавливала сердце, словно тиски. Он больше не мог вызвать в памяти черты лица Гарри. Неужели пары дней хватило, чтобы стереть все воспоминания о нем? Неужели он будет вечно тосковать по тому, чего не помнил, что имел? И спрашивал себя, не лучше ли такая участь, чем та, что была уготована ему сейчас? Что лучше — провести остаток вечности, страстно желая быть с Гарри, или не иметь ни малейшего представления о том, каково это — воссоединиться со своей пропавшей частичкой? На этот вопрос ответа у него не было. Луи сглотнул, кадык дернулся, горло сдавило, тело била крупная дрожь. Он нашел в себе силы приоткрыть глаза, ресницы слиплись от слез, он попытался разглядеть выгравированное имя Гарри. ГАРРИ. Прекрасное. Он не мог отвести взгляд голубых глаз, чувствуя, как дрожали губы. Где он сейчас, его Гарри? Все ли с ним в порядке? Скорбел ли он так же сильно, как и Луи? И он поймал себя на мысли, что надеялся, что Царевич обрел покой, как бы ни больно было думать, что Гарри по нему не скучал. Ведь поэты воспевали Элизиум как страну совершенного счастья, и Луи очень надеялся, что это было правдой. Солнце садилось за море. В наступающих сумерках царила тишина. Издалека доносился шум волн, бьющихся о берег, но все же успокаивал юношу. Он напомнил ему о Фтии, о днях, проведенных с Гарри на пляже, о соленых губах и блуждающих руках. Грудь спокойно поднималась и опускалась — он почти ощущал тепло солнца тех далеких дней, запах соли в воздухе возвращал его к давно забытому спокойствию. И постепенно, в просветах сознания, Луи начал вспоминать. Как блестели волосы Гарри на летнем солнце. Его лицо, когда он бежал. Его глаза, как в них можно было прочесть все его мысли. Улыбку Гарри, когда он разламывал инжир. Его зеленые глаза с лучиками морщинок, когда он смеялся. Лови, сказал он, незаметно для себя привязывая к себе Луи. И столько счастливых мгновений впереди. Гарри свешивающийся с ветки над рекой, его фигура вычерчена по небу. Радужки его глаз потемневшие от желания. Жаркое тепло его сонного дыхания у Луи над ухом. Куда бы ты ни пошел, я пойду за тобой. Страхи Луи тонули в золотой гавани его объятий. Воспоминания накатывали волнами. И все же, этот камень — все, что Луи от него осталось. Он поднял взгляд на монумент: каменная вечность. И в тот самый миг, когда его глаза вновь наполнились соленой влагой, из-за спины донесся шорох. Сердце подскочило, а голова резко повернулась на звук. К ним кто-то приближался. Он сел и поспешно вытер сопли с верхней губы, словно боялся, что тот, кто пришел почтить память Гарри, его увидит. В том, что люди приходили поглядеть на его могилу, не было ничего необычного. Многие поднимались на холм с дарами и подношениями для павшего героя, и Луи всегда наблюдал за этим издалека, но в силах ни приблизиться, ни отвернуться. Но сейчас все было иначе. Вскоре Луи увидел фигуру, приближающуюся к могиле. На ноге виднелся неровный шрам, коротко подстриженные волосы. Лиам. По непонятной причине у Луи перехватило дыхание. Губы приоткрылись в немом вопросе, когда он посмотрел на царя. Что он здесь делал? Они с Гарри никогда не ладили, и уж точно он не станет… — Я давно потерял сон, Пелид, — произнес Лиам, неосознанно прерывая ход мыслей Луи. Его голос был хриплым, брови сведены к переносице. В голубых глазах юноши отразилась борьба, буря, кипящая внутри. Кадык дернулся, когда он судорожно вздохнул, словно пытаясь подобрать слова, а возможно, решая, стоило ли ему уйти. Вопреки всему, что Луи задумал, он остался. Он замер, молча наблюдая, как царь Итаки подошел ближе к обелиску. Его дрожащие руки застыли над его телом. Луи сглотнул, на мгновение отводя взгляд от мужчины. Он чувствовал себя незваным гостем, вором, подсматривающим чужую трагедию. И все же не мог заставить себя