our endless numbered days

Тогда ни единого места святого без нас не бывало, ни рощицы темной,

Ни пляски, ни звука. Безнадежно молясь, я молила,

Чтоб вечные дни, нами прожитые, сделались

Вдвое длиннее. Я молила одно: Хочу.

— Сапфо

Расстояние между Луи и трапезной росло с каждым его шагом, убегая и от нее, и от эта прожитого дня, от слов, что эхом отдавались в голове. В ушах шумела кровь, воздух жег легкие, когда он пытался вдохнуть побольше воздуха. Дыхание давалось с трудом, грудь сдавливало, тошнило, и он почти не мог говорить. — Она знает, — выдохнул он, врываясь в покои, которые делил с Гарри. Руки дрожали, он прижал их к бокам, пытаясь унять расползающуюся боль. Глаза наполнились слезами, щеки горели, и казалось, что сердце истекало кровью, а внутренности охватило пламя. И этот жар пугал его больше всего. Он не знал, что чувствовать в такие моменты, нормальна ли его реакция или как еще можно было выплеснуть ту бурю, что его душила. Сейчас единственным желанием было исчезнуть, раствориться — это бы все упростило. Потому что все это было для него слишком тяжело. Он не знал, на чем сосредоточиться в первую очередь. Война, Гарри, которому предстоит повести армию, ложь, которой его кормили, клятва, что тяготила его плечи. Единственное, в чем он был уверен, так это в том, что Царевич все знал и намеренно скрыл это от него. Луи замер, его грудь тяжело вздымалась, глаза жгло не меньше, чем горло. Интересно, это было от недостатка воздуха или от бушующего в груди пожара? Гарри солгал ему, возможно, впервые с тех пор, как они встретились. Из груди вырвался горький всхлип, когда он попытался собраться с мыслями. Ему даже не нужно было оборачиваться, чтобы знать, что Царевич следовал за ним по пятам. Он слышал его шаги, что эхом отдавались в тихих коридорах, ведущих к покоям, слышал его прерывистое дыхание и шорох хитона в тишине. Луи не смог заставить себя на него взглянуть, его взгляд был прикован к точке за горизонтом. Он смотрел на горы и гадал, сможет ли он увидеть пещеру Хирона, если хорошо постарается. И увидит ли он кентавра снова. Скорее всего, нет. Выйдя из транса, он услышал, как шаги Гарри затихли, и в тишине слышалось лишь его тяжелое дыхание. Дверь за их спинами захлопнулась, отрезая их от остального мира. — Моя мать? — удивился Гарри, держась на расстоянии. Он, вероятно, знал, что Луи сейчас не потерпит прикосновений. — А кто же еще? — Голос Луи едва был слышен. Затем он медленно кивнул. — Это всегда она, — добавил он, пытаясь проглотить комок, который образовался у него в горле. Сквозь пелену слез горы Хирона превратились в расплывчатые зеленые и коричневые пятна. И все же Луи не мог заставить себя смахнуть соленые капли с щек. Гарри за спиной шевельнулся, и ткань его хитона отозвалась тихим шорохом. Луи знал его достаточно, чтобы понимать, как сильно он хотел до него дотронуться, но не мог. Прошла секунда, в течение которой никто ничего не говорил, ничего не делал, только слушали дыхание друг друга. — Мне жаль, что я не мог тебя защитить, — решил сказать Гарри, и его кадык дрогнул, вторя его словам. Вероятно, он имел в виду то, что произошло в пещере много лун назад. Луи лишь сглотнул, закрыл глаза, давая волю слезам, что жгли веки, и изо всех сил старался удержать рыдания, рвавшиеся из горла. Он не хотел думать. Не хотел вспоминать. Лучше бы он ушел в оливковую рощу, туда, где можно побыть одному. Какая-то его часть хотела прогнать Гарри, но он стиснул зубы, скрестил руки на груди, сжимая в кулаках ткань хитона, как сжимал руки Гарри. Это всегда его успокаивало. — Если бы это зависело от меня, ты же знаешь, я бы не позволил матери даже взглянуть в твою сторону. — Луи медленно повернул голову в его сторону. Грудь Гарри тяжело вздымалась, в ушах звучал хриплый звук его затрудненного дыхания. — Что, по-твоему, она знает? — Спросил он, вглядываясь в глаза Луи и пытаясь понять причину дрожи своего возлюбленного. Луи моргнул, в очередной раз пытаясь проглотить ком, застрявший в горле, найти слова, что затерялись в лабиринтах разума. — Менетид, — прохрипел он, и его голос был тише шепота, почти вздох. Одно слово, но в глазах Гарри вспыхнуло понимание. Он понял. — Ты не можешь знать наверняка, — прошептал он в ответ, качая головой, словно пытаясь убедить самого себя. Губы Луи задрожали. Во рту появился горький привкус. Он на миг отвернулся к окну, прежде чем снова встретиться с его взглядом. — Она знает, что это мое имя. — Луи… — Гарри шагнул к нему, но Луи покачал головой, пригвоздив его к месту. — Она произнесла мое имя на горе Пелион, Гарри, — проговорил он, обращая к нему все свое отчаяние, всем телом поворачиваясь к Царевичу. — А теперь… теперь ее нет. Если подумать, — из горла вырвался звук, похожий то ли на всхлип, то ли невеселый смешок, — кто знает, сколько людей теперь знают, что это мое имя. Кто знает, кому она уже сказала, где меня найти — может, Менелаю или… или Агамемнону! Может, они уже в пути… — Луи многое хотел сказать. Слова лились из него бурной рекой, успокаивая бурю, бушевавшую в его голове. Однако все застряло в горле, когда нос внезапно уткнулся в грудь Царевича, запах Гарри затуманил его разум, а язык стал тяжелым, как камень. И вдруг — тишина. Бурные мысли Луи обернулись тихой заводью. Все стихло, и он чувствовал лишь вес рук Гарри на спине, на затылке, на макушке. С его губ сорвался еще один всхлип, спина задрожала под прикосновениями Царевича. Слезы текли по раскрасневшимся щекам, а тело билось в агонии, пытаясь избавиться от озера отчаяния, что затопило его разум. Защищенный руками своего возлюбленного, он потерял счет времени. И лишь когда Гарри прошептал: — Мы уходим, — его словно вырвали из забытья. В том состоянии, в котором он оказался, Луи потребовалось несколько секунд, чтобы осмыслить слова Гарри. Но как только он понял, то попытался отстраниться, заглянуть Царевичу в глаза. Но хватка Гарри не позволила ему это сделать, позволив только взглянуть на стену за их кроватью. В памяти всплыл день, когда Гарри покинул его, отправившись на Пелион. Воспоминания, пахнущие морской солью, воспоминания, сверкающие, словно звезды, воспоминания с привкусом соленых слез. Но теперь Гарри просил уйти вместе с ним. Луи не знал, что сказать. Как Гарри мог решить, что проблему можно было решить бегством? Как он мог так думать, когда Фетида следила за каждым их шагом? С его губ сорвался тихий стон, и он вцепился в хитон Гарри, чтобы не упасть, медленно переваривая вес слов Царевича. — Что? — Прошептал он. — К-куда мы пойдем… Гарри, мы не можем этого сделать. Руки Царевича обхватили лицо Луи, нежно приподнимая его, чтобы заглянуть в глаза. Гарри сглотнул, радужки его глаза стали нежно-зелеными. — Мы можем и мы уйдем, — пробормотал он, его губы мягко двигались. Взгляд Луи упал на них, и он попытался сморгнуть слезы. И в тот же миг все рухнуло, когда слова Царевича разрушили чары, которые он наложил на голубоглазого мальчика: — Ты не поплывешь в Трою. Оговорка. Ты? При этих словах с губ Луи сорвался звук, немного жалобный и потерянный. Что? — Гарри? — Выдохнул он, легкие горели от волнения. — Но… нет никаких меня, есть только мы. Ты же хотел сказать, что мы не поплывем, да? — Спросил он, и в каждом слове сквозила паника. Он посмотрел на Царевича, ожидая, что тот поправит сам себя. Но тот молчал. Гарри сглотнул, отведя взгляд. — Прошу, Луи, не надо, — прошептал он, тембр его голоса был медленным и глубоким. — Чего не надо? — Голос Луи дрогнул, и он до боли закусил губу. Он не мог сделать ни единого вдоха. Комната качнулась, и он вцепился в Гарри, словно тот был его единственным якорем в бушующем море. Прерывистый вдох. — Один из нас должен уйти. И это будешь не ты. Если мы исчезнем вместе, моя мать будет меня искать и найдет тебя, — прошептал Гарри, впиваясь пальцами Луи в щеки, прижимая его к себе, словно боялся, что он развеется пеплом. Он снова сглотнул, и печаль изменила его голос, сделала его чужим, исказила. — Я, эм, я умею сражаться. Я знаю, что смогу вернуться… Луи покачал головой, хватая Гарри за предплечья, впиваясь пальцами в его плоть. — Нет, остановись, Гарри. Перестань… — Луи, я опытный воин, а тебе нужно… Всхлип. — Не делай этого со мной, — прохрипел Луи, жадно ловя ртом воздух, царапая ногтями руки Гарри. Гарри зажмурился, нахмурив брови. Отчаяние — вот что отражалось в каждой черточке его лица. — Что не делать? — Выдохнул он, повторяя вопрос Луи. — Не надо вести себя так, словно ты непобедим. Словно тебе суждено идти на войну, — закричал Луи. — Гарри, ты разрываешь мне сердце. Гарри покачал головой, его челюсть дернулась. — Да, Гарри, послушай меня. — Дыхание Луи было прерывистым, щеки горели. — Я не позволю тебе отправиться навстречу своей смерти. — Его губы дрогнули, уголки рта опустились. — Не без меня, — добавил он мгновение спустя, заставляя Гарри взглянуть на него, ресницы слиплись и потемнели от слез. Он снова стиснул зубы, кадык дернулся. — Не надо. — Он отвел взгляд, словно не мог вынести мысли о том, что ждет Луи в Трое. — Вот почему я тебе ничего не сказал. — Голос его едва был слышен, он покачал головой. — Я знал, что ты захочешь поплыть со мной. И именно это ты и хочешь сделать. Луи знал, что не сможет спорить с Гари, это было правдой. И все же он покачал головой, прикусив щеку до крови. — Луи, не качай на меня головой. Луи не ответил, лишь слабо оттолкнул Царевича. — Тебе не стоило соглашаться, — пробормотал он дрожащими губами. — К-когда ты вообще успел поговорить с отцом? Я же всегда был рядом с… Оу. — Он шмыгнул носом, взгляд забегал по комнате, пока не уперся в стену, перед которой стоял Гарри. Он не смог посмотреть ему в глаза. — Это была твоя мать, опять. — Пробормотал он, тщетно пытаясь унять боль в сердце, поспешно вытирая слезы и сопли с лица. Он ненавидел свою слабость — слезы, всегда предававшие его в гневе или печали. Отец часто его за это упрекал. — Луи, — выдохнул Гарри. Он подался вперед, словно желая коснуться его, но руки робко замерли в воздухе. Но Луи отступил, пока спина не коснулась стены. — Скажи, что ты не уйдешь. Гарри молчал, его губы покраснели от укусов. Взгляд Луи скользнул от стены к его вздымающейся груди, к раскрасневшейся шее, дрожащим рукам. Мгновение они смотрели друг на друга, сердца отбивали бешеный ритм, дыхание сбилось. — Гарри… прошу, — голос Луи дрогнул. — Скажи, что ты не уйдешь. Гарри судорожно вздохнул, лицо исказилось, губы дернулись, будто он хотел что-то сказать. Но он молчал, зная, что за слова были готовы сорваться с языка. Не дождавшись ответа, Луи обошел Царевича и подошел к их кровати. Скрестив руки на груди, он опустился на холодные простыни. Лишь тогда он позволил себе взглянуть на Гарри, взглядом призывая его хоть что-нибудь сказать. Наконец Царевич приблизился к нему, почти осторожно, опустился на корточки, чтобы заглянуть ему в глаза. — Ладно, слушай, — пробормотал он. — Я поговорю с отцом. Никто не поедет в Трою, ты меня слышишь? Вернемся на Пелион или сбежим куда-нибудь еще. — Он произносил каждое слово четко, убеждая его поверить. Глубоко вздохнув, он протянул руку, и их пальцы переплелись. Луи смотрел на их руки, чувствуя, как по коже пробежали мурашки. — Так лучше? Я сделаю все, чтобы уберечь тебя от матери. Луи прикусил щеку и снова посмотрел на Гарри. Наконец они коснулись друг друга. Ласки Гарри помогли сердцу умерить свой пыл. — Ты же сказал, что она все равно нас найдет. — Голос его был тихим. Гарри медленно покачал головой, его другая рука осторожно опустилась на его обнаженное колено Луи. — Я что-нибудь придумаю. Я не поплыву, если ты не хочешь. Прости, что решил, что это поможет. Прости, любовь моя. Луи лишь кивнул, не доверяя своему голосу. Все хорошо. С ними все будет хорошо. — Ладно, — прошептал Гарри, не сводя глаз с Луи. — Тогда я пойду к отцу. Но сначала позволь мне помочь тебе умыться, — добавил он. Гарри поднялся и подошел к тазу с водой, стоявшему в углу их покоев. Луи следил за каждым его движением: как он поднимал таз, как возвращался к нему и ставил его на бедра Луи. Луи всхлипнул и прикусил щеку, криво улыбнувшись Гарри. — Спасибо, — прошептал он, закрывая глаза. Он держал таз, пока Гарри погружал свои руки в прохладную воду и бережно умывал разгоряченную кожу на его лице. Это было сладостное мгновение, мир вокруг замер. Они просто дышали, их сердца бились в унисон, они собирались с мыслями и думали о грядущем. Время текло медленно, казалось, минули часы. — Ну вот и все, — прошептал Гарри, нежно проводя большим пальцем под опухшими глазами Луи и вытирая следы слез. Он запечатлел поцелуй на каждом веке юноши, одновременно поглаживая его щеку. — Ты как, в порядке? Ресницы Луи затрепетали, когда он снова медленно открыл глаза. Капли прохладной воды стекали по шее. Он смотрел на Гарри и чувствовал спокойствие, слабую надежду. Поэтому, после минутного молчания, он медленно кивнул, потерявшись в цвете глаз Гарри, в румянце его щек. Он не мог разомкнуть губ, даже когда Царевич поцеловал его ладонь, словно обещая, что все будет хорошо. Луи смотрел ему вслед, уже представляя их обоих на склонах Пелиона, как они будут целыми днями лежать на цветочных полях. Но в глубине души он знал, что это лишь иллюзия.