уйти. — У меня есть жена, — начал он, заставляя Луи удивленно поднять брови. — Я не видел ее пять лет. Я не знаю, жива ли она, не знаю… доживу ли я сам до встречи с ней, — произнес он, стиснув зубы и сглотнул, пытаясь сдержать нахлынувшие эмоции. — Я утешаюсь тем, что мы с нею будем вместе в подземном мире. Что мы с ней встретимся там, если уж нам не доведется встретиться в этой жизни. Мне бы не хотелось оказаться там без нее, — выдохнул Лиам, и на последнем слове его голос дрогнул. Луи дышал, как загнанный зверь, его взгляд был прикован к Лиаму, губы приоткрылись, когда царь произнес имя своей жены, Пенелопы. Он никогда раньше о ней не говорил. Луи смутно помнил, как царь произносил его в Спарте, когда он, мальчик с глазами цвета летнего неба, просил руки дочери Тиндарея. Это был первый и последний раз, когда он слышал это имя. И теперь Лиам рассказывал Гарри, человеку, которого едва выносил, о мечте воссоединиться с ней в царстве теней. В груди что-то болезненно сжалось. Ему показалось, что в сердце снова вонзили клинок, вновь разверзлась старая рана, и слезы, которых он не замечал, потекли по щекам, оставляя соленые дорожки. Впервые он согласился со словами царя: он тоже мечтал воссоединиться со своим любимым в царстве Аида. Всего пара дней без Гарри, и тоска стала невыносимой. Простое существование превратилось в пытку. — Боюсь, что меня привело сюда редкое чувство вины, — прошептал Лиам, внезапно упав на колени, словно моля у Гарри прощения. Луи смотрел на все это, ошеломленный, не веря своим глазам. Царь, склонившейся перед Царевичем, просящий прощения. Раньше Луи недолюбливал Лиама. Но боль за Гарри оказалась сильнее его гнева. И он слушал, прикрывая рот ладонью, чтобы сдержать рвущиеся из груди рыдания. Он боялся, что царь каким-то образом почувствует его присутствие и уйдет, не сказав всего того, что собирался. — Завтра мы отплываем, оставив здесь множество мертвых ахейцев. Все они погребены с надлежащими почестями, память каждого отмечена именем. Всех, кроме… одного. — В ушах гремела кровь, заглушая все остальные звуки. Лиам говорил о нем. По коже пробежали мурашки, руки задрожали, когда Луи понял, что неосознанно двинулся к царю. В груди росла болезненная надежда. Его больше не волновало, что Лиам его увидит. Что он здесь делал? Зачем все это говорил? Губы юноши приоткрылись в дрожащем выдохе, словно он сам хотел задать эти вопросы. Глаза щипало от непролитых слез, когда он смотрел на царя сквозь пелену тумана. Пожалуйста, Лиам, думал он. Его плечи содрогались от беззвучных рыданий. Царь откашлялся, медленно вынимая из ножен кинжал. — Ты не был мне другом, как и я тебе. Но я… я восхищался твоими умениями и уважал как воина. Да и за пять лет волей-неволей можно узнать человека, — сказал он, тяжело дыша, когда взглянул на надпись. ГАРРИ. Вздрогнул, стиснув зубы. — Луи… я знаю, сколько он значил для тебя, и я знаю, что ты бы хотел быть сейчас рядом с ним, — его голос дрогнул, его взгляд метнулся туда, где сидел Луи. На миг Луи показалось, что он смотрел прямо на него. Он затаил дыхание, сдерживая всхлипы, когда услышал слова Лиама: — И у меня нет таких слов, чтобы выразить, как мне жаль, что я отнял его у тебя, — с трудом выдавил он, крепко зажмурив глаза и сжимая в руках кинжал. Луи испугался, что он порежется. Он попытался его остановить, закричать, что это не его вина, что он погиб не из-за него. Что Луи знал, что Лиам пытался спасти его в бою. Но вопреки всему, что могло произойти, Лиам сжал в руке кинжал и с силой опустил его вниз, пробивая ровную поверхность обелиска и оставляя вмятину в мягком камне, из которого он был сделан. Луи вздрогнул и отскочил назад от неожиданной ярости. Зачем он осквернял память Гарри? Он в ужасе бросился к царю, словно мог ему помешать. Это все, что у него осталось от Гарри. Лиам не смел это у него отнять. Он плакал, умоляя царя остановиться, но безуспешно. Лиам снова и снова наносил удары, кинжал деформировался под ударами. Но он, казалось, ничего не замечал. Он тяжело дышал, грудь вздымалась, а на лбу выступили капельки пота. Луи рыдал, прижав руки к груди царя, глядя ему в глаза и умоляя остановиться. Но Лиам смотрел куда-то сквозь него, на обелиск, и не слышал молитв Луи. И тут он понял: перед ним он был бессилен. И с каждым ударом по камню Гарри, сердце разрывалось, истекая кровью с каждой новой трещинкой. Он словно видел, как Гарри снова умирал. И на этот раз он не мог его прижать к себе. Вскоре удары прекратились. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем дрожащие, покрасневшие руки Лиама разжали хватку, и искореженный кинжал с глухим стуком упал на землю. Плечи Луи дрожали, его парализовало при мысли о том, что ему придется обернуться и посмотреть на то, что сделал Лиам. Царь сглотнул, кадык дернулся. Затем он судорожно выдохнул, облизал губы и пару раз сжал кулаки, пытаясь унять боль в руках. — Надеюсь, этого хватит, — наконец прошептал он, отводя взгляд от камня Гарри, собирая остатки самообладания. Луи не сразу понял, что он имел в виду. Он тихонько проскулил, но набрался смелости, обернулся назад и увидел, что Лиам делал с камнем. ГАРРИ — написано на нем. А рядом — ЛУИ. Л У И. Буквы были кривыми, а надрезы не такими глубокими, как у имени Гарри. Но оно там было. Его имя — оно там было. Лиам сделал это, чтобы его душе больше не пришлось блуждать. Он сделал это для того, чтобы Луи смог снова найти Гарри.

— —

Спуск в подземный мир был похож на сон. Путь в Царство мертвых сквозь мглистые топи указал ему Гермес. Вместе они перешли потоки реки Океан, прошли мимо Левкада-скалы, мимо Гелиосовых ворот, мимо пределов, где обитают боги Сна, и вскоре оказались на полях асфоделей, где души и призраки мертвых обречены на вечное скитание. Луи подумал, что здесь и завершится его путь, среди теней простых смертных. Его сердце сжалось от мысли, что ему не позволят ступить на остров Левкады, и он лихорадочно выискивал вестника богов, словно прося о пощаде. Но Гермес не дал ему времени на мольбы. Взмахнув крыльями, он перенес его на Елисейские поля. Теперь Луи понял, почему поэты воспевали это место как край вечного солнца и розовых лугов. Здесь океанский бриз приносил соленый запах, а золотые цветы и гиацинты сияли в отблесках заката. Высокие кипарисы устремлялись в небо, а из земли росли сталагмиты розового кварца. Это была одновременно и Фтия, и гора Пелион, и пещера Хирона — и одного этого зрелища было достаточно, чтобы Луи преисполнился таким счастьем, что сердце подпрыгнуло в груди, готовое вырваться наружу. Элизиум. Он дома. Впервые с момента прибытия в подземное царство Луи ощутил влагу на щеках, дыхание стало рваным. Он рассмеялся от чистой радости, пытаясь сморгнуть пелену, чтобы полюбоваться чудесами Обители Избранных. Сквозь туманные мазки красок и размытые очертания он различил вдали фигуру. Она пряталась под оливковыми деревьями, меж узловатых корней и мрачных теней. И тогда Луи побежал. Гермес оказался забыт. Его ноги задевали золотистые луга, колени подгибались под тяжестью тела. Но останавливаться было нельзя. Ни сейчас, ни когда-либо еще. — Гарри! — Крикнул он, задыхаясь от рыданий, и его слезы вскоре превратились в прекрасные радужные жемчужины, рассыпавшиеся по земле, которая привела его к другой половинке его души. Он почувствовал это. Присутствие Гарри тянуло его к себе, словно вокруг его сердца обвилась невидимая нить, притягивая его к той половинке, которая должна была соединиться с его разбитым вдребезги сердцем. Ничто не могло встать между ними. Наконец им будет