— —

Прошел день, а от Гарри все еще не было никаких вестей. Возможно, Пелей еще не решил, помогать им бежать или нет. Или, может, дело было в чести, в гордости сражаться за свое царство. Луи никогда не разлучался с Царевичем на столько долгий срок. Мысли роились в голове, словно потревоженный улей. Где он сейчас? Все ли с ним в порядке? Вдруг Фетида узнала об их замысле? Может, Гарри сейчас как раз был с ней? Он прикусил щеку и покачал головой, пытаясь отогнать все негативные мысли. Ведь Царевич вернулся в их опочивальню прошлой ночью, его запах все еще витал на простынях, когда Луи проснулся утром. Наверное, Гарри просто рано встал, твердил он себе. Но тревога грызла его изнутри. Одобрит ли Пелей план Гарри? Смогут ли они его осуществить? Поэтому он отправился в музыкальную комнату, надеясь отвлечься. Тяжесть лиры Гарри успокаивала его, пока Луи шел по той части дворца, что предназначалась только для Царевича. Пол под босыми ногами Луи был холодным, сандалии остались лежать где-то в спальне. Неудачный выбор. Особенно теперь, когда Царевича не было рядом, чтобы согреть его замерзшие ступни. Он слегка нахмурился и, не отрывая взгляда от порозовевших пальцев, направился к двери их с Гарри комнаты. Подняв глаза, Луи никак не ожидал увидеть в покоях человека. Он замер на пороге, а когда заметил чужое присутствие, лицо исказилось от изумления. Дверь за его спиной захлопнулась, и он встретился взглядом со знакомыми, но чужими глазами. У окна, прислонившись к стене, стоял мужчина и смотрел прямо на него. Луи его узнал. Они виделись лишь однажды, много лет назад. Он выпрямил спину, крепче сжимая лиру Гарри, стараясь не уронить. Он не должен был выставить себя дураком. Он знал, что безумный план побега Гарри был слишком хорош, чтобы быть правдой. — Лиам, — прошептал он, едва заметно вскинув подбородок. Он надеялся, что мужчина не заметил его страха. Зачем он здесь? Но в глубине души он уже знал ответ. Он был здесь из-за него. Сын Лаэрта окинул его взглядам с головы до пят. Он казался расслабленным, прислонившись к стене, словно эта комната принадлежала ему. Луи сглотнул, плечи напряглись. Почему он медлил? Почему молчал? Луи переступил с ноги на ногу, нервно оглядывая комнату, чтобы убедиться, что ничего не изменилось. На первый взгляд ничего. — Могу я спросить, кто тебя впустил? — Осторожно спросил он. Голос предательски дрогнул, когда он отступил на шаг назад. Лиам вскинул брови, словно удивился его реакции. Как будто не он был здесь чужим. Луи прижался спиной к двери, не сводя глаз с фигуры перед ним. Он открыл рот, чтобы спросить еще раз, но мужчина опередил его. — Менетид, — промурлыкал он. На спине Луи выступил холодный пот, и он на мгновение прикрыл глаза. — Рад видеть, что ты смог стать мужчиной. Лиам его помнил. На мгновение голубоглазый мальчик воззвал к богам о невозможном: чтобы его не узнали. Он надеялся, что годы превратили его в другого человека, стерли все следы прошлого. Но тщетно. Луи сглотнул, раздумывая о лжи. Но он никогда не умел лгать. И, кроме того, он уже сам себя выдал, назвав мужчину по имени. Была небольшая вероятность, что он мог знать, кем был царь, из-за его славы, но Лиам не был глуп. И Луи это знал. — Тебя Фетида прислала? — Прошептал он, наконец встретившись взглядом с Лиамом. Мужчина медленно кивнул и шагнул к нему. — Она и привела меня сюда. Из Итаки путь долгий, — сказал он, и его взгляд скользнул по деревянным статуэткам и бутылочкам с маслами, выстроившимися на расписном ларце у окна. Он поднял одну из них, повертел в руках, и с тихим стуком вернул на место. Юноша замялся, не зная, что делать. В голове вертелся ответ, но нужно было знать больше. Но язык словно прирос к нёбу. На него накатил страх. Страх перед тем, что скажет царь Итаки — что ему предстоит плыть в Трою. И это означало одно: Гарри поедет с ним. Не потому, что должен, нет. Из-за Луи. Он тряхнул головой, ощущая привкус желчи. Слова сорвались с губ против воли: — Пожалуйста, Лиам. Мне было девять, — голос сорвался на хриплый шепот. Взгляд Лиама упал на его сгорбленную фигуру, и на миг в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Лишь на миг, прежде чем царь вновь обратил внимание на безделушки Гарри. Мужчина вздохнул, сцепив руки за спиной, и медленно подошел ближе. — Я помню, — сказал он. Луи показалось, что в его голосе проскользнула тень сострадания, но он не смел верить. Но все же цеплялся за эту надежду, как утопающий за соломинку, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы его освободили от бремени клятвы. Но в глубине души знал — этого не случится. Не когда в это замешана Фетида. Теперь, задумавшись об этом, он не мог понять, почему она предупредила Лиама. Неужели она не понимала, что Гарри последует за Луи хоть на край света? Или надеялась, что сможет избавиться от него, и убедит своего сына не участвовать в этой войне? Луи думал, что богиня умнее. Юноша вновь покачал головой, возвращаясь в настоящее. — Это был не мой выбор. Я был ребенком. — Луи шагнул к Лиаму, борясь с желанием оттолкнуть его и сбежать. Взгляд царя обжигал, напоминая ему о собственном отце. По его спине пробежали мурашки. — Ты им и остался, — пробормотал Лиам. — Ты знаешь, боги не прощают бегства. Не делай глупостей. — Фетида знала о плане Гарри, теперь это было очевидно. И теперь об этом знал и Лиам. Луи в отчаянии замотал головой и обхватил себя руками за талию. — Дело не во мне, — сказал он, повышая голос. — Моя жизнь меня не волнует, я… — Именно в этот момент решил вернуться Гарри, вероятно, потревоженный суматохой. Дверь в покои распахнулась, и Луи встретился взглядом с Царевичем, когда тот повернул к нему голову. Слова застряли у него в горле, Лиам перестал пытаться его перекричать. Луи увидел, как в глазах Гарри промелькнуло понимание, как изменилось выражение его лица, как напряглась его челюсть. Все было как в тумане, все словно замерли. В следующее мгновение между ним и Лиамом оказалось чье-то тело, и его взгляд наткнулся на спину Гарри. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог произнести ни звука. — Это кто? — Спросил Гарри изменившимся голосом. Он потянулся к руке Луи. Но не нашел. Луи словно парализовало, он не мог поднять руку, чтобы дотянуться до него. Лишь через мгновение он понял, что вопрос был адресован ему. Он стоял, не зная, что сказать. Неужели Гарри думал, что пригласил… — Сын Лаэрта, царь Итаки, — пробормотал Лиам, переводя взгляд с Гарри на Луи, словно пытаясь разгадать узы, что их связывали. — Ты, должно быть, Гарри Пелид. — Его голос был суров. Словно присутствие Гарри не имело значения, словно он был просто пылинкой на пути царя. Луи заметил, как напряглась спина Гарри, как сжались его кулаки. — Ну, Сын Лаэрта, кому обязан твоим визитом? — Недоверчиво спросил он, слова его сочились неприязнью, будто ядом. Он бросил мимолетный взгляд на Луи, будто ища подтверждения, что с ним все в порядке. Луи едва заметно кивнул, прикрывая дрожащие губы. Лиам усмехнулся. Усмехнулся. Если бы Луи мог посмотреть на Гарри, то увидел бы, как налились кровью его глаза, как свело челюсть от ярости. Как смеет Лиам над ним насмехаться? — Я здесь из-за Менетида. Он отправляется в Трою, — произнес Лиам, приподняв брови, словно слова его были забавной шуткой. Все такой же надменный, каким Луи его помнил. Гарри шагнул вперед, сокращая расстояние между ними до дюйма. Возвышаясь над Лиамом, он прошипел: — Это не его имя. — Правой рукой он схватил край хитона Лиама и потянул его на себя. — И он никуда с тобой не пойдет, — прорычал он сквозь стиснутые зубы, прожигая его взглядом. Царь тут же оттолкнул его, брезгливо отряхивая хитон, словно касание Гарри осквернило его. — Твоя мать указала мне, где его искать, — просто ответил он, глядя на Гарри так, словно уже одержал победу. И Луи понял, что так и было. Сглотнув, он попытался смириться с тем фактом, что Гарри ничего не мог изменить. — Фетида — богиня. Тебе не кажется, что боги… — Неужто все дело в богах? — Прервал его Гарри, повысив голос. — Или, скорее, в уязвленном мужском самолюбии? — Гарри сделал выпад, прижимая Лиама к стене. — Гарри… — голос Луи прозвучал приглушенно, словно его душили. Он бросился вперед, схватил Гарри за руку, не давая совершить то, о чем он потом пожалеет. Когда Гарри дернул его, он повысил голос. — Хватит! — Выкрикнул он, притягивая к себе своего возлюбленного, заставляя посмотреть себе в глаза. Лицо Гарри горело, ноздри раздувались, грудь тяжело вздымалась. Луи устал видеть его в таком виде. — Лиам ни в чем не виноват, понимаешь? — Произнес он, четко выговаривая каждое слово, сжимая руку Гарри все сильнее. — У нас нет выбора. Мне придется… — Нет, — перебил его Гарри, — ты не поедешь. Не заставляй меня повторять, Луи. Луи закрыл рот, часто моргая. — Не повышай на меня голос, — прошептал он, и все вокруг поплыло. — Думаешь, я хочу туда ехать? — Добавил он срывающимся голосом. Он увидел, как Гарри отступил, и на лице Царевича отразилось раскаяние. — Луи… Юноша мотнул головой и на мгновение прикрыл глаза, силясь вспомнить, что они не одни. — Я не могу сбежать, но ты… ты можешь, — добавил он, снова открывая глаза и переводя взгляд с Гарри на Лиама. — Разве не так? После минутного молчания царь пожал плечами и отошел от стены, приблизившись к ним. — Он не давал клятвы. Гарри лишь покачал головой, протягивая руку к Луи. — Тебе было сколько, девять? — С горечью прошептал он. — Ты не мог сам решать, ты… тебя не должны были принуждать. — Он сглотнул, и кадык дернулся на шее. — Я этого не допущу. При этих словах Лиам шагнул вперед, вероятно, пытаясь вставить хоть слово. Но Гарри резко обернулся к нему, его глаза потемнели. — Не приближайся, сын Лаэрта. Пусть я и молод, но убью тебя в мгновение ока, если захочу, — выплюнул он, и у Луи перехватило дыхание. Ему хотелось заговорить, но горло словно забилось пеплом. Он задыхался. Пожалуйста, не надо больше никакого насилия. Царь Итаки поспешил возразить. — Я бы посмотрел на твои жалкие попытки, Гарри Пелид, — пробормотал он в ответ, стиснув зубы. — Уверен, твоя мать нас слышит. Хочешь, чтобы она увидела, как ты убиваешь царя? И ради чего? Ради малолетнего спутника? — Спросил он, разводя руками и вызывающе вскидывая брови. — Луи — нечто большее, — огрызнулся Гарри, снова бросаясь к Лиаму, но останавливаясь, когда тот снова отпрянул к стене. — И моя мать это знает, хоть и отчаянно старается не замечать. Лиам покачал головой, его ноздри раздулись от резкого выдоха. — Это ничего не меняет. Менетид отправится в Трою вместе с… — Я же сказал тебе, это не его имя, — Гарри повысил голос, жилка на шее запульсировала венка, а лицо покраснело от гнева. Царя Итаки, казалось, не тронул гнев Царевича. Он откашлялся и скрестил руки на груди. — Всех уже оповестили. Менети- Луи будет участвовать в этой войне, нравится тебе это или нет, — сказал Лиам, переводя взгляд с лица Гарри на фигуру Луи. Младший поежился под пристальным взглядом. — Царь Пелей тоже знает. Лицо Гарри переменилось. Его отец? Луи почти ощущал, как мысли вихрем проносились в голове Царевича. Разве они не поговорили о побеге? Разве его отец не хотел помочь? — Может, он тебя и любит, но жену ослушаться не в силах. У него нет власти над божествами, — заключил Лиам, прожигая Луи взглядом, отчего тот почувствовал себя ничтожеством. Сглотнув, Луи первым отвел взгляд, чувствуя, как подкашиваются колени, и приблизился к Гарри. Во рту пересохло, а глаза горели от непролитых слез. — Гарри, — прошептал он, его голос был едва слышен. Взгляд Царевича все еще был прикован к Лиаму, кулаки его сжались до белизны костяшек. Ему потребовалось некоторое время, чтобы найти в себе силы взглянуть на Луи: глаза покраснели, волосы спутались в вихре отчаяния. Теперь он видел — выхода нет. Никто не придет на помощь, не укажет путь к бегству. Наконец, с его губ сорвались слова, словно поток воды, прорвавшей плотину. — Я тебя не оставлю, — просипел он, дыхание стало тяжелым и рваным. — Куда бы ты ни пошел, я пойду за тобой. — Он сглотнул, положив руку Луи на щеку и погладил ее большим пальцем, искоса поглядывая на Лиама. — Я… — Он закрыл глаза, словно собираясь с духом, чтобы произнести немыслимое. — Если у нас и правда нет иного пути… поклянись мне, Луи, поклянись, что не станешь рисковать собой. И позволишь мне защищать тебя. Всегда. В голубых глазах Луи блеснули слезы, губы задрожали. — Ты говоришь так, словно у меня есть выбор, — прошептал он в ответ, перехватывая руку Гарри, не позволяя себя гладить. Он прижал ладонь Царевича крепче к себе, ощущая, как дрожит его рука. Прошло несколько мучительных секунд, а затем: — Оставь нас, — пробормотал Гарри, бросив взгляд на Лиама. Это была не просьба. — Я не могу… Гарри рявкнул, прервав мужчину. — Мы пойдем с тобой, можешь не волноваться, — сказал он, прижимая Луи к себе, словно боялся, что царь вырвет его из его объятий. — А теперь уходи. Оставь нас. — Голос его был натянут до предела, каждое слово — яд, взгляд — сталь. — Позволь нам хотя бы это, — добавил он, и его голос дрогнул, когда он увидел, как Лиам медленно отступил от стены. Наконец, царь пробормотал: — Хорошо. Я буду снаружи. Он не сводил с них взгляда, пока шел к двери. — Пусть тебя хоть гром поразит, мне плевать, — прошипел Гарри сквозь стиснутые зубы, не сводя глаз с Лиама, пока тот закрывал за собой дверь, оставляя влюбленных наедине. После наступила тишина, густая и давящая. Шум кровь в ушах Луи оглушал, в глазах и горле стоял знакомый жар. Он чувствовал, как тело требует слез, но он не позволит себе заплакать. Не здесь, не сейчас, когда за дверью маячит Лиам. Он не доставит ему этого удовольствия. — Гарри, — выдохнул он дрожащим голосом. Потому что не мог придумать, что еще сказать. Потому что, возможно, и не было никаких слов. Он не знал, чего он хотел от Царевича. Он просто знал, что теперь они предоставлены сами себе. Ни Пелей, ни Хирон, никто их не спасет. Даже они сами. Они не могли спасти друг друга. И это пугало его до костей. Война, смерть, неизвестность — все это висело над ними, словно грозовая туча. Взгляд Царевича был прикован к его лицу. Луи видел, как в глубине его глаз бушевала борьба, как печаль омрачала лесную зелень. Он видел, что Гарри хотелось что-то сделать, но не знал, чем помочь. И тогда Царевич притянул его к себе, обняв так крепко, что на мгновение Луи испугался, что задохнется. В этом объятии было обещание. Я здесь. Гарри был рядом. Луи оставалось только утонуть в его объятиях, вдыхая успокаивающий запах Царевича, отгоняя мучительные мысли, терзавшие его разум. У нас все будет хорошо, подумал он, отчаянно пытаясь в это поверить.

— —

Путешествия Луи никогда не нравились. С тех пор, как его вынудили покинуть отчий дом, до прощания с Хироном, до этого часа у моря, где песок лип к пяткам, он все это ненавидел. Во рту стояла горечь, а взгляд скользил по горизонту, пересчитывая в дрожащей синеве корабли. Он молча наблюдал, как люди грузили лодки всевозможными припасами для путешествия, слух резало кудахтанье кур, нос щекотал пряный запах специй, а ветер трепал его волосы. Затем его взгляд зацепился за мужей, юных и зрелых, поднимающихся на борт кораблей, ведомых жаждой славы и верностью своему Царевичу в битве. Битва эта не принадлежала ни одному из них. Луи с трудом сдерживал себя, пальцы горели желанием вцепиться в руку Гарри, но на виду у всех этой слабости он позволить себе не мог. Он лишь украдкой бросал взгляд на своего возлюбленного, на его прямую спину рядом с его отцом, на гордый изгиб губ. В горле у Луи пересохло, словно в пустыне. Считая корабли, он отступил в тень, пропуская гонца, спешившего с посланием к Пелею. Он не мог разобрать слов, которыми обменялись мужчины, его взгляд метался от кораблей к Гарри. Он заметил, как была напряжена его спина, как высоко он держал голову, как дергался его кадык, когда тот сглатывал. Луи видел его нервозность, руки, сцепленные за спиной, дрожали. Любой, знавший Гарри достаточно хорошо, понял бы, что он не хотел здесь находиться. Но мирмидоняне приветствовали его как своего героя, не подозревая о той цене, которую он заплатил, чтобы принять этот вызов. Среди воинов Луи узнал многих мальчиков, росших вместе с ним во дворце. Было ли у них право выбора, или их, как и его, насильно гнали на смерть? При этой мысли Луи нахмурился, качая головой. Гарри никогда не позволил бы ему умереть. Скорее он сам бросился бы в пасть Церберу, чем позволил бы кому-то причинить Луи вред. Но Гарри не знал, что Луи последует за ним. Он скорее сам нырнет в объятия Аида, чем проживет хоть секунду без своей второй половины души. Тогда они смогут быть вместе в Элизиуме, в посмертии. Он лишь задавался вопросом, примут ли его боги. — Луи. Голос прозвучал как удар грома, вырвав его из оцепенения. Луи обернулся, ища источник звука. Он встретился взглядом сначала с Пелеем, потом с Гарри. Но его имя произнес именно царь, и в животе похолодело. Зачем я ему понадобился? Неужели я натворил что-то такое, что навлекло на меня его гнев? Луи сделал шаг вперед, другой, чтобы оказаться к ним ближе. Ноги дрожали, колени грозили подкоситься. — Да, мой царь? — Прохрипел он, с трудом разлепив пересохшие губы. Правильно ли он обратился? Гарри всегда говорил за него, Пелей был далек и неприступен, словно бог на Олимпе. Он всегда внушал Луи страх, как и его отец. Может, из-за этого сходства, может, из-за отчаянного желания заслужить расположение хотя бы одного из родителей Гарри — чего, возможно, можно было бы достичь при минимальном взаимодействии между ним и царем. Но теперь они разговаривали. Юноша сглотнул, когда Пелей подошел к нему, его тяжелая рука опустилась ему на плечо. — Я видел, как ты растешь рядом с моим сыном, — произнес он, и его зеленые глаза пригвоздили Луи к месту. Луи вскинул брови, не понимая, к чему он клонил. На мгновение он даже забыл о страхе, разглядывая его радужки. Интересно, такими ли станут глаза Гарри, когда он повзрослеет? Сходство поражало. — Гарри рассказал мне о своем плане вернуться на Пелион. Мне жаль, что вы не сможете поехать. По крайней мере, не сейчас. — Он неловко откашлялся, словно вытаскивая слова из глубины души. — Было приятно видеть тебя здесь, во Фтии. Надеюсь, скоро свидимся. Он кивнул, напоследок сжав мое плечо, и удалился, оставив его в еще большем замешательстве. Это звучало как прощание. Он лишь смог кивнуть в ответ, натянув подобие улыбки, пока его пальцы нервно комкали край хитона — хитона Гарри. Краем глаза он заметил, что во время разговора на губах Гарри играла слабая, едва заметная улыбка. Он не ожидал этого разговора, как и я. — Благодарю за то, что приняли меня, — произнес Луи, наконец, после затянувшейся паузы. Он был благодарен Пелею за то, что он согласился взять его к себе после того, что он натворил в детстве. Он был единственной причиной, по которой Луи не оказался на улице. Пелей лишь довольно хмыкнул в ответ. Какое-то время они стояли в тишине, лишь Гарри переводил взгляд с отца на него и обратно, рассеянно ковыряя сандалией камешек. Иногда он казался таким юным, беззаботным ребенком. Луи ласково улыбнулся, наблюдая за тем, как он пинал камешек. Наконец, царь, видимо, почувствовал напряжение, сгустившееся в воздухе, откашлялся и отступил на шаг, указав большим пальцем куда-то позади себя. — Я пойду проверю, все ли готово к вашему отъезду, — сказал он, в последний раз кивнув им обоим, прежде чем уйти в сопровождении стражников, оставив их наедине. Луи задумался, понимал ли Пелей, что они хотели провести последние моменты вдвоем, прежде чем отправиться в путь. Скорее всего, нет. Как только серебро волос Пелея исчезло за поворотом, Луи заметил, как дрогнули губы Гарри, и с губ сорвался хриплый, лишенный веселья, смешок. — Кажется, это его способ сказать, что ты ему небезразличен, — сказал он, и его губы растянулись в ласковой улыбке, когда он медленно наклонился вперед, чтобы взять младшего за руки, позволяя их пальцам сплестись в молчаливом танце. Луи покачал головой, сжимая большие руки Гарри в своих маленьких. — Я ценю это, — сказал он и пожал плечами, оглядываясь по сторонам, опасаясь чужих взглядов, прежде чем придвинуться ближе. — Рад, что он хотя бы в какой-то степени одобряет нашу дружбу, — добавил он. Гарри вскинул брови, и Луи закатил глаза. — Он не знает. что это нечто большее, — пробормотал он, сморщив нос. — Не строй из себя оскорблённую невинность. Царевич усмехнулся и покачал головой. — Думаю, я имею полное право, — прошептал он, вырисовывая круги на тыльной стороне ладоней Луи. Луи хмыкнул, но, несмотря на их шутливую перепалку, секунду спустя он глубоко вздохнул и поспешно сменил тему, понимая, что они не могли долго оставаться в этом блаженном неведении. — Я скучал по тебе, — сказал он, глядя на Гарри снизу вверх. Он не хотел говорить об отце своего возлюбленного, когда они были наедине, и не желал тратить время на молчание. После того, как Лиам появился в их спальне, они виделись редко. Царевич изнурял себя тренировками, хотя в этом не было нужды, и помогал отцу собрать флот и набирать людей для мирмидонской армии, на что ушли месяцы. Встречи с другими правителями и переписка с теми, кто не смог добраться до Фтии. Кроме того, Гарри пришлось пару раз встретиться с матерью, несмотря на то, что и он, и Луи думали о ней. Вместо ответа Гарри лишь прикусил губу и легонько потянул Луи за руки, отчего тот споткнулся и уткнулся лицом в его грудь. Затем сильные руки обвили его талию, и мягкие губы коснулись волос. — Я скучал по тебе еще больше, любовь моя, — прошептал Гарри, уткнувшись носом в мягкие волосы. В его голосе звучала усталость. Луи не мог сказать, что был против того, что только что произошло. Но все же фыркнул. — Прекрати издеваться, — пробормотал он, прижимаясь лицом к горячей коже Гарри, чувствуя трепет его сердца. Гарри усмехнулся, и его грудь дрогнула в так смеху. — Не делай вид, что тебе это не нравится, — прошептал он, оглядываясь, прежде чем наклонить голову, чтобы украсть у юноши поцелуй. На за смехом Луи уловил тревогу. Он знал, что ни он, ни Царевич не были спокойны, не были готовы к тому, что должно было произойти. Поэтому пальцы Луи быстро зарылись в кудри Гарри, прижимая его к себе еще на пару секунд — всего лишь на миг. Сладкий поцелуй, украденный на глазах у тех, кто был слишком ослеплен жестокостью войны, чтобы разглядеть любовь. Он прерывисто выдохнул, когда их губы соприкоснулись. Его собственные губы разомкнулись, приглашая язык Царевича. Он знал, что любой мог бы их увидеть, если бы только посмотрел наверх — на самом краю скалы, на виду у кораблей, у тысяч людей, у отца Гарри и, возможно, даже у его матери. Но Царевич словно обезумел от отчаяния, и поцелуй становился все жарче, он прижимался к нему, как умирающий с голоду странник. И Луи понял. Понял, потому что также умирал от голода, и пытался взять столько, сколько мог, но этого всегда будет мало. Недостаточно, чтобы заполнить пустоту, что разверзлась у него в животе. Руки Гарри дрожали, прижимая его к себе, не давая отступить ни на шаг. Словно Луи мог захотеть быть где-то еще, а не здесь, с ним. Он закрыл глаза. Их носы соприкоснулись, когда губы Царевича оторвались от его рта, чтобы прижаться к щеке, обжигая ухо горячим дыханием. Одна рука легла на его затылок, другая — на бедро, притягивая Луи ближе, к самой груди. — Луи, — прошептал он напряженным голосом. И следа не осталось от беззаботности. Он крепче вцепился в волосы Гарри, и в горле снова начало гореть, когда он попытался сглотнуть образовавшийся в нем комок. — Знаю, — выдохнул он, едва слышно. Расставание становилось все ближе и ближе, неизбежное и несправедливое. Они больше не говорили об этом, но глупо было притворяться, что ничего не случится. И все же Луи покачал головой, когда Царевич снова заговорил. — Ты… — Гарри на секунду замолчал, словно ему нужно было собраться с мыслями, и крепко зажмурился, чтобы не расплакаться. — Ты еще можешь сбежать. Ты мог бы добраться до Хирона, пока все отвлекутся на… — На тебя? — Перебил его Луи сорвавшимся голосом. — Да. Луи снова покачал головой, осторожно дернул Гарри за волосы, заставляя посмотреть себе в глаза. — Я никуда не уйду, — прошептал он дрожащими губами. — Но… — Никаких «но». — Луи, прошу, — всхлипнул Царевич. Он всхлипнул. Луи никогда не видел его таким — сломленным. Подрагивающими губами он прижался к губам Гарри в отчаянном поцелуе. И это тихое, одними губами произнесённое «нет», вмиг заставило Царевича замолчать. Больше они не хотели говорить об этом. Он был не из тех, кто пошел бы за Гарри, когда опасность миновала, нет, он обещал идти за ним куда угодно. И он сдержит это слово. Вдруг, где-то на берегу под ними, раздался звук трубы. Пора. Сердце Луи подскочило к горлу, но он замер, не смея даже дышать, боясь нарушить хрупкий миг. Гарри прижал его к себе крепче, спрятав лицо в изгибе его шеи, уткнувшись холодным носом в разгоряченную кожу. — Гарри, — прошептал Луи, дрожащими руками обхватывая его лицо, медленно стирая слезы, что успели скатиться по щекам Царевича. — Они ждут тебя, — сказал он, и каждое слово резало сердце. Гарри лишь покачал головой, вцепившись в хитон Луи, словно от этого зависела его жизнь. — Я поплыву с тобой. Ты меня не оставишь, — прошептал Луи, пытаясь заставить его посмотреть в глаза, убедить его, что они не расстанутся. Но Гарри снова покачал головой. — В этом-то и проблема, — пробормотал он, его слова терялись в волосах Луи, губы обжигали кожу, и горячие слезы стекали по ключицам юноши. — Я хочу, чтобы ты остался. Труба протрубила во второй раз, и мирмидоняне взорвались аплодисментами. Луи знал, что пройдет совсем немного времени, и кто-нибудь придет их искать. Но что сказать, чтобы утешить Гарри? Он ничего не мог сделать. Потому что, в конце концов, им все равно придется уехать. — Мирмидонянам ты нужен не меньше, чем мне, — он перешел на шепот, умолчав, что Царевич был нужен ему больше, чем всем воинам вместе взятым. — А теперь позволь мне вытереть твои слезы, и мы пойдем туда. Хорошо? — Было трудно убеждать, когда он сам не верил в свои слова, когда говоришь одно, а хочешь совсем другого. Но у них был долг, и он не позволит Гарри разочаровать своих людей и отца из-за него. Царевич медленно кивнул, отступив на шаг, словно только сейчас осознал, что никому из них не избежать этой войны. Время, казалось, остановилось только для них. Их взгляды встретились, и они грустно улыбнулись друг другу. — Хорошо, — прошептал он в ответ, вытирая слезы. Дальше все было как в тумане. Речь Гарри, приветственные крики воинов, посадка на корабль. И вот уже Луи стоял, словно вкопанный, глядя на волны, казалось, целую вечность, боясь перегнуться через край триремы и не свалиться в воду. О никогда не был так далеко от берега, он вглядывался в темную бездну, не зная, что увидит, если потеряет равновесие. В начале плавания он пытался отвлечься, пересчитывая корабли, и пришел к выводу, что флотилия Гарри насчитывала пятьдесят судов — около двух тысяч человек отправлены навстречу верной смерти. И если его и тошнило, то не от морской болезни. Не отрывая взгляда от волн, он рассеянно прислушивался к разговору Гарри и Лиама, пытаясь отвлечься. И его, и Царевича, смущало присутствие царя, особенно после того, как тот настоял, чтобы он и его спутник плыли вместе с ними. Луи было интересно, кто возглавлял флотилию Итаки, если их царь был здесь, с ними, но он решил, что у Лиама был свой план. Царь утверждал, что хотел быть с ними лишь потому, что его возвращение домой и повторное отплытие станет пустой тратой времени. но Луи подозревал, что это было ложью — Лиам был здесь, вероятно, чтобы убедиться, что они с Гарри не сбегут. — Ты спутник Гарри Пелида? Луи резко повернул голову — не ждал, что к нему обратятся. Сперва его взгляд упал на белый хитон, потом поднялся выше — светлые волосы, глаза, почти как его собственные. Спутник Лиама. Луи медленно кивнул, прищурился, разглядывая юношу, когда солнце коснулось его лица. Сморгнул пляшущие черные точки и отступил в тень, которую отбрасывал юноша. — А ты, должно быть, спутник Лиама, — сказал он, скорее спрашивая, нежели утверждая. Спутник царя кивнул, замер, чтобы солнце снова не ослепило Луи. Тот был благодарен за это и слегка улыбнулся. — Подумал, будет вежливо представиться, раз уж мы проведем следующие пару недель вместе. — Он откашлялся и почесал левую руку. Луи проследил за его движениями. — Меня зовут Найл. Луи медленно кивнул, не зная, что делать. — А я Луи, — пробормотал он в ответ, стараясь, чтобы не звучало слишком сухо. Ему никогда не давались знакомства, тем более дружба. Но он был готов попробовать. На это потребуется время, но что-то подсказывало ему — Найлу он сможет доверять. Словно почувствовав его неловкость, юноша начал заполнять тишину рассказами о жизни на Итаке, изредка задавая вопросы о Фтии. Через некоторое время Луи начал сомневаться, действительно ли Найлу было интересно узнать все это, или, скорее, он спросил только потому, что его господин хотел выведать, что случилось после их встречи в Спарте — почему он больше не жил с отцом, как попал во Фтию, как познакомился с Гарри. Любопытство Лиама было вполне объяснимо, но он не желал раскрывать душу тому, кто хотел отнять у него жизнь. Это было бы уже слишком. То, что принадлежало ему и Гарри, останется только их — никто не отнимет. Но, возможно, он был слишком строг к Найлу, лишь потому, что тот был ближе всех к Лиаму. — Так о чем я там говорил? — Голос Лиама вырвал Луи из раздумий. Они сидели втроем, купаясь в теплых сумеречных красках, ожидая места для ночлега. Как все так получилось, Луи не понимал — неприязнь между Лиамом и Гарри была очевидна. — О шраме, — с готовностью подсказал Найл. Вероятно, он слышал историю тысячу раз, но старался показывать интерес ради своего господина, ведь ни Луи, ни Гарри не проронили ни слова. Лиам откашлялся, опираясь на руки. — Ах да, о шраме. Когда мне было тринадцать… Луи на миг отвлекся, перестав слушать, наслаждаясь ласковыми прикосновениями ветра к коже, убирающего волосы со лба. Молча глядел на горизонт, за тем, как солнце опускалось все ниже, а они приближались к темному участку земли, где они разобьют лагерь. Он никак не ожидал, что Лиам вдруг сменит тему, словно почувствовал, что его никто не слушал. Луи чуть было не стало совестно, но вспомнил, за что невзлюбил царя. — Найл пойдет помогать слугам разбивать лагерь, — пробормотал Лиам, не сводя глаз с Гарри. — А Луи будет им помогать? — В голосе сквозила насмешка. Луи это не понравилось. Гарри удивленно уставился на мужчину, не совсем понимая, к чему тот клонит своим вопросом. — Я ни о чем Луи не прошу, — честно ответил он. — Если он захочет помочь, он поможет. Но приказывать я ему не стану. Царь, казалось, был доволен его ответом. — О, понимаю. — Он кивнул и велел Найлу принести ему еще вина, и продолжил: — Одного шатра вам, я надеюсь, хватит? Впрочем, я слышал, вам нравится спать вместе. И не только в одних покоях, но, говорят, и в одной постели. Луи так и обдало жаром, ужасом. Было слышно, как у стоявшего рядом Гарри перехватило дыхание. Его рука за спиной Луи сжалась в кулак. Они не знали, как себя вести, что делать. Если раньше они просто молчали, то теперь казалось, что они даже не дышат. Лиам рассмеялся. Рассмеялся. — Ну-ну, зря стыдитесь. У мальчиков это дело обычное. — Он задумчиво поскреб бороду. — Хотя вас уже и мальчиками-то не назовешь. Сколько вам лет? — Это неправда, — выдавил Луи, надеясь, что голос прозвучит убедительно. Но из-за прилившей к лицу крови его голос дрожал, а глаза слезились. Казалось, Лиам не осуждал их, скорее давал понять, что все знает. И готов всем рассказать, если что-то случится. Луи сглотнул, радуясь, что царь хотя бы отослал Найла, прежде чем заговорить. Лиам выгнул бровь. — Правдой становится то, чему верят, а в это люди верят. Но, как знать, может, они и заблуждаются. Если эти слухи так уж вас тревожат… Гарри сказал — зло и сухо: — Не твое это дело, царевич Итаки. — Его слова, словно гром, разорвали ночную тишину, заглушая плеск весел о воду. После этой вспышки никто не осмелился произнести ни слова. Луи слышал лишь собственное сбивчивое дыхание и шум крови в ушах. Наконец, Лиам медленно поднялся и вскинул руки. — Прошу простить, если обидел. Полагаю, увидимся завтра. — С этими словами он склонил голову и отправился на поиски Найла, оставив Гарри и Луи наедине. Луи не знал, что сказать, его взгляд так и остался прикован к тому месту, где только что сидел Лиам, словно надеясь, что тот вернется и возьмет свои слова назад. Услышав, как Гарри шевельнулся рядом, он повернул голову, чтобы посмотреть на его профиль — прямой нос, линию губ, локоны, упавшие на лоб. Тишина между ними давила, грудь Царевича вздымалась и опадала, пока он пытался унять гнев, стиснув зубы. Луи сглотнул, придвигаясь ближе. Он часто размышлял о том дне, когда кто-нибудь узнает об их отношениях, но теперь, когда это произошло, все казалось почти нереальным. Он думал, что они были осторожны, но, видимо, этого было недостаточно. Многие юноши находили утешение друг в друге, особенно вдали от дома из-за отсутствия дев. Но у них с Гарри все было иначе, их связь зародилась, когда они уже не были детьми. Осрамит ли он Гарри? Он не хотел этого. — Может, он прав, — прохрипел он, откашливаясь. Гарри резко поднял голову, нахмурился. — Ты так не думаешь. — Нет… — Он до боли переплел пальцы, избегая взгляда Царевича. — Я по-прежнему буду с тобой, — сказал он напряженным голосом. — Но я могу спать снаружи, чтобы было не так заметно. Или… или могу утром сесть на другой корабль. Я… — Нет, — твердо перебил его Гарри. — Пусть думают, что хотят, мне все равно. Ты — единственное, что меня волнует, — сказал он, нежно сжав Луи за руку. Младший покачал головой, слова Лиама эхом отдавались в его сознании. — Но Лиам… Царевич приподнял его за подбородок, их взгляды встретились. — Луи, — пробормотал он, касаясь пальцами пульсацию в венах. — Я уже уступил им во многом. — Он сглотнул, качая головой. — Но этого — не уступлю. После этих слов говорить было не о чем. . Той же ночью, когда матросы подогнали корабли к берегу безымянного острова, они развели костры и выгрузили припасы — провизию, постельные принадлежности и полотна для шатров военачальников. Они с Гарри лежали рядом, прижавшись друг к другу, кожа в песчинках, волосы спутаны ветром и солью. Впервые за долгое время они остались наедине, их тела наконец соприкоснулись, казалось, спустя годы. Губы встретились, словно глоток воздуха после долгой засухи. Луи не знал, что можно было так отчаянно тосковать по чьему-то присутствию, даже когда он рядом. События того дня доказали, как он ошибался. Но сейчас Гарри, как обычно, мурлыкал себе под нос какую-то мелодию. Луи старался не заснуть, пока пальцы Царевича блуждали по его спине, голове, касались каждого уголка, до которого могли дотянуться. И это было хорошо, даже больше чем хорошо. Несмотря ни на что, Луи чувствовал покой. Он смаковал каждую минуту, отпущенную им до Трои. Не хотел думать о прибытии, о том, что будет после. Старался не вспоминать о том, что произошло на корабле. Гарри также избегал этой темы и делал вид, что ничего не произошло. Луи знал, что он делал это ради него, чтобы избавить от сомнений в их отношениях, от вопросов о том, как это повлияло на Царевича. Он сглотнул, прерывисто выдохнул и закрыл глаза, убеждая себя, что он находился именно там, где должен быть, — в объятиях Царевича. Он не знал, сколько прошло времени, уснул ли он вообще, но когда открыл глаза, Гарри уже не напевал. И до него доносились только приглушенный гомон солдат и шелест волн. И тогда, что неудивительно, Гарри нарушил молчание. — Мать сказала, что решили для меня Мойры, — прошептал он. Его пальцы играли в волосами Луи. Луи несколько секунд переваривал его слова, лицо помрачнело, глаза распахнулись. Сон как рукой сняло. — В чем дело? — Прошептал он в ответ, голос охрип. Он не был уверен, что хотел знать. Он чувствовал его нервозность, понимал, что он давно об этом думал. Несколько секунд его ровное дыхание касалось лба Луи, губы прижимались к его коже. — Это касается моей смерти, — сказал он, запнувшись. Луи затаил дыхание и неосознанно придвинулся ближе, подталкивая его продолжать. Ожидание убивало. Гарри прокашлялся и быстро проговорил: — Я встречу свою судьбу, когда умрет Гектор. Луи моргнул, пальцы судорожно сжали ткань хитона Царевича, словно удерживая ускользающую реальность. Это имя ему ничего не говорило. — Кто такой Гектор? — Неуверенно спросил он, отводя взгляд от мрачной кромки моря, и ища ответа в отблесках пламени, играющих в глазах Гарри. — Брат Париса, — ответил тот, глядя прямо на него. Его голос был напряженным. — Моя мать сказала мне, что никто, кроме меня, не сумеет убить его. Луи сглотнул, тщетно пытаясь что-то неопределенное в его глазах. — Тогда не надо, — выдохнул он, прижав ладонь к груди Гарри, чувствуя под кончиками пальцев трепет его сердце. Гарри медленно кивнул, его губы нежно прижались к его лбу. Луи закрыл глаза, и с его губ сорвался тихий, прерывистый вздох. Облегчение. Он никогда еще не был так благодарен Фетиде и ее пророчествам. Теперь, когда они узнали, теперь Гарри, конечно же, будет избегать Гектора всеми силами. — Ну а зачем мне его убивать? Он мне ничего не сделал. Луи медленно кивнул, оставляя поцелуй на полоске кожи под мышкой Гарри. Да, он ничего ему не сделал. Никто из троянцев ничего им не сделал. Сглотнув, он поймал себя на отчаянной надежде, что эта война скоро закончится. И молился, чтобы те дни, что они провели вместе, продлились вдвое дольше, ибо он не был готов расстаться с их тишиной. Он не был готов отпустить Гарри.