даровано спокойствие, которого они так долго искали. Луи уже устал его ждать. Вскоре остатки тьмы рассеялись, уступая место свету, а изогнутые корни олив отступили, словно освобождая фигуру из ее мрачной темницы. И так голубой вновь встретился с зеленым, впервые за вечность, которую им предстояло разделить вместе. Их взгляды пересекались бесчисленное множество раз, и теперь уже они никогда не отведут взгляд друг от друга. Казалось, прошла целая вечность, пока Гарри смотрел на него, моргая, словно не веря своим глазам. Словно он слишком часто мечтал об этом моменте, чтобы поверить в его реальность. Но одного звука голоса Луи было достаточно, чтобы заставить его действовать. В мгновение ока он преодолел разделявшее их расстояние, врезаясь в своего любимого так, словно не мог вынести и секунды без его прикосновений. Так они поняли, что в Элизиуме не ведали телесной боли. Но разве это имело значение, потому что они вряд ли бы остановились. Они упали на траву, и руки Гарри сжимали его так, что кости, казалось, вот-вот разлетятся на миллион кусочков. И сквозь дрожь и судорожные объятия Луи услышал всхлипы, срывавшиеся с губ его любимого. Руки и губы Гарри касались его везде, словно пытаясь убедиться, что он реален, что жив. — Луи, — выдохнул он, и Луи заплакал вместе с ним. Он вцепился пальцами в темные кудри, пряча лицо в изгибе шеи, вдыхая его естественный запах. Запах, которым мог пахнуть только он один. Запах дома, убежища, спасения. Они оба были реальны. Оба — целы. — Прости меня, Лулуди, я… я так сильно тебя люблю, — всхлипнул Гарри, большой рукой успокаивающе поглаживая Луи по макушке. — Ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю, — захлебываясь в слезах, признался он, не находя слов, чтобы выразить глубину своего раскаяния. Но Луи знал. И Гарри это чувствовал. И этого было достаточно. — Ш-ш-ш, я знаю, знаю, — шептал Луи, всхлипывая и прижимаясь к своему любимому, зажмурившись, пытаясь смириться со всем, что произошло за одну лишь неделю. Не верилось, что они снова были вместе, едины, несмотря на все попытки судьбы их разлучить. — Все хорошо, — прошептал он дрожащим голосом, когда его плечи затряслись от переполнявших его эмоций. — Я люблю тебя, я здесь, — добавил он, прежде чем их губы встретились в отчаянном, исцеляющем поцелуе. Запах гиацинтов теперь окутывал все их существо, перенося Луи в тот далекий день на пляже, когда он впервые открыл Гарри свои чувства. Страшный, горький момент, который он хранил в сердце, не в силах избавиться от болезненных воспоминаний. Ведь именно это напоминало ему, какой путь они прошли. И что этот день настал благодаря тому детскому, украденному поцелую. — Я ждал тебя, — пробормотал Гарри, когда они, наконец, успокоились достаточно, чтобы перестать плакать. Все еще сплетенные руками и ногами, отказываясь отпускать друг друга даже на мгновение, опасаясь, что их вторая половинка исчезнет уже навсегда. Луи сглотнул, он сильнее вцепился в темные кудри Гарри. Он поцеловал его в бьющуюся венку на шее, уткнулся носом в кожу, и закрыл глаза. — Это Лиам, — прошептал он, медленно отстраняясь, чтобы заглянуть в глаза любимого, единственного, всей своей душе. — Это он помог мне тебя найти. Больше не нужно было слов. Гарри просто прижал его еще крепче, его лицо озарилось, а ямочки на щеках стали еще глубже. Позже, когда Гарри запустил пальцы в мягкие локоны Луи, глядя на него сверху вниз, Луи понял, что Хирон был прав: когда находишь свою половинку, тобой овладевает такое сильное обожание, что не хочется расставаться ни на миг. Потому что любовь кажется такой всепоглощающе правильной, что нет иного выбора, кроме как жить вместе, как единое целое. И поэтому, умерев, они умирают вместе, и даже в царстве теней будут скорее одним целым, чем двумя.