— —

Троя не походила ни на один город, виденный им прежде. Высокие, неприступные стены, словно ощетинившиеся зубцами сторожевых башен, пристально вглядываясь в берег, в которому приближались греческие корабли. Луи прищурился, пытаясь разглядеть очертания, выискивая взглядом место для лагеря, гадая, как далеко они окажутся от стен Трои. После долгих недель плавания, каждый из них мечтал коснуться земли, вдохнуть запах травы и песка. Но на этот раз все было иначе. Они не просто разобью лагерь на одну ночь, чтобы с рассветом отправиться в путь. Они останутся. И это не приносило облегчения. По крайней мере Луи его не почувствовал. Напротив, с каждым гребком весел сердце его колотилось все быстрей, в ушах звенело, пока он, словно в бреду, прижимался к фок-мачте. Гарри был где-то сзади, разговаривал с Лиамом о предстоящей встречи с военачальниками. Теперь, когда они добрались, все казалось слишком реальным. К горлу подступила горечь, и Луи вцепился в шершавое древко мачты, чтобы не рухнуть на пол. Он не мог слышать из уст Царевича слова «набег» и «разрушение», когда еще совсем недавно этот же голос шептал ему нежные глупости. Он сглотнул, закрывая глаза, ожидая приказа, но в глубине души надеясь, что этого не случится. Потому что тогда, когда знает, что произойдет? Начнут ли они шторм сразу, или им дадут время перевести дух? Луи ничего не знал об устройстве войны. Он никогда не думал, что увидит ее, не говоря уже о том, чтобы стать ее частью. Снова открыв глаза, он перевел взгляд с горизонта на Лиама, затем на Гарри. Как же странно было видеть их такими. Он знал, что дружелюбие Гарри к Лиаму — лишь маска. Гарри никогда не простит ему ни их отправки сюда, ни неуважительного тона. Он об этом сказал ему пару дней назад. В глубине души Луи понимал, что вины Лиама тут нет, но он не мог винить Гарри за его отношение к царю. Он лишь надеялся, что обида не заставит Царевича сделать что-то, о чем он пожалеет. — Знаешь, говорят, эти стены воздвигли Посейдон и Аполлон, — нарушил тишину Найл, заставив Луи обернуться. После секундного молчания, он понял, что речь шла о Трое. — Откуда ты узнал, что я смотрю на стены? — Спросил он, отрывая взгляд от мачты. Найл лишь пожал плечами, не сводя глаз с горизонта. — А на что еще здесь смотреть? — Ответил он. Луи моргнул, стараясь не смотреть на Гарри, и в голове мелькнула мысль, что до, здесь можно было бы найти что-то — кого-то, кем стоило бы восхищаться. Прикусив губу, он качнул головой и оттолкнулся от мачты. Он знал, что спутник Лиама заговорил с ним лишь потому, что сам господин был занят. Но отвлечься было необходимо. — Ты раньше уже бывал на войне? — Спросил он, решив сменить тему. Лиам уже подозревал об их с Гарри связи; он не хотел, чтобы и Найл догадался, наслушавшись, как Луи расписывает зелень радужек Гарри или родинку в уголке рта. — И я нет, — сказал он, наконец взглянув на него и сцепив руки за спиной. — Кажется, мы ровесники, — добавил он, приподняв брови. Луи лишь согласно хмыкнул в ответ, не сводя глаз со светловолосого мальчика, лишь бы не смотреть на приближающуюся землю. Найл и впрямь выглядел молодым, возможно, даже моложе его. Луи задумался, как и когда тот стал спутником Лиама. Он не припомнил, чтобы видел Найла в Спарте все эти годы Надо будет как-нибудь спросить, если им удастся сблизиться. Внезапный толчок вырвал его из раздумий. Нос корабля врезался в песок троянского берега, преграждая путь. Неужели они уже прибыли? Луи моргнул, все еще держась за мачту, чтобы не удариться лицом о дерево. Через мгновение он заметил, то Найл уже ушел, а гребцы уже начали разгружать корабль. И что их так тянуло на вражескую землю? Если бы он мог, он бы остался на корабле навсегда. Луи очень не хотелось отпускать мачту, хотя его ноги твердо стояли на земле. Он понимал, что нет смысла откладывать неизбежное, но и не мог заставить себя двинуться с места. Он снова посмотрел на землю, на песок, скалы и растительность, которые были так похожи на то, к чему он привык, и в то же время такие чужие. Теперь он мог лучше разглядеть город, хотя они все еще были довольно далеко: ворота, нижний город за пределами крепости, поля. От одной мысли, что это место станет его новым домом на бог весть сколько времени, ему становилось страшно. — Ты в порядке? — Услышав голос Гарри, он понял, что уже давно не моргал. Встряхнув головой, чтобы отогнать мысли, он медленно повернулся направо и встретился взглядом с Царевичем. С его губ слетел тихий звук, и он медленно кивнул, отчего его волосы взметнулись волнами. Да, с ним все в полном порядке. Ему на спину легла рука Гарри, пальцы ласкали кожу и то и дело зарывались во влажные пряди. Он что-то напевал. — Ты поэтому ты пытаешься разобрать этот корабль по частям? — Спросил он, и его голос был почти таким же ласковым, как и касания. Луи покраснел, и тут же отпустил мачту, опустив взгляд на свои руки. Он смотрел, как кожа снова розовела, а белые пятна, оставленные хваткой, исчезали на глазах. Возможно, с ним и впрямь было не все в порядке. — Ты должен быть честен со мной, Лу. — Царевич проговорил это прямо ему в ухо. Дыхание Гарри заставило его вздрогнуть, хотя солнце жгло спину насквозь тонкую ткань хитона. — Я знаю тебя лучше, чем себя самого. Что-то не так, я же вижу. На это Луи только кивнул. Его взгляд вернулся к берегу, где воины и слуги уже возводили лагерь. Его терзала вина за то, что не помог, пусть в том и не было никакой необходимости. — Можем тут еще немного постоять? — Прошептал он, избегая ответа на прямой вопрос Гарри. В этом не было никакого смысла. Царевич кивнул, его кудри защекотали шею Луи. — Конечно, любовь моя. . Он не знал, сколько они там простояли, наблюдая, как разрастался лагерь. Гарри пытался его отвлечь, рассказывая истории города и указывая на воинов и военачальников, чьи имена Луи пытался запомнить. Теперь ему казалось, что он тонул в зыбучем песке, а колени горели от долгой ходьбы. Он был истощен, хотя и не имел на то права — весь день он лишь предавался своим мыслями. Они шли, Луи молча смотрел, как длинные тени, отбрасываемые заходящим солнцем, ползут по песку. А они сами, и лагерь, и далекие, мерцающие воды — все было выкрашено в золото и багрянец. В другом месте, в другое время, это был бы чудесный вечер, из тех, когда они с Гарри сбегали на берег, плескались в волнах и целовались под звездами. Но то было лишь далекое воспоминание. У Луи скрутило живот, и он споткнулся, когда Гарри резко остановился, глядя на человека, которого Луи прежде не видел. Коротко стриженный, в простом хитоне — слуга. Только когда Царевич ответил, Луи понял, что тот что-то сказал. Гарри поблагодарил слугу за его труды. Озадаченный, Луи моргнул, глядя на шатер за спиной слуги. Больше тех, мимо которых они проходили, добравшись сюда после высадки с корабля. Это, видимо, полагалось Гарри по праву рождения. Мгновение спустя взгляд слуги скользнул к Луи, словно спрашивая, кто он такой и почему подслушивал. Луи решил, что тот лишь пришел подготовить шатер для Царевича. — Я скоро поставлю палатку и для вашего спутника. Он все еще говорил с Гарри, но смотрел на Луи. И, очевидно, знал, кто он такой. Но… как? — В этом нет нужды. — Голос Гарри раздался внезапно, резко, почти грубо перекрикивая собеседника. Луи почувствовал, как Царевич притянул его ближе. — Он будет спать со мной. — Царевич говорил так, словно сама мысль о том, что Луи мог спать где-то в другом месте, оскорбляла его до глубины души. Слуга замялся, испуганный тоном Гарри или, может, смущенный тем, что подразумевалось в его словах. Луи был слишком взволнован, чтобы обратить на это внимание. — Конечно, мой господин. Прошу прощения. — И, склонив голову в легком поклоне, ушел, довольный, наверное, что ему не придется работать больше необходимого. После минутного молчания Луи пробормотал: — Интересно, что он о нас думает. — Он поднял голову и встретился взглядом с Гарри. Он солгал бы, если бы сказал, что слова Лиама его не встревожили. Царевич лишь пожал плечами, направляя его к пологу их шатра. — А мне нет. Мне все равно, что он или любой другой, — он небрежно махнул рукой в сторону остального лагеря, — думают об этом. И тебе не стоит. — С этими словами он распахнул полог, наблюдая, как Луи прошел внутрь. Первое, что поразило Луи в шатре, — это почти кромешная темнота. Толстый брезент, из которого он был сшит, не пропускал солнечный свет, а стены были увешаны курами и полотнами белых и багряных оттенков. Второе — песок под ногами исчез, уступив место мягким коврам, согревающим босые ступни, сандалии остались позади, у входа. Сколько же времени ушло на создание этого уюта? Луи надеялся, что тому слуге не пришлось делать все самому. Сглотнув, Луи моргнул, услышав движение рядом, и в темноте вспыхнул слабый свет, очерчивая контуры постели, небрежно укрытой покрывалами. Луи шумно выдохнул, не осознавая, что задерживал дыхание. Здесь было так… интимно, что он едва не забыл о мире за пределами этого убежища. — Я попрошу кого-нибудь зажечь остальные лампы, — прошептал Гарри, его голос прозвучал ближе, чем ожидал Луи. Руки Царевича обвили его талию, притягивая к себе, мягко покачивая их из стороны в сторону. — Тебе лучше? — В его голосе звучала надежда. Луи сглотнул, заставляя себя кивнуть. Он прислонился щекой к плечу Гарри, не сводя глаз с кровати, и пробормотал: — Несмотря на все происходящее, — прохрипел он, — здесь безопасно. Может, потому, что я не вижу и не слышу, что происходит снаружи. Гарри положил подбородок на макушку юноши, закрыв глаза и продолжая поглаживать его живот. — Я понимаю, что ты чувствуешь, — прошептал он в ответ. — Здесь хорошо. Надеюсь, сегодня вечером я смогу вместе с тобой насладиться тишиной и спокойствием. — Он коснулся губами волос Луи, нежно потершись щекой о макушку Луи. Луи лишь хмыкнул, не в силах осмыслить его слова. Затем его глаза медленно открылись, на лице появилась тень недовольства. — Почему вечером? — Спросил он, сжимая руки Царевича. — Совет, — пробормотал Гарри с тяжелым вздохом. Луи вздохнул, несколько раз ударившись затылком о плечо Гарри. — Почему они всегда тебя у меня забирают? — Прошептал он, устремив взгляд в потолок, обнажая горло. Пальцы Гарри нежно прошлись по его тонкой шее, щекоча то место, где сильнее всего билось сердце. — Знаю, любовь моя, мне жаль, — прошептал он, заглядывая ему в глаза, когда Луи повернул голову в его сторону. — Обещаю, я вернусь прежде, чем ты успеешь соскучиться, — сказал он, наклоняя голову так, чтобы его губы могли коснуться губ его возлюбленного. Луи только хмыкнул, его ресницы затрепетали, когда он сократил расстояние между ними, его губы нежно встретились с губами Гарри в целомудренном, но влажном поцелуе. Как бы сильно он ни хотел удержать его, он не мог. — Пожалуйста, вернись до того, как я усну, — прошептал он, и его дыхание коснулось губ Гарри. Царевич кивнул, оставив мимолетный поцелуй в уголке его рта, и провел дорожку поцелуев от щеки к изгибу шеи. — Я буду с тобой, скоро. . Холод тут же начал пробирать до костей, когда Гарри пришлось покинуть его, чтобы выйти из шатра. Дрожь не проходила даже после еды и влажной тряпки. Солнце село, и духота факелов уже не казалась такой удушающей, но Луи к этому привык — в конце концов, зимой ему приходилось оставаться в пещере Хирона по нескольку месяцев кряду. Поэтому это его не беспокоило. Лежа в постели, ощущая шелк простыней на бедрах, он прислушивался к пьяным воинским песням, полным фальши и какофонии. Но Луи нечем было заняться, да и не заставишь их замолчать. Поэтому он запоминал слова, не зная, правильные ли они или просто пьяный бред. Откинув голову на подушки, он начал рассеянно перебирать волосы, накручивая их на палец, словно создавая крошечные локоны, которые тут же рассыпались. В этом шатре время потеряла свой смысл. Он не знал, сколько прошло с тех пор, как ушел Гарри. Но он будет ждать. Он не уснет один, только не в Трое. Он очень боялся того, что ему приснится в этой враждебной стране, которая, как он был уверен, не принесет ему ничего, кроме горя. Крики воинов становились все громче, и он, пытаясь отвлечься, напевал знакомые мелодии, хмурясь, когда слышал когда воин запевал часть, которую он еще не слышал. В таких условиях заснуть все равно не получится, так что пусть хоть это. Только бы голова не болела. Именно тогда и вернулся Гарри. На миг, заметив движение полога, Луи подумал, что кто-то пробрался в их шатер. Прижавшись к изголовью кровати и вцепившись в одеяло, чтобы скрыть свое тело, он выискивал взглядом оружие Царевича, готовясь защищаться от пьяного воина. Но в проеме показались кудри Гарии, и Луи услышал его голос еще до того, как поднял взгляд. — Кажется, они там с кого-то шкуру сдирают, — пробормотал он, забавляясь, и начал развязывать сандалии, прыгая на одной ноге. Убедившись, что Царевич был один, Луи медленно высвободился из-под одеяла, глядя на своего возлюбленного, который изо всех сил пытался не упасть. — Может, лучше сядешь, вместо того, чтобы делать, — он махнул в его сторону, переворачиваясь на живот, — вот это, — сказал он, приподняв брови и уронив голову на руки. — И да, можешь мне не рассказывать, — простонал он и закрыл глаза. — У меня уже давно голова болит. — Голос звучал приглушенно, утопая в подушке. После долгих секунд молчания, пока Луи слушал, как Гарри ходил, как шлепали его сандалии и как вода стекала с его тела, Луи вздрогнул от прикосновения холодной руки к его обнаженной спине. Царевич медленно поглаживал его разгоряченную кожу. — Я могу заставить их остановиться, если ты захочешь, — прошептал он, склоняясь, чтобы поцеловать Луи в спину. Перина прогнулась под его весом, когда он сел рядом с юношей. Луи помедлил, потом хмыкнул, утопая в ласках. Больше он почти ничего не слышал вокруг. Может, воины перестали кричать, или это Гарри так на него действовал. Пытаясь уловить слова Царевича, он решил, что дело в последнем. — Ты меня слушаешь? — Донесся приглушенный голос Гарри. Но Луи медленно кивнул, пытаясь разлепить глаза. Из его горла вырвался стон, когда зубы Гарри вонзились в плоть его ягодицы. Теперь, когда одеяло не скрывало его наготы, по коже пробежали мурашки. — Пожалуйста, любовь моя. Послушай меня, — пробормотал Гарри, смягчая боль от укуса влажным поцелуем. Луи приподнялся на локтях, поворачивая голову через плечо, волосы упали ему на глаза и нахмуренные брови. — Прости, — едва слышно пробормотал он. Он откашлялся и надулся, когда руки Царевича на миг оторвались от его кожи. — Ты что-то говорил о собрании? — Он произнес это скорее как вопрос, слегка покачав бедрами в воздухе, чтобы вернуть прикосновения Гарри. Царевич согласно промычал и кивнул. — Агамемнон решил, что мы будем делать дальше, — сказал он, снова кладя руки на тело Луи, но на этот раз держал их неподвижно, чтобы убедиться, что его слушают. Луи кивнул, призывая продолжать, и медленно повернулся, чтобы сесть и посмотреть ему в глаза. — План таков: совершать набеги на окрестные фермы — красть овец, скот, лошадей, еду. — Он откашлялся. — Мы практически лишим город припасов. В лучшем случае, мы сможем договориться, вернуть Елену и вернуться домой, — прошептал он, беря Луи за руки, словно ища опору перед тем, что собирался сказать. — В худшем… — Война, — прошептал Луи, и его голос внезапно дрогнул, как и руки. Гарри кивнул. — Война, — повторил он напряженно. Казалось, он хотел сказать что-то еще, но не решался. Луи не хотел, чтобы он что-то скрывал, особенно когда дело касалось их жизней. Он сглотнул. — Ты мне что-то недоговариваешь, — сказал он, беря лицо Царевича в ладони, заставляя его посмотреть себе в глаза. Губы Гарри дернулись, когда он сглотнул, и положил руку юноше на щеку. Несколько долгих секунд молчания, потом его губы приоткрылись, и слова потекли медленно, словно мед. — Мы выступаем завтра утром, — прошептал он, сжимая руку Луи чуть сильней. — Это. это всего лишь набег, — пробормотал он, словно убеждая скорее себя, чем своего возлюбленного. — Надеюсь, никто не пострадает. При этих словах губы Луи задрожали. Но он заставил себя кивнуть, напоминая себе, что еще был шанс, что Гарри не придется сражаться. Может, другие военачальники смогут вернуть жену Менелая без кровопролития, и они смогут вернуться на гору Пелион или куда-нибудь еще, где они смогут быть счастливы и вернуться к нормальной жизни. Все будет хорошо. Поэтому: — Все будет хорошо, выдавил он. Пытаться казаться убедительным, говоря то, во что не верил сам, было не легче, чем сражаться с богами.

— —

Кровь была повсюду. Это было первое, на что обратил внимание Луи, войдя в их с Гарри шатер после дня, проведенного с Найлом. Они со спутником Лиама все чаще проводили время вместе, пока Царевич и царь были заняты набегами. Луи потерял счет дням и неделям, что тянулись эти вылазки. Сколько еще времени должно пройти, гадал он, прежде чем троянцы наконец сложат оружие? — Гарри? — Голос его звучал неуверенно, испуганно, он почти его не узнавал. Принадлежности, что он нес, глухо упали на землю, когда он поспешил к Царевичу. Что случилось? — Это не мое, — сказал Гарри, словно прочитав его мысли. Говорил он хрипло, медленно расстегивая верхнюю часть брони. Шлем валялся у ног, давно забытый, рядом с мечом и чем-то, что в тусклом свете походило на глиняную посудину и украшения — наверняка трофеи, что он решил оставить себе после дневного набега. Отведя взгляд от добычи, Луи сглотнул и замер перед ложем, где сидел Царевич. Он заметался взглядом по его телу, пытаясь понять, откуда лилась кровь. Он поднял дрожащие руки, чтобы коснуться лица возлюбленного, медленно стирая грязь, осевшую на щеках за день. — Что? — Прошептал он, заглядывая ему в глаза. Гарри сглотнул, кадык дернулся. — Это… кровь, — произнес он, указывая на себя, — Не моя, — прошептал он, избегая взгляда Луи. Младший моргнул, пытаясь понять, что творилось в душе его возлюбленного. Ему было… стыдно? — Хочешь об этом поговорить? — Спросил он, стараясь не выказать тревоги, подталкивая его рассказать о событиях дня, как обычно. Гарри говорил, что это помогает, и Луи слушал. Но в этот раз Царевич лишь покачал головой. Луи почувствовал, как напряглись его шея и челюсть, как пульс забился сильнее у горла, как дрожало все тело. — Душа моя, — прошептал он, уткнувшись лицом в мокрые от пота волосы Гарри и устроившись между его ног. Царевич обнял его за талию, невзирая на слабые протесты, что он испачкает свой хитон. Минуты тянулись в тишине, пока Гарри наконец не нарушил ее. — Сегодня они ждали нас, — прошептал он. Его голос был таким тихим, словно вздох. Луи замер, поощряя его продолжать, играя с завитками у основания шеи. Он почувствовал, как Гарри сглотнул, горло дернулась под его рукой. — Некоторые… сопротивлялись, пытаясь защитить свое добро. Луи услышал в его голосе сожаление. Его руки судорожно сжались на спине Гарри, словно от этого зависела его жизнь. Он задержал дыхание, пытаясь подобрать нужные слова, чтобы уверить его — он не виноват ни в чем, что случилось в тот день. — Теперь ты воин, — прошептал он, целуя Гарри в макушку. — Тебе был дан приказ. Это не твоя воля, не твоя вина. — Он закрыл глаза и начал медленно покачивать Гарри, чувствуя, как его плечи немного расслабились, а лицо прижималось к груди, впитывая запах Луи. — Ты понимаешь? — Выдохнул Луи и запустил пальцы в спутанные волосы Царевича. Гарри лишь кивнул, его лицо было скрыто в складках хитона. Луи изо всех сил старался не замечать багровые пятна, расползающиеся по ткани. Он бережно приподнял лицо Гарри, заставляя встретиться взглядом. — Позволь мне позаботиться о тебе, — прошептал он, его дыхание коснулось губ Царевича, и он наклонился, чтобы коснуться их нежным поцелуем, не обращая внимание на грязь, что покрывала его лицо. В тишине шатра слышалось лишь из сбивчивое дыхание, губы соприкасались, прежде чем младший отстранился. Гарри на мгновение задержал его взгляд, словно требуя продолжения. — Ты куда? — Спросил он, обвивая пальцы вокруг руки Луи, наблюдая, как его пальцы медленно соскальзывают с его кожи. Вместо ответа Луи взял тряпку и опустил ее в амфору с водой. Он не отрывал взгляда от Гарри, по его рукам стекали капли, щекотали локти, когда он возвращался к нему. — Вытереть тебя, — тихо сказал он, проводя холодной влажной тканью по щеке Царевича, его взгляд был прикован к струйкам воды, стекающим по шее и доспехам. Их взгляды встретились, и по коже Луи пробежала дрожь, напоминая о том, как он тосковал по прикосновениям Царевича в эти дни. Если Гарри не так сильно уставал после набегов, то Луи не мог его дождаться, что и создавало некоторое напряжение, которое все еще висело в воздухе. Вместо ответа голубоглазый мальчик просто взял тряпку и окунул ее в амфору с водой. Он не сводил глаз с Гарри, капли воды стекали по его рукам и щекотали локти, когда он возвращался к нему. — Я вытираю тебя, — тихо сказал он, медленно проводя холодной влажной тряпкой по щеке Царевича, не отрывая взгляда от воды, стекавшей по его шее и доспехам. Их взгляды на мгновение встретились, и по коже Луи пробежали мурашки, напомнив ему о том, как сильно он скучал по прикосновениям Царевича в последние пару дней. На самом деле, если Гарри и не был слишком уставшим, возвращаясь из рейда, то Луи, наоборот, не мог дождаться его, что создавало некое напряжение, которое все еще витало в воздухе. Он откашлялся и покачал головой, стараясь не думать о горячем дыхании Гарри, опаляющем его кожу, о его руках, сжимающих его бедра, притягивая ближе. — Я сегодня ходил плавать, — сказал он, пытаясь отогнать туман, застилавший разум, подавить желание, от которого дрожали руки и пересыхало во рту. Гарри протяжно промычал, прикрыв глаза, пока Луи вытирал кровь и грязь с его бровей. — Один? — Спросил он, любопытствуя, желая отвлечься от ужасов этого дня. Луи кивнул, пусть Гарри и не видел, пытаясь промыть небольшую ранку на скуле, чтобы избежать заражения. — Потом ко мне присоединился Найл, — ответил он, отступая, чтобы смочить еще одну тряпку. — Кажется, он искренне хочет узнать меня получше, — добавил он. Гарри открыл глаза, его ресницы слиплись от влаги, и он посмотрел на юношу. — Разве это не здорово? — Ласково поинтересовался он. Луи пожал плечами. возвращаясь к нему. — Давай это снимем, — сказал он вместо ответа, начиная расстёгивать доспехи, помогая ему от них освободиться. Лицо Гарри исказилось от боли, когда он попытался поднять левую руку, и с его губ сорвался приглушенный стон. Луи тут же встревоженно взглянул на него, дыхание перехватило, и он замер, боясь причинить еще больше боли. Словно почувствовав его смятение, Гарри покачал головой и продолжил раздеваться, позволив тяжелой нагрудной пластине упасть на пол. Он замер на миг, закрыв глаза и часто дыша, словно само это действие причиняло страдание. Луи мог лишь смотреть, не в силах сделать ничего, кроме как нежно касаться пальцами его обнаженной кожи. Он сглотнул, когда Гарри слепо нашарил его руку и прижался губами к его ладони. — Все хорошо, — пробормотал Гарри, пытаясь его успокоить. — Просто ушиб, пройдет. Луи снова сглотнул, не отрывая взгляда от его плеча, боясь представить, какие отметины могли появиться на коже его возлюбленного, столь нежной и любимой. — Я… в порядке, — пробормотал он, словно убеждая самого себя, и потянул за край хитона Гарри, позволяя ей скользнуть вниз, к бедрам, обнажая грудь. Медленно, осторожно, он принялся стирать пот, скопившийся за день на коже возлюбленного. Он изо всех сил старался не обращать внимание на приглушенные шипение Гарри, закусывая губу до боли всякий раз, когда Гарри вздрагивал и отстранялся. Потом он, не сводя взгляда с Гарри, опустился на колени, стирая кровь с сильных, исцарапанный ног. Давно Луи не опускался перед ним на колени, вот так близко. Вода стекала по коже Гарри, и он не мог отвести глаз от того, как вздымалась его грудь, как хитон прилипал к мокрой коже. Он был словно заворожен, закусив губу. И вдруг пальцы Гарри коснулись его подбородка. Луи выронил тряпку, и их взгляды встретились. Он медленно поднял на него взгляд, губы приоткрылись сами собой, когда Царевич провел по ним пальцем. — Что с тобой, Лу? — Прошептал он, нащупывая пальцами пульс. Луи гулко сглотнул, во рту внезапно пересохло. Что с ним? У него перехватило дыхание. Кожа горела, руки дрожали. Он поднял на Гарри блестящие глаза. — Ничего, — выдохнул он и закрыл глаза, прижавшись щекой к ногу Царевича, вдыхая его терпкий, животный запах, в надежде успокоиться. Нельзя было поддаваться вожделению, не сейчас, когда Гарри был в таком состоянии. Но он ничего не мог с собой поделать. Запах Гарри был как дурман — пот, мускус и мирра. Он прижался еще теснее, позволяя мыслям уплыть далеко-далеко, теряя контроль над чувствами. Здесь было тепло и безопасно. Руки двигались сами собой, веки едва приоткрыты, когда он вслепую нащупал мокрую тряпку и поднес ее к животу Царевича, позволяя воде стекать по прессу, помня, что еще нужно было закончить обтирание. Луи как завороженный наблюдал, как вода скользила между напряженными мышцами, как они живот вздымался при дыхании. Он заметил, как Гарри схватил его за волосы, только когда попытался придвинуться ближе. Боль пронзила затылок, лишая дара речи. Ему нужно было больше. Слишком долго он томился без прикосновений, нужно было что-то во рту, иначе он взорвется. — Гарри, — выдохнул он, щеки и грудь горели. В шатре было невыносимо жарко. Ему нужно было все снять, снять, снять. Дрожащими руками он потянул вниз хитон Царевича, пытаясь его снять. Гарри поспешил ему помочь, приподнимая бедра, пока ткань не соскользнула с ног и не упала на землю. Перед лицом Луи предстал его увеличившийся в размерах член, отчего рот наполнился слюной. Луи смотрел на него, губы невольно приоткрылись, кадык дернулся. — Можно… пожалуйста, — прошептал он, тяжело дыша, когда Царевич просунул пальцы под лямки его хитона, позволяя ему скользнуть вниз по рукам, обнажая грудь и набухшие соски. Вместо ответа Гарри твердой рукой надавил Луи на затылок, притягивая его так близко к себе, что член коснулся щеки, размазывая сперму по раскрасневшейся коже. Этого было достаточно, чтобы Луи прильнул к нему губами, слюна уже стекала по подбородку, когда он жадно принялся сосать покрасневшую головку, проводя пальцами по пульсирующей венке. Гарри смотрел на него из-под полуопущенных ресниц, запрокинув от наслаждения голову, забыв о боли в плече. О линию челюсти можно было пораниться, кадык дергался, когда он пытался сглотнуть. — Ты так хорош для меня, моя любовь, — хрипло пробормотал он, сжимая волосы Луи в кулаке и глядя на него сверху вниз. — Не мог дождаться, пока я вымоюсь, чтобы взять мой член в свой рот, — простонал он. — Ты так сильно этого хочешь. Лазурные глаза юноши вспыхнули нескрываемой радостью от похвалы, он кивнул и легкий спазм пробежал по его горлу, когда головка члена коснулась его неба. Он закрыл глаза, утопая в блаженстве, наконец-то ощутив плоть Царевича во рту, в голове не осталось ничего, кроме Гарри — его запах, его голос, его вкус. Он кивнул, потому что да, это единственное, о чем он мог думать с тобой самой минуты, как начал омывать тело Царевича — о жгучем желании прикоснуться к нему. Луи издал хлюпающий звук вокруг его члена, стараясь не испачкаться в сперме, слюна стекала по подбородку и шее. Затем он отодвинулся, чтобы облизать его член, одной рукой лаская основание, а другой играясь со своими сосками. Царевич смотрел на него сверху вниз, стиснув зубы; зрачки расширились, и зелень его глаз утонула в полумраке. Он был прекрасен, локоны падали на лоб, кожа сияла в мерцающем свете шатра, а в глазах мерцали отблески факелов. Луи коснулся губами головки члена, размазывая сперму по губам, прежде чем снова отдаться желанию, беря в рот столько, сколько мог. Юноша заметил, как Гарри открыл рот, чтобы что-то сказать, как руки Луи потянулись к его яичкам, когда внезапно по спине и рукам ударила волна холодного воздуха, заставив его вздрогнуть. На глаза навернулись слезы, когда Гарри схватил его за волосы и прижал голову ближе к своей промежности, и носом уткнулся в густые волосы у основания члена. Он поднял на него взгляд, не понимая, почему взгляд Царевича был устремлен куда-то за его спину, а не на него. И вдруг раздался голос Лиама. — Мы получили весть от царя Приама, — произнес он. Кровь застыла в жилах Луи, глаза в ужасе распахнулись, он попытался отстраниться, но руки Гарри крепко держали его на месте, ласково поглаживая затылок, когда головка члена коснулась задней стенки горла Луи, почти лишая его дыхания. Царь Итаки откашлялся, неловко стоя у открытого входа в шатер. Любой, кто прошел бы мимо, несомненно, увидел бы, что здесь происходит, чем они занимались. Луи сжал бедра, проводя языком по по нижней части члена Гарри и стараясь не застонать, когда Царевич запустил пальцы ему в волосы. — Могу… — Лиам кашлянул, — могу вернуться позже, если… Но Гарри прервал его, голос его был грубым и сухим, а поза излучала властность. — О, нет, прошу. Расскажи мне, — произнес он с намеком на ухмылку в голосе, пытаясь выровнять дыхание. Он пытался смутить Лиама, наказать его за слова, сказанные несколько недель назад на корабле. Луи не должен был считать всю ситуацию такой горячей, как сейчас. Но его рот начал болеть от плоти Гарри, слюна стекала из уголков губ, и он пытался оставаться неподвижным, вместо того чтобы сесть на пятки в тщетной попытке облегчить страдания. Он ничего не мог сделать. Вероятно почувствовав его борьбу, Царевич взъерошил его волосы и предостерегающе посмотрел сверху вниз. Ресницы Луи затрепетали, словно крылья бабочки, когда он сглотнул вокруг члена Гарри, перестав ерзать, не желая ослушаться Гарри, хотя тот ничего не говорил. — Он согласился встретиться с Менелаем и Агамемноном. — Голос Лиама доносился до Луи словно издалека, сознание его ускользало, уносимое пьянящим запахом Гарри. Глаза его закрылись сами собой. Как ни странно, он не чувствовал себя уязвимым. Напротив, его окутывало странное, нежное чувство безопасности. Он словно был в колыбели — между сильными бедрами Царевича, в его объятиях, окруженный им со всех сторон. Большие пальцы Гарри нежно поглаживали его голову, вычерчивая успокаивающие круги. Волосы и так были растрепаны — как и мысли. Его охватил жар, его словно лихорадило. Вокруг все померкло, словно он плыл по темной воде. До него долетали лишь обрывки фраз, отголоски разговора. — Они просили кого-нибудь из нас присоединиться к ним. Но, вижу, ты… занят, — сказал Лиам. Брови Гарри взметнулись вверх, когда он сильнее запустил пальцы в волосы Луи, начиная медленно двигать его голову взад и вперед, заставляя себя выпустить приглушенный стон. — Ты прав, — пробормотал он неузнаваемым голосом. — Можешь рассказать им кем я занят, если тебя это так волнует. — В голосе проскользнула нотка самодовольства, а в глазах плясал огонь вызова. Лиам стиснул зубы, не сводя глаз с лица Гарри, понимая, что опустить взор на юношу, стоящего на коленях, было бы равносильно гибели. — Как пожелаешь, — произнес он, и, коротко кивнув Царевичу, отступил. — Я передам, что ты сильно устал и не смог прийти. — И с этими словами покинул шатер. Едва Лиам скрылся за пологом, Царевич заговорил. — Ну просто до ужаса непослушный мальчик. — Гарри снова потянул Луи за волосы, отрывая его от своей плоти. Юноша поперхнулся и закашлялся от того, что так долго держал член Царевича у себя в горле, его грудь вздымалась в отчаянном поиске воздуха. Губы заалели и опухли, словно перезрелые плоды, лицо блестело от слезы и слюны. — Только взгляни на себя, — пробормотал Гарри, приставляя головку своего члена к дрожащим губам Луи, а затем к его жадному языку. — Я осквернил тебя перед лицом царя, — прошептал он, а затем отклонился, начиная дрочить, не сводя темных глаз с парня, стоящего на коленях на полу. — Колени болят, любимый? Луи медленно кивнул, стараясь не обращать внимания на жжение, как от углей, которое оставил ковер. — Где еще болит? Луи сглотнул, его зрачки расширились, когда он опустил дрожащую руку между бедер, приоткрыв губы от нахлынувшего чувства. Кровь еще больше прилила к щекам, смущенный тем, что произошедшее возбудило его. Хитон под его рукой стал влажным. — Ох, Лулуди, ты весь мокрый, — пробормотал Гарри, ускоряя темп, и тишину шатра наполнил непристойные влажные звуки, заставляя Луи всхлипнуть и кивнуть, словно в трансе. — Иди же сюда, хочу, чтобы все услышали, как сильно ты этого хочешь. Голубоглазый юноша быстро вскочил на дрожащие ноги, а колени подгибались, когда он сделал пару шагов к ложу. Когда его колени коснулись матраса, он прильнул к губам Гарри, и с его губ срывались тихие всхлипы. Царевич обхватил руками его бедра и усадил к себе на колени, и его твердость коснулась ягодиц Луи, именно так, где ей и надлежало быть. Прикосновения — жар, рот — голод, запах — дурман. Луи тонул, но жаждал еще. Пальцы Гарри блуждали по его спине, обводили изгибы, словно ему все еще хотелось узнать о нем больше, и это до безумия распаляло Луи. То, как его руки скользнули под хитон, как его влажный член скользил по его коже заставляло Луи задрожать. Слишком много, и все же недостаточно. — Гарри, — выдохнул он, запыхавшись, и закрыл глаза, когда губы Царевича оставили мокрый след поцелуев от подбородка к шее. Его рот приоткрылся, а горячий язык скользнул по ключицам Луи, поцеловал грудину. Луи вцепился в темные кудри Гарри, запрокинув голову так, что открылась бронзовая дуга шеи. Бедра двигались взад-вперед, ища облегчения. Член Гарри, настойчивый и горячий, дразнил вход в его трепещущую плоть, а его небольшой член терся о живот Царевича. Трение в этих местах было настолько приятным, что он всхлипывал и ахал, моля о большем, пытаясь сорвать с себя хитон, в котором он начал задыхаться. — Я здесь, любовь моя, я с тобой, — прошептал Гарри, и его дыхание обожгло раковину уха, а затем он лизнул и прикусил мочку. Его руки, на миг оторвавшись от бедер Луи, сорвали с него испорченный хитон, бросив его на землю. Затем, с внезапной силой, его загрубевшая ладонь нашла чувствительную плоть юноши, отчего спина Луи выгнулась дугой, а дыхание застряло в горле. Он знал, что сердце Гарри всецело принадлежало ему, но также он понимал бремя, которое нес на себе Царевич, необходимость быть мудрым военачальником, предотвратить войну, если это в его силах. Возможно, именно поэтому Гарри спешил, стремясь к быстрому избавлению, лаская их твердые члены — пытаясь успеть на собрание, несмотря на то, что только что ответил Лиаму. Луи вскрикнул и ухватился за плечи и волосы Царевича, словно тот был единственным якорем в бушующем море. Гарри обхватил своей большой рукой оба члена, и умело двигал рукой, пока Луи беспомощно извивался, бедра дергались вперед, а глаза закатывались. За месяцы, проведенные вместе после дня рождения Луи, они выучили язык тел друг друга, узнали, что могло свети их с ума в мгновение ока. Вот почему одного прикосновения руки Гарри, умелый нажим к дырочке Луи, было достаточно, чтобы свести его с ума, заставить его скулить, словно раненного волчонка, впиться ногтями в кожу Царевича, оставляя на ней бледные отметины. — Душа моя, — простонал он, задыхаясь, его тело напряглось, а спина непристойно выгнулась, прижимаясь ближе к груди Гарри. Едва осознавая похвалу, слетавшую с губ Царевича, он рухнул в оргазме, внезапном, словно шторм. Голова откинулась, тело беспорядочно забилось в объятиях Гарри, их тела окрасили белесые полосы от излияния их любви друг к другу. Когда волна наслаждения едва схлынула, голова гудела от чувств, в ушах звенело, а кожу покалывало от удовольствия. Стоило ему заметить, что Царевич не остановился, продолжая им дрочить, как с его губ сорвался громкий стон. Головка члена Гарри касалась его, и он плакал от возбуждения. Пальцы запутались в темных локонах на затылке, сильно дергая их. — Гарри, — выдохнул он, мотая головой и зажмурившись. — Войди… ах, прошу, войди в меня, — взмолился он, сглатывая слюну, наполнившую его рот. Дыхание Гарри, легкое, как прикосновение крыла бабочки, коснулось губ Луи, когда Царевич накрыл их своими, целуя его как изголодавшийся муж. Их вздохи смешались, и плоть Луи снова налилась силой. Он подался вперед, не в силах заставить свое тело остановиться, как бы ни было больно. Затаив дыхание, Гарри сдался мольбе Луи, его руки быстро метнулись к трепещущей дырочке. Царевич слегка прикусил нежную губу своего возлюбленного, обводя головкой своего ноющего члена его округлость его входа. Его язык скользнул Луи в рот в тот самый миг, когда он вошел, преодолевая легкое сопротивление. Брови Луи взметнулись вверх, а губы приоткрылись в высоком стоне, который тут же был поглощён жадным поцелуем Гарри. — Давай, — прошептал Царевич, а руки сжали бедра Луи с такой силой, что наутро на них расцветут синяки, напоминающие о принадлежности, словно клеймо на коже. — Я знаю, ты выдержишь, — добавил он, и стон, вырвавшийся из его горла, был подобен рыку хищника, когда он направил бедра Луи вниз, заставляя его принять его плоть. Луи быстро кивнул, его грудь быстро вздымалась и опадала, как бушующее море, и он всхлипнул от ощущения члена Царевича внутри. — Да, — выдохнул он, и влажная от пота челка прилипла ко лбу, когда он запрокинул голову, словно молясь богам любви. Услышав это, Гарри кивнул, облизывая губу, когда его взгляд из-под полуприкрытых век скользнул по телу Луи, по тому, как его бедра начали выписывать восьмерки, пытаясь привыкнуть к размеру. Вскоре Царевич вошел в него, и из уст юноши вырвался крик. Его голова запрокинулась, адамово яблоко дернулось, когда он сглотнул и в отчаянии вцепился в плечи Гарри, пока возлюбленный ласкал его возбужденную плоть. Член Луи снова был твердым, с ярко розовой головкой, выгибался у живота, бесстыдно подпрыгивая с каждым толчком Гарри. Силы оставили его, ноги стали бесполезны, покоясь по обе стороны от бедер Царевича, лишь удерживая его. Он прильнул к груди Гарри, выкрикивая бессвязные стоны, а бедра Царевича двигались сильно и быстро, его яички ударялись о ягодицы Луи с каждым толчком, которым он попадал по комочку нервов. — О, боги, — простонал Гарри, запрокидывая голову, обнажая шею, волосы растрепались, когда он рванулся вверх, пресс напрягся, а грудь покрылась алым румянцем. Он искал избавления, еще несколько раз направляя тело Луи вниз, пока, наконец, не излился в него, падая спиной на матрас и увлекая за собой голубоглазого юношу. Они одновременно достигли вершины наслаждения. По лицу Луи текли слезы, когда последние капли семени болезненно брызнули из него. Перед глазами вспыхнули звезды, и он, обессиленный, обмяк на груди Гарри. — Боги, — прошептал он, кожа горела, а по спине струился пот. Он пытался отдышаться, и с его губ сорвался смешок, когда Гарри, с глупой улыбкой, прижал его к себе, поглаживая кожу. — Ты мне льстишь, Лулуди, — пробормотал он хриплым от усталости и страсти голосом. — Я всего лишь полубог, я-то думал, ты знаешь, — добавил он, смеясь над тем, как Луи закатил глаза. После недолгой паузы, когда дыхание наконец выровнялось, Луи произнес: — Иди, предотврати эту войну, пока я сам тебя не вышвырнул, — и осторожно скатился с тела Царевича, тяжело дыша и глядя в потолок. Гарри усмехнулся, покачал головой, и снова прижал его к груди. — Уверен, они справятся и без меня, — пробормотал он, нежно целуя Луи в лоб. Луи вздохнул, медленно кивнул и закрыл глаза. Он надеялся, что Гарри был прав.

— —

Мне сердце стройный мальчик покорил чрез Афродиту.

— Сапфо

— Мирмидоняне! Братья мои по оружию и жизни! — Голос Гарри взметнулся над строем, меч сверкнул в его руке. — Я предпочту сражаться плечом к плечу с вами, чем с тысячами других воинов. Пусть же враги наши знают, сколько грозны мы! — По рядам прокатился рев, щиты застучали в унисон, и земля задрожала под ногами воинов. Гарри возвышался над ними, юный герой, изо всех сил старавшийся, чтобы они не заметили его дрожащие руки и тревогу во взгляде. Он то и дело бросал взгляд на Луи, дрожащим голосом подбадривая воинов. — Вы знаете, что ждет вас там, за полосой песка? Бессмертие! Возьмите же его! Оно — ваше по праву! Весть пришла лишь несколько часов назад: Приам отказался возвращать Елену. Его слова передали Менелай, Агамемнон и Лиам, и теперь все воины стояли, ожидая, когда их предводители наполнят их силой, когда укажут путь, который позволит им вернуться домой живыми. В тот миг Луи больше всего на свете хотел оказаться где угодно, лишь бы не здесь. Гарри тоже этого хотел. Ни один из них не хотел видеть другого в этом месте, особенно Гарри. Луи чувствовал, как взгляд Царевича обжигал кожу, словно клеймо, пока он тонул в доспехах, которые получил от кого-то в дар, ведь из Фтии он не привез ничего, кроме тоски. По какой-то причине мысль о сражении даже не приходила Луи в голову — он был слишком наивен, точно дитя. Они оба были наивны. Как он мог вообразить, что сможет просто остаться в лагере, вдали от поля боя? Глупец. Их разбудил рев рога, возвестив о начале войны. Гарри неохотно помогал ему снаряжаться затемно, перед самым рассветом. Поножи, нарукавники, кожаный щиток, поверх него — бронзовый нагрудник. Царевич выглядел так, словно был готов закричать от отчаяния, а Луи чувствовал себя глупцом, будто вырядился в одежду старшего брата — верхняя часть доспеха ударялась о его подбородок при ходьбе, латные перчатки сковывали движения, а вся эта броня тянула к земле. И вот он здесь, за щитом, который был для него велик, в шлеме, сползающем на глаза при каждом движении, и с копьем, которым не умел владеть. — Еще не поздно вернуться в наш шатер, — прошептал Гарри, и его рука легла ему на спину, покрытую щитом. Луи сглотнул, жалея, что не мог почувствовать его прикосновение, тепло его кожи. Повернув голову, он встретился взглядом с Гарри, чьи глаза прятались в тени шлема. — Никто и не заметит, — снова прошептал Гарри, его кадык дернулся, а на щеках заходили желваки. Сердце Луи сковал ледяной ужас. И все же: — Я пойду с тобой, — произнес он, стараясь придать голосу уверенность, которой не ощущал уже давно. Он знал, что глаза выдавали его страх. Когда Гарри открыл рот, чтобы возразить, его голос потонул в криках людей, с возбуждением толкавшихся вокруг — они жаждали битвы. Армии других царей уже покидали берег, и мирмидоняне теряли терпение; им нужен был их Царевич, их военачальник. А Луи не собирался оставлять его сражаться в одиночку. Если ему и суждено было умереть, он хотел, чтобы Гарри был рядом. Перед тем, как его глаза закроются навсегда, Луи хотел видеть только его. Поэтому, вдохнув поглубже, он двинулся вперед, чувствуя, как его ноги подгибаются под тяжестью доспехов, а колени дрожат. От этой войны нигде не было спасения. Они оба знали, что отсутствие Луи не осталось бы незамеченным. — Луи. — Луи услышал приближающиеся шаги Гарри раньше, чем увидел его, теперь их плечи соприкасались при ходьбе. Тишина, натянутая как струна лиры, звенела невысказанными словами, застрявшими в горле, немыми мольбами. Глаза Луи, цвета неба перед грозой, избегали лица Царевича, зная: стоит лишь взглянуть, и он увидит там отчаянную просьбу — остановись. Поэтому он не сводил глаз с восходящего солнца, слушая, как Гарри снова нарушил тишину. — Прошу, выслушай меня, — сказал он, почти шепотом, их пальцы незаметно переплелись, пока они шли впереди войска, готовые вести их за собой. Рука Царевича дрожала в его ладони. — Что бы ни случилось, держись позади меня, — слова прозвучали почти как молитва, прежде чем он медленно отпустил его руку, задержав на нем взгляд лишь на миг. Их взгляды встретились, и сердце Луи сжалось от сожаления, что много лет назад он не отправился в Спарту. Но пути назад уже не было. — Ты должен мне пообещать, — выдохнул Гарри, губы его дрожали, голос срывался. Луи смотрел ему в глаза, пытаясь проглотить ком в горле, мешающий правильно дышать. Он кивнул. — Обещаю, — одними губами произнес он, но с его губ не слетело ни звука. Больше сказать было нечего. Пляж остался позади, они миновали нижний город и ров, высеченный в скале. Все их войско, наконец, выстроилось на поле боя, шеренги за шеренгами, ведомые полководцами. Перед ними раскинулась широкая троянская равнина, в конце которой виднелись массивные ворота и городские башни. Луи запыхался, кожа горела под теплым металлом доспехов, руки дрожали. Он взглянул на городские стены, и в памяти всплыло первое впечатление, когда они увидели их с корабля. Вблизи они казались еще больше, не меньше десяти метров высотой. Он не знал, куда смотреть: на лучников, выстроившихся на стенах, или на мелькающие внизу темные головы и начищенные щиты, на которых плясали солнечные блики. Троянцы. Луи сглотнул, поспешно отведя от них взгляд, и посмотрел на затылок Гарри. Кудри выбивались из-под шлема и прилипали к потной шее. Словно почувствовав его взгляд, Царевич обернулся, глаза в глаза, и Луи увидел в них страх. — Стой у меня за спиной, — повторил он, пригвоздив Луи взглядом к месту. Юноша снова кивнул, шлем запрыгал на голову. Внутри него извивался ужас — трясущийся кубок страха, который, казалось, вот-вот опрокинется. Поножи врезались в кости, копье оттягивало руку. Не успел он снова взглянуть на врага, как раздался рев трубы, заставивший его сердце подскочить к горлу. Сейчас. Все начнется сейчас. Он услышал, как Гарри крикнул своим людям, призывая следовать за ним, вместе с другими царями. И вот, слившись в лязгающую, грохочущую лавину, они побежали. Луи был их частью. Он видел, как воины начали сталкиваться с врагом в центре. Передние ряды столкнулись с оглушительным грохотом, осколками металла и бронзы, летящими во все стороны. Некоторые уже начали падать, ударяясь о щиты, и землю заливала кровь. Луи хотел остановиться, но дыхание перехватило, и он попытался отвести взгляд от бегущих впереди людей, от багровых пятен на земле. Но останавливаться было нельзя — его бы затоптали. Поэтому он продолжал бежать навстречу неминуемой гибели, сожалея лишь об одном: что не поцеловал Гарри тем утром, перед тем, как они отправились на поле боя. — Лучники! — Донесся крик издалека. Мирмидоняне, словно призраки, пронеслись мимо, оставив его в облаке пыли. Теперь он бежал бок о бок с итакийцами Лиама, но не видел ни его, ни Найла, ни другого знакомого лица. Его сердце сдавило одиночество. Он был неопытен, не знал, что делать, когда доберется до троянцев. Доспехи врезались в кожу, копье грозило выскользнуть из вспотевших ладоней, а глаза отчаянно искали спину Царевича, но все вокруг застилала пыль. Глаза наполнились слезами, он хватал ртом воздух и внезапно остановился, едва не врезавшись в спину воина впереди, который уже сошелся в бою с троянцем. Луи пригнулся, отскочил в сторону, в ушах у него зазвенело. Он видел, как шевелятся губы, но не слышал слов. Только лязг щитов о щиты, звон бронзы о копья и мечи. Вдруг троянец рядом с ним рухнул, пронзенный копьем в грудь. Луи резко обернулся, ища того, кто бросил копье, и встретился взглядом с Гарри. Его грудь тяжело вздымалась, челюсть была сжата, взгляд горел огнем. Он рванул Луи, но его остановил падающий воин, чье тело обмякло в его руках. Луи отвернулся, не в силах на это смотреть. Грохот заставил его вздрогнуть, и он случайно выронил копье. Он с ужасом увидел, как меч Лиама вонзился в горло троянца, и из раны хлынула кровь. Луи затошнило, но он боролся с желанием крепко зажмуриться, зная, что это будет означать неминуемую гибель. Голова раскалывалась, перед глазами все плыло. Ему показалось, что в какой-то момент он выкрикнул имя Гарри, умоляя его что-нибудь сделать, вытащить его оттуда. Но ничего не произошло. Только сейчас Луи понял, что ему надо было наслаждаться песнями пьяных солдат в лагере, пока это было возможно. Теперь он сомневался, что снова их услышит. В ушах звенели крики умирающих эллинов, и он подумал, что отдал бы все, чтобы слышать их нестройные голоса в течение следующих десяти лет, лишь бы не слышать этого. Вдали он различил Аякса и Диомеда — их щиты обрушивались на лица и тела, и троянцы падали к их ногам, словно мухи. Мимо пронеслась колесница, троянский мальчишка скалился, как пес, давя воинов, чьих имен Луи не знал. Он пытался отыскать копье, потерянное в куче тел, но глаза отказывались фокусироваться — слишком много движения, отблесков солнца, доспехов и обнаженной плоти. С трудом поднявшись, Луи увидел Гарри. Он был залит кровью и тяжело дышал, лицо горело, копье окрасилось алым до самой рукояти. Волосы прилипли к потному лбу, где прежде сиял шлем. С его губ сорвался тихий всхлип, когда он попытался подойти ближе, ноги скользили по телам, руки дрожали. Он никого не убил и даже не пытался. Казалось, прошли часы, прежде чем он осознал, что больше не мог этого вынести — нескончаемый ужас измотал его, хотя ему казалось, что вокруг него словно образовалось какое-то затишье, странный очаг пустоты, куда никто не мог прорваться и где никто ему толком не угрожал. Встретившись с Царевичем взглядом, он понял, что все это — его рук дело. Он ни на миг не спускал с Луи взгляда, и едва какой-нибудь воин, вытаращив глаза, замечал его, легкую мишень, как Гарри загадочным образом это чувствовал. Не успевал воин и выдохнуть, как уже был мертв. Луи оставалось лишь ходить по вытоптанному пяточку и глядеть, как Царевич устраняет любую потенциальную угрозу, не подпуская никого слишком близко. Было что-то в том, что Гарри оберегал его, от чего Луи терял голову — это дарило ему ощущение безопасности, вызывало мурашки по коже и трепет в животе. Моя душа. — Гарри! — Крикнул он, пытаясь подойти ближе, не обращая внимания на то, как Царевич мотнул головой в его сторону и пригвоздил его к месту взглядом. Не двигайся. Но Луи отчаянно нуждался в его присутствии, в присутствии кого-то знакомого. Но он понимал, что станет лишь его отвлекать — что ему оставалось делать? Только стоять и плакать от страха? И вдруг, словно в ответ на его молитвы, кто-то налетел на него, едва не выбив воздух из легких. Он обернулся, готовый увидеть троянские доспехи и угрозу меча у лица, но перед ним стоял Найл, грудь вздымалась, когда он размахивал своим оружием и двигался по кругу, дрожа всем телом. Луи моргнул, разглядывая порезы и царапины, усеявшие его кожу, и попытался подойти ближе. стараясь не напугать юношу. — Найл, — произнес он, хватая его за правую руку, чтобы развернуть к себе, и их голубые глаза встретились. Но мгновение лицо светловолосого мальчика исказилось от ужаса, словно он не сразу узнал своего друга. Но затем, спустя несколько секунд, его взгляд, казалось, снова сфокусировался, а на лице отразилось облегчение, а глаза наполнились слезами. — Луи, — с облегчением выдохнул он. — Я тебя обыскался. — Его голос охрип, и каждое движение в толпе заставляло его вздрогнуть. Луи молчал, внимательно его изучая, отметив, что доспехи его почти не тронуты, а сам он невредим. Он открыл было рот, чтобы спросить, но Луи его опередил: — Гарри меня защищает, — с придыханием сказал он, его щеки вспыхнули от стыда. Теперь Найл наверняка сочтет его трусом, слишком слабым, чтобы сражаться и выжить в одиночку. Он ждал укора в его взгляде, но его не последовало. Либо Найл был слишком искусен в сокрытии чувств, либо не думал о нем так плохо. — Я… — В таком случае я воспользуюсь его защитой, — перебил его Найл, вскинув брови и пытаясь отыскать Гарри в толпе воинов. — Я буду рядом с тобой. Это было… неожиданно. Губы Луи тронула легкая улыбка, и он кивнул, медленно приближаясь к Найлу. — Будем прикрывать друг другу спины, — сказал он, и тут же его взгляд упал на воина, которого скинул взбесившийся конь. Найл тут же схватил его за руку, оттаскивая в сторону. Гарри не мог управлять животными также хорошо, как людьми. К счастью, конь понесся в другую сторону, сбивая с ног троянских воинов. Луи изо всех сил старался не смотреть. После ничего особенного не было. Пока Найл высматривал опасность, Луи мог смотреть только на Гарри. Всегда на него, только на него. И пусть он знал, что не сможет защитить Царевича, если на того нападут, но он должен был за ним присматривать. Ведь если взгляд Гарри был прикован к Луи, то кто будет оберегать самого Гарри? Он не мог допустить, чтобы с его возлюбленным что-то случилось, особенно если этого можно было избежать. После долгих часов битвы, криков и смертей спустились сумерки, даруя передышку после первого дня войны, которой, как казалось, не будет конца. Воины возвращались в стан, волоча раненых и мертвых, чтобы предать их тела огню, а пепел — земле. Несмотря на все, что произошло, или, может быть, благодаря этому, ночь выдалась тихой. Воины оплакивали потерю друзей и родственников, их приглушенные рыдания эхом разносились по тихому берегу, смешиваясь со звуком прибоя. Луи был благодарен, что ему некого было оплакивать. И все же он не осмеливался издать ни звука. Когда они вернулись в свой шатер, ни один не обмолвился ни словом. Они опустились на постель и лежали так, сплетя руки и ноги, как две лозы. Луи думал о том, что последует за этим днем — Менелай и Агамемнон объявили его удачным; мало потерь и много убитых. Они хотели завтра повторить. И после завтра. И так до скончания веков. Но Луи так не мог, не тогда, когда Гарри, словно безумец, рисковал собственной жизнью, чтобы спасти его. Долго он собирался с духом, чтобы разомкнуть пересохшие губы. И когда решился, слова хлынули, как поток из прорванной плотины. — Спасибо, — прошептал он, едва слышно. Спасибо, что за мной присмотрел. Гарри придвинулся ближе, и его губы коснулись кожи на его шее. Луи не нужно было объяснять, за что он его благодарил — он и так знал. — Я поклялся оберегать тебя, — ответил Гарри после долгой тишины, его дыхание коснулось бьющейся венки на шее Луи, и оставил невесомый, влажный поцелуй на его коже. Луи сглотнул, пытаясь вспомнить, когда он давал такую клятву. Но на ум ничего не приходило. — Когда… — Запнулся он. — Когда ты… — Я поклялся в этом самому себе, — пробормотал Гарри своим глубоким и скрипучим голосом. Он продолжал говорить, и дыхание Луи сбилось, а глаза искали его в полумраке шатра. — Ты — то, что мне дороже всего на свете. Я… — Он сглотнул, и его нос коснулся щеки Луи, обжигая кожу теплом. — Я без тебя ничто. Его слова поразили Луи, словно удар молнии. Не то чтобы он не знал о любви Царевича — конечно, он знал. Он просто не мог осознать, как такой замечательный юноша, удивительный воин, полубог, мог считать себя ничем без такого простого смертного, как он. И тогда он задумался о том, что и сам чувствует то же самое. Кем бы он был, если бы рядом не было Гарри? Гарри был источником его улыбки, причиной каждого прожитого дня, самим его дыханием. Поэтому он признался: — Я чувствую то же самое, — прошептал он, зарываясь руками в шоколадные кудри Царевича и прижимая его лицо к своему. Как будто он мог когда-нибудь оказаться где-то еще. Он почувствовал улыбку Гарри на своей коже, его руки прошлись по спине Луи, тот вздрогнул от нежного прикосновения. — Пожалуйста, скажи мне, что ты не пойдешь, — прошептал Гарри, притягивая его ближе. Они оба знали, что он имел в виду. Это была просьба, мольба, приказ. Луи лишь кивнул, и его губы нашли Гарри в целомудренном поцелуе. Он не собирался туда возвращаться в ближайшее время. Устремив взгляд в полотняный потолок шатра и прижимая Гарри к себе, Луи решил, что никогда больше не ступит на поле боя, после того, как второй раз в жизни увидел, как земля кровоточит.

— —

После двух недель его опасения не утихли, но Луи научился хорошо их скрывать. Он лежал без сна в объятиях Гарри, стараясь насладиться теплом его тела, слушал биение сердца, в ожидании звука рога, который их разлучит. Иногда они могли не спать вместе, нежно целуясь и и теряясь в предрассветной дымке. В воздухе витал аромат их желания, терпкий и сладкий, пропитывал простыни, когда их тела сплетались воедино. Когда же Гарри уходил, Луи утыкался носом в пустую постель и вдыхал ароматы мирры с медом. Но покоя он так и не нашел. Он целыми днями был на взводе, и расслаблялся лишь тогда, когда руки Царевича вновь крепко обнимали его. После того, что он увидел, трудно было не представлять поле брани, но Луи знал, что Гарри был опытным воином — он редко возвращался с ранениями, все обычные порезы, да синяки. И за это Луи был благодарен всем богам Олимпа. И все же, от этого его воображение не утихало — крики сражающихся людей по-прежнему звучали в его ушах, преследуя во снах. Но, к счастью, Луи не был один. Найл тоже решил перестать сражаться, и они проводили свои дни вместе, отвлекая друг друга шутками и находя полезные занятия: стирали одежду, помогали на кухне, ухаживали за ранеными. Луи находил утешение в том, что мог быть полезен другим. Однажды он наткнулся на белый шатер врачевателей, полевой госпиталь, что стоял дальше от места их стоянки. Он спросил, не нужна ли его помощь, но врачевателей хватало, готовых облегчить страдания воинов. Раненых было совсем не много, да и раны, казалось, были не так страшны, как в первые дни сражений — дни, когда боги войны были к ним благосклонны. Но по какой-то причине в тот дней одного из целителей разила болезнь, по стану начала распространяться какая-то лихорадка. И поэтому теперь Луи прижимал руки к ране зрелого мужа, кровь заливала его кожу и хитон, а взгляд лихорадочно выискивал нужные травы, чтобы остановить кровотечение и зашить зияющую рану в животе воина. Это было ужасно — Луи никогда не видел ничего подобного. На горе Пелион он ему доводилось лечить лишь животных. — Все будет хорошо, — повторял и повторял он, слабо улыбаясь сидящему перед ним воину, чья грудь часто вздымалась и опадала от коротких, прерывистых вздохов. — Дыши со мной, выпей вот это. Руки Луи дрожали, пока он торопливо зашивал рану. Капли пота стекали по его лбу, спине, пока он нервно колдовал над своим первым настоящим пациентом. Подняв взгляд, он увидел, как в шатер затаскивали еще одного мужа. Он хромал, его лицо было искажено от боли, а стоны, словно предсмертные хрипы, вырывались из его горла. Он крепко сжимал руку, и Луи увидел стрелу. Она пронзила самую мясистую часть плеча и была продернута через плоть, будто какая-нибудь ужасная игла. Сдерживая подступающую рвоту, юноша прижал тряпку к ране первого пациента, прежде чем оставить его и приблизиться к новому страдальцу. Как извлечь стрелу, не оставив в теле заноз? — Постойте… сюда, эта койка свободна, пусть сядет туда, — сказал он, быстро оценивая ситуацию и следуя за мужами, хватая все, что может понадобиться. В тот день, без помощи, в шатре врачевателей царил хаос, было трудно найти материалы. Юноша отогнал мысли о том, не связано ли такое количество раненых с бедствием на поле боя. Он не мог позволить себе думать о Гарри, не мог позволить себе отвлекаться. Ход его мыслей прервал другой лекарь, налетевший на него, как порыв ветра, из-за чего медицинские инструменты выпали из его рук. Луи обернулся и встретился взглядом с мужчиной — кожа его была цвета оливы, а волосы черны, как эбеновое дерево. Несколько дней назад он узнал его имя — Зейн. Он был немногословен и лучший в своем деле. Луи мечтал когда-нибудь достичь такого же мастерства. Юноша наклонился, чтобы быстро поднять то, что уронил, и ни один из них не произнес ни слова, слишком погруженные в свои заботы, и вернулись к своим пациентам. У них еще будет время для разговоров. Луи сглотнул, его взгляд задержался на окровавленном наконечнике стрелы, глаза осматривали рану, а руки осторожно ощупывали кожу мужчины. Вытащить ее целиком было невозможно — обе части были слишком велики и причинили бы больше вреда. Придется ее переломить. — А сейчас мне нужно, чтобы ты поглубже вдохнул и ухватился за что-нибудь, сможешь? — Спросил он, глядя воину в глаза. Тот кивнул, откинув голову на стенку шатра и закрыв глаза, пытаясь сделать глубокий вдох. Луи сглотнул, пытаясь унять дрожь в руках. Затем он сам глубоко вздохнул и заговорил: — Ладно, хорошо, раз, два… — Он перестал считать и, собрав всю свою силу, сломал древко под наконечником стрелы, решив, что если стрела вошла внутрь, то наверняка и выйдет обратно. Он старался держать руку мужчины неподвижно, как мог, чтобы не повредить еще больше тканей, но сам поранился острым концом стрелы. Юноша зашипел от боли и, поморщившись, прижал пальцы к порезу, но затем покачал головой и продолжил операцию — времени терять было нельзя. — Сейчас я вытащу стрелу, готов? — Спросил он, хотя у пациента не было другого выбора, кроме как согласиться. Когда воин кивнул, давая понять, что готов, Луи подошел к нему поближе, не отпуская раненую руку, и крепко сжал наконечник стрелы. — Глубокий вдох, — сказал он, прежде чем медленно потянуть предмет, стараясь не причинить еще больше страданий. Несмотря на все его усилия, мужчина издал болезненный крик, и Луи поморщился, стараясь работать как можно быстрее. Ему было сложно унять дрожь в руках, но в итоге он успокоился достаточно для того, чтобы продолжить. Вытащив стрелу, юноша бесцеремонно бросил ее на землю и тут же схватил вина, чтобы промыть рану и снова зашить. Наконец-то он снова мог дышать. — Отличная работа, — раздался голос откуда-то из-за спины, и Луи вздрогнул, пролив немного вина на землю. Он не ждал, что к нему обратятся. Медленно обернувшись, бережно вытирая руку воина, он встретился взглядом с Зейном. В ответ на похвалу на губах его промелькнула слабая улыбка. — Благодарю, — сказал он, и его голос дрогнул. Лишь Хирон, единственный опытный целитель, прежде удостаивал его похвалой. И то, что Зейн, чьи руки знали сотни ран, признал его труд, было, мягко говоря, приятно. — Я… раньше лечил только животных, — добавил он, откашлявшись, и отошел от раненого, чтобы тот не услышал его слов. Знание того, что твой лекарь не самый опытный целитель, сил не прибавит. Зейн вскинул брови, вытирая руки о ветошь, размазывая по ткани кровь. — Что ж, это было впечатляюще, — произнес он, поджав губы, будто собирался сказать что-то еще. — Если бы бы согласился и дальше тут помогать, я был бы очень признателен. Как ты сказал тебя зовут? — Спросил он с виноватой улыбкой. Луи потребовалось несколько секунд, чтобы осознать смысл его слов. Он едва удержался от крика от такого предложения, его глаза загорелись — он станет хирургом! Самым настоящим! — Луи! Я… э-э, да, Луи, — проговорил он, понизив голос, заметив, что практически кричал ему в лицо. Ему нужно было научиться сдерживать свои порывы. — И я был бы очень рад помочь. Я… не воин, так что буду приходить сюда каждый день, если понадобится, — произнес он, робко кивнув и поставив на стол амфору с вином, чтобы не пролить еще больше. Зейн понятно хмыкнул и кивнул, не сводя с него глаз. Их окутало приятное молчание, пока они чистили инструменты и осматривали раны воинов, не зная, о чем говорить, поскольку они едва знали друг друга. Луи не возражал — он ничего не отличался умением вести светские беседы. Но вскоре Зейн нарушил тишину: — Могу я тебя спросить кое о чем? — Поинтересовался он, откашлявшись. Луи снова встретился с ним взглядом, отложив медицинский инструмент, предварительно смыв с него кровь. Он лишь кивнул, нервно перебирая пальцы — не допустил ли он какой оплошности? — Что ты здесь делаешь, если ты не воин и не врачеватель? Ну, до того, как я предложил тебе это место, — произнес он, и в его взгляде читалось любопытство. От этого вопроса Луи широко распахнул глаза и покраснел. Что он мог еще ответить? Не скажет же он уважаемому хирургу, что он не воин лишь потому, что… — Луи? — Услышав этот голос, он повернул голову так резко, что чуть не свернул себе шею. Сердце его бешено колотилось. Это был голос Гарри. Что Гарри здесь делал? Едва их взгляды встретились, как Царевич уже бросил то, что делал, и метнулся к Луи, лихорадочно осматривая его тело и лицо, ища следы ран. Он в мгновение ока оказался между Луи и Зейном, обхватив ладонями лицо своего любимого. — Что случилось? Ты цел? — Спросил он, гладя на кровь, что алела на коже Луи, багровела на ткани хитона. Щеки Луи вспыхнули от стыда, широко раскрытыми глазами уставившись на Гарри, застыв на месте. Именно это он и не хотел объяснять Зейну — то, что он решил не сражаться, потому что был возлюбленным Гарри. — Что? — Он не понимал этой паники в глазах Царевича, его губы дрогнули, пока Гарри продолжал осматривать его, касаясь кожи, распахивая ворот хитона. — Гарри! Хватит, — сказал он, вырываясь из хватки, и тут его взгляд упал на багряные пятна. И… оу. Кровь. Алая, густая, залила его хитон, окрасила кожу. Теперь он понял причину отчаянного тона Гарри, ужас, что плескался в его глазах. — Это… — он поднял голову, встречаясь со взглядом Гарри, — это не мое, — тихо произнес он, качая головой. Он изо всех сил старался не смотреть на Зейна — не хотел знать, что лекарь думал о столь явной демонстрации привязанности. — Я лишь предложил свою помощь, — мягко добавил он, пытаясь унять дрожь, что сковала плечи Гарри. Луи моргнул, и его брови поползли вверх, когда он увидел, как блеснули непролитые слезы в изумрудных глазах Царевича, как дернулся кадык и тяжело вздымалась грудь. — Гарри, — прошептал он, медленно приближаясь и касаясь ладонями его лица. Царевич отвел взгляд, но от прикосновения не отстранился. И тут его словно озарило. Луи был так поглощен своими страхами, что забыл о Гарри. Он убедил себя, что Царевич — неуязвимый герой, выкованный из стали и ярости. Но страх, что сейчас исказил его лицо, говорил об обратном. Луи нужно было увести его оттуда. — Мне… мне очень жаль, Зейн, но нам пора, — сказал он дрожащим голосом, взял Гарри за руку и потянул его прочь от белого шатра, не дожидаясь ответа. Если придется объяснять эту спешку, он сделает это позже. Сейчас главное — оградить Гарри от ужаса. — Пойдем, — сказал он, окидывая Царевича тревожным взглядом. Гарри ничего не сказал, но послушно последовал за Луи. С наступлением сумерек и в шатре, и в стане стало еще многолюднее. Воины возвращались с поля боя, чтобы отдохнуть или помочь раненым — как и Гарри, прежде чем бросил все, чтобы проверить Луи. Сглотнув и крепче сжав руку Царевича, Луи повел его прочь от скоплений людей, к краю пляжа, где почти никого не было. Это место напомнило ему дом — золото восходящего солнца, первые звезды, прохлада соленой воды но коже. Как бы он хотел, чтобы они снова могли быть такими же беззаботными, как когда-то. Но это было невозможно. — Ты как, нормально? — Прошептал он, запрокинув голову, чтобы заглянуть ему в глаза. Они остановились, ступни утопали во влажном песке, а волны лизали их лодыжки. Луи заметил, как Гарри сглотнул, кадык дернулся в такт. На миг он слышал лишь рев набегающего прилива. — Что сегодня произошло? — Попытался он снова, и голос его звучал мягче, когда он осторожно провел пальцем по выступающей косточке запястья Гарри. В памяти вставали лица тех, кого приносили сегодня в шатер врачевателей. Он никогда не видел столько раненых разом. Гарри подался на его ласковый жест, нахмурившись и ссутулившись. — Не знаю, — просто сказал он. Он не знал. Не понимал, почему боги, казалось, отвернулись от них. Луи тихо вздохнул, глядя, как Царевич перевернул руку и провел мозолистым пальцем по царапине на его ладони. — Хотел бы я унять эту боль, — пробормотал он и его кадык дернулся, когда он сглотнул и встретился взглядом со своим возлюбленным. Он покачал головой. — Ерунда, душа моя. Даже не болит. — Что произошло? Луи пожал плечами, его взгляд проследил за взглядом Гарри и остановился на своей руке. — Я вытаскивал стрелу из руки одного из наших. Сломал древко, и порезался наконечником. Все в порядке, — объяснил он, и слабая улыбка тронула его губы, когда он попытался успокоить Гарри. При этих словах плечи Царевича опустились, словно с них свалился груз — груз того, что его не было рядом, чтобы защитить своего возлюбленного от боли. Гарри медленно кивнул, а затем губами коснулся ладони Луи, едва касаясь раны. — Я боялся, что кто-то причинил тебе вред, — он крепко зажмурился, словно отгоняя эту мысль. — Я… теперь я могу выдохнуть. Хирон гордился бы тобой, любовь моя, — прошептал он, глядя на Луи снизу вверх и касаясь носом кожи своего возлюбленного. Несмотря на все усилия, Луи не смог сдержать легкой улыбки, а сердце затрепетало в груди при воспоминании о том, каким терпеливым был его учитель. В тот миг он понял, что скучает по Хирону так же сильно, как солдаты по своим утраченным конечностям. Потому что, как и они, Луи потерял часть себя, когда покинул гору Пелион. Он не ответил, слова застряли в горле, а рот был словно набит пухом. Но Гарри, казалось, не заметил этой тишины, царившей вокруг них. Там они были словно укрыты от событий дня, война и смерть казались им далекими и чуждыми. Две влюбленных дышали в унисон, позволяя волнам лизать их ноги, пока не погасли последние солнечные лучи, а темное небо не погнало прочь оранжевые и красные блики. . На следующий день было решено, что предводители каждого войска принесут жертву, дабы умилостивить богов. Ночью мать Гарри, Фетила, явилась к нему, чтобы предупредить о растущем гневе Аполлона. Он, сказала она, ищет пути обрушить свою ярость на ахейцев. Ибо не стоит навлекать на себя гнев этого бога, ведь Аполлон — один из самых могущественных, и стрелы его, быстрые, как лучи солнца, способны остановить сердце любого смертного. Обычно они не следовали приказам Фетиды. Но если они хотят переломить ход войны, то должны поступить так, как она велит. Потому во второй половине дня мирмидоняне вознесли гекатомбу — сотню голов овец и другого крупного рогатого скота. Это было величайшее подношение, которое они могли принести божествам, то, что могли позволить себе только самые богатые и могущественные люди. Мирмидоняне разожгли высокие костры на алтаре, а Луи держал чаши для крови, пока Гарри перерезал горло за горлом. То было ужасное зрелище, и Луи знал, что запах смерти еще долгие недели будет витать над станом. Но они не смели останавливаться. Они сжигали сочные бедрышки с ячменем и гранатами, поливая угли своим лучшим вином. Луи никогда не отличался особой набожностью, и Хирон прекрасно об этом знал. Но в тот день он восхвалял Аполлона с силой, отчаянием и надеждой в голосе. Потому что его возлюбленный, каким бы хорошим воином он ни был, всегда будет в опасности, если боги не будут на его стороне. И Луи не мог позволить себе потерять Гарри из-за собственного недостатка благочестия.

— —

Годы шли, и всем стало понятно, что, несмотря на все их усилия, боги отвернулись от эллинов. По стану начало распространяться недовольство; люди начали жаловаться на то, что война затянулась. Где сокровища? Где Елена? Жива ли она? Когда мы отсюда уплывем? Время года было самое отвратительное, погода выдалась особенно дождливой, сражаться было тяжело. Ранам не было числа: подвернутые лодыжки, сыпь, гнойники. Некоторые стоянки облюбовал гнус, его было так много, что издали казалось, будто это облака дыма. Сначала шепот, а потом голоса мужей стали громче: Четыре года! Откуда нам знать, что она там? Кто-нибудь ее видел? Троя никогда нам не сдастся. Все, хватит воевать. Узнавший об этом Агамемнон велел их высечь. На следующий день воинов собралось вдвое больше. Ситуация выходила из-под контроля, военачальники, прежде непоколебимые, начали проявлять беспокойство, чувствуя, как почва уходит из-под ног. И только мирмидоняне, под предводительством Гарри, оставались ему верны. Луи, благородный целитель, не покладая рук, лечил раны и боролся с болезнями. Но они знали, что это только вопрос времени, когда все рухнет. Годы, проведенные здесь, превратили разрозненные армии Итаки, Спарты и Кипра в единое целое — в греков. Они делились едой, женщинами, одеждами, историями о сражениях, их различия стирались. Если бы они захотели восстать против своих вождей, ничто не смогло бы их остановить. За это время — годы, когда Луи все чаще и чаще находил приют в шатре Зейна — он хорошо узнал этих людей и понимал их разочарование. Ему тоже хотелось, чтобы они поскорее вернулись домой. Рано или поздно все они оказывались у них в шатре, даже если виной тому был сломанный палец или вросший ноготь. Именно так Луи стал частью этой армии. Мужчины приводили к нему своих женщин, когда те были на сносях. Они принимали их детей и утешали женщин, когда их возлюбленные возвращались с поля боя на окровавленных носилках. Он хорошо узнал не только простых воинов, но со временем — и всех царей. Нестора, которому по вечерам нужен был сироп от кашля, подогретый и подслащенный медом. Менелая, который принимал маковую настойку от головных болей. Аякса с его резями в животе. Луи трогало их доверие и то, с какой надеждой они смотрели на него, ожидая, что Луи облегчит их страдания; он стал тепло относиться к ним всем, даже к тем, с кем было нелегко на советах. Именно так он стал пользоваться в стане уважением, приобрел вес. Теперь за ним часто посылали, зная, что действовал он быстро и почти не причиняя боли. Прогуливаясь по стану, Луи всегда радовался, когда его окликал кто-то из воинов и тыкал пальцем в хорошо заживший шрам. И это наполняло его чувством нужности, значимости. Но превыше всего был взгляд Гарри, полный гордости, заставляющий его сердце петь. Для него не было ничего важнее, чем заслужить его одобрение, ощутить тепло любви своего возлюбленного. Это всегда возвращало его к воспоминаниям о том, как Царевич поощрял его стремление к целительству, всегда опираясь на поддержку Хирона. И теперь, когда все жертвы Луи окупились, Гарри рассказывал о нем другим воинам при каждом удобном случае. В конце концов, любовь Гарри и Луи друг к другу стала очевидна для всех, и по лагерю поползли слухи об их отношениях. Но греки, казалось, не придавали этому особого значения, ведь Гарри был воином, равных которому не сыскать. Царевич пользовался уважением мужей, а значит, и Луи тоже. Им больше не нужно было прятаться, не нужно было ограничивать свое общение на публике. Поэтому, несмотря на растущее недовольство и надвигающуюся тень войны, Луи не терял надежды. Он верил, что если они продолжат приносить жертв в дар богам и яростно сражаться, то в конце концов все будет хорошо. Иначе и быть не могло. Лето почти подошло к концу. Зной заставлял тела воинов блестеть от пота, а в жарком шатре врачевателей волосы на затылке Луи встали дыбом от духоты. Сгущались сумерки, отбрасывая резкие тени, сливающиеся воедино, пока юноша обрабатывал рану воина. Ничего серьезного — рана не глубже двух пальцев, скорее всего, от меча. Внезапно в шатер вошел один из царей в окружении своей стражи. Луи мельком взглянул на вход, узнавая Агамемнона, прежде чем закончить зашивать рану. Он едва успел задаться вопросом, что привело сюда царя, как Агамемнон заговорил: — Меня ранили, — сказал он. Луи снова на него взглянул, умело перевязывая руку воина. Он окинул взглядом фигуру царя с ног до головы, пытаясь понять, где его ранили. Но в тот час он был единственным целителем в шатре — он не мог просто отослать царя. Луи кивнул, указывая на свободную койку. — Можете присесть здесь, пока я уберу инструменты, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал бесстрастно. Но как бы он ни старался, он не мог удержаться от того, чтобы покусывать щеку и поминутно качать головой, заканчивая свою работу. Нельзя отрицать, что голубоглазый мальчик сблизился с некоторыми царями, но Агамемнон не входил в их число. Царь Микен всегда вел себя с ним странно, но в последнее время стал совсем невыносим. Луи не мог понять, что вызвало эту перемену. Прикусив язык, чтобы не задавать вопросов, о которых он потом пожалеет, Луи поспешно собрал все, что могло ему понадобится, к койке, где сидел Агамемнон. С ним остался лишь один страж, второй словно растворился в воздухе. Луи постарался не задерживаться на этой мысли, откашлялся и приблизился к мужу, что был куда старше его. — Не вижу никаких признаков повреждений на ваших руках или ногах, — произнес он, окинув взглядом кожу царя и слегка хмурясь, пытаясь понять, в чем дело. — Где болит? — Спросил он, и его взгляд метнулся к глазам Агамемнона. — В груди, — ответил тот так, словно это было очевидно. Луи посмотрел на царскую кирасу, удивляясь, как он мог быть ранен под ней — доспехи все еще были целы. И все же: — Хорошо. Если вы будете так любезны снять свою нагрудную пластину, я посмотрю, — сказал Луи, медленно кивая и нервно разглаживая подол помятого хитона. Оглянувшись, он заметил, что воин, чьи раны он обрабатывал, ушел. От того, что он остался наедине с царем и его стражей, от живота к горлу начало подниматься неприятное чувство тревоги, но он изо всех сил старался этого не выдать. Агамемнон нарушил молчание, заставив Луи резко вскинуть голову. — Как там поживает Гарри Пелид? Луи моргнул, услышав этот вопрос, глядя на снятую с него нагрудную пластину, а затем царь опустил хитон на бедра, обнажая потную грудь. — У него. у него все хорошо. Мы сегодня еще не виделись, — ответил юноша, откашливаясь и осматривая кожу царя в поисках раны. Может, его просто ударили? Обычно синяки появлялись не сразу. — Боюсь, я не видел, чтобы он возвращался с нами, — сорвалось с губ Агамемнона. Чего он пытался эти добиться? Луи быстро взглянул на него, его голос стал тверже, когда он заговорил. — Уверен, меня бы уже уведомили, если бы что-то случилось. На миг воцарилось молчание, лишь их дыхание наполняло звенящую тишину, пока Луи прижимал пальцы к коже Агамемнона, выжидая хоть малейшего проявления дискомфорта. Вместо этого царь снова заговорил. — Я давно за тобой наблюдаю, — пробормотал он, и его дыхание обожгло лицо Луи, заставив юношу вздрогнуть, чувствуя нарастающее беспокойство. — Как ты, возможно, знаешь, я многих женщин сделал своими рабынями, но они все больше мне наскучивают. Сглотнув, Луи приподнял брови, и его взгляд метнулся к стражнику, что все еще был с ними в шатре. Он пытался придумать, что сказать. — Я… Уверен, есть много прекрасных женщин, которые сочтут за честь… Агамемнон прервал его: — Мне просто стало интересно, не поделится ли Гарри Пелид со мной? Луи выпрямился и отпрянул, словно коснулся раскаленного угля. — Что? — Выдохнул он, пятясь от Агамемнона. Мужчина издал хриплый смешок. — Ну что ты, Менетид, чего так удивляться, — сказал он и больно сжал запястье Луи, отчего того передернуло. — Мне же просто любопытно. Сердце юноши учащенно забилось, грудь часто вздымалась, когда он перевел взгляд сначала на руку Агамемнона, лежащую на его плече, затем на его лицо и, наконец, на вход в шатер. Луи только теперь заметил, что второй страдник стоял прямо перед входом, словно не давая войти другим. Внезапно до него дошел смысл слов Агамемнона, и мысли закрутились с бешеной скоростью. — Я не собственность Гарри, у меня есть своя воля… — Значит ли это, что… Луи ахнул, силясь вырваться из цепкой хватки царя. — Нет, ни в коем случае! Вы… вы оскорбляете меня, господин, прошу, отпустите меня, — произнес он, стараясь, чтобы его голос звучал угрожающе, а не испуганно. Агамемнон окинул его долгим взглядом, словно оценивая товар. Он был выше, сильнее. — Никто не известит твоего хозяина. Обещаю, это останется между нами. Царь больно стиснул его руку, и Луи почувствовал, как жгучие слезы подступили к глаза. Теперь он понял — Агамемнон вовсе не был ранен. Он был здесь из-за него. — Господин, я советую вам… — Или что? Луи загнали в угол. Каким-то образом царь развернул их, и спина юноши уперлась в жесткую ткань койки. Агамемнон был так близко, что Луи чувствовал его дыхание, запах пота и возбуждения. желчь поступила к горлу, кожу покалывала паника. Он лихорадочно искал пути отступления, но выхода не было. Он хотел закричать, но горло словно набили шерстью — ни звука не вырвалось бы, даже если бы он смог разжать челюсти. Больше всего его мучил гнев. Гнев на то, что он почти поверил, что заслужил уважение в стане. Гнев на то, что Агамемнон заставлял его чувствовать себя чьей-то собственностью. Гнев на то, что, несмотря на годы тренировок, он все еще не мог себя защитить. И когда мерзкие руки уже потянулись, чтобы зажать ему рот, заслон шатра распахнулся, и на пороге возник Зейн. Луи, с глазами, полными слез, узнал это дружелюбное лицо, и из груди вырвался рыдающий вздох облегчения. Агамемнон тут же отпрянул, словно ужаленный, отпустил руку Луи и принял непринужденный вид. На скулах ходили желваки, а лицо исказилось тенью гнева. И все же он силился казаться равнодушным, словно не он пытался поймать Луи в свои сети. — Благодарю за осмотр ран, Менетид, — пробормотал он, одергивая хитон. Юноша перед ним оставался неподвижным, словно статуя. Луи чувствовал себя парализованным. Дыхание было быстрым, прерывистым, а рука все еще судорожно цеплялась за край койки. Он собирал силы. Он был готов ко всему, что должно было случиться. Он едва расслышал слова Зейна, приказывавшего Агамемнону и его страже покинуть шатер. Впервые, сквозь зон в ушах и дрожь, пронзившую все тело, Луи ощутил влагу на щеках. Ему нужно было бежать оттуда. Он не стал дожидаться, пока Зейн спросит, все ли с ним хорошо. Он просто вышел из шатра, взор его был рассеян, а ноги едва слушались. Ему нужно было добраться до их с Гарри шатра, пока колени не подкосились и тело не рухнула на землю. Каким-то чудом ему удалось бежать, никому не мешая. Воины возвращались с поля боя, и Луи знал, что должен был быть в шатре врачевателей, помогать Зейну с ранеными. Но он не мог, просто не мог. Не сейчас, когда легкие казались слишком большими для груди, а мир вокруг рушился. Казалось, совсем недавно он чувствовал себя непобедимым. Теперь же он чувствовал себя крошечным, беззащитным, отвратительным. Агамемнон отнял у него эту силу. В мгновение ока лишил его всей той мощи, что, как ему казалось, всецело принадлежала ему. Наконец Луи ввалился в шатер, который уже начал считать своим домом, и его ноги коснулись жестких ковров. Затем он опустился на руки и колени. После долгого блуждания по морю песка он почувствовал твердую почву под ногами. Луи чувствовал себя так, словно тонул, и причин тому было несметное множество. Когда он упал на колени, и его горла вырвался стон, из носа потекли сопли, оставляя на губах соленый привкус. Он и не заметил, что Гарри был в шатре. Лишь когда колени Царевича коснулись его собственных, он почувствовал прикосновение его кожи. Луи не слышал ничего, тело словно отделилось от его сознания. Он очень хорошо знал это чувство — то же самое оцепенение сковало его много лет назад, сначала когда он убил мальчика, а затем при первой встрече с Фетидой. Не впервые его тело предавало его, и он знал — не в последний. Такое случалось не раз, и он не мог объяснить, что это за чувство. Но он было реально, и вот, вернулось снова. Здесь, в объятиях Гарри, Луи отпустил себя, позволил эмоциям взять верх над собой, рыдая до тех пор, пока его грудь не перестала так сильно болеть. — Лулуди, — сказал Гарри. Душа моя, подумал Луи. Но рот его не слушался. Царевич дышал тихо, ровно, прижимая его к себе. Он чувствовал, что Гарри хотел спросить, что произошло, но давал ему время прийти в себя. — Кто заставил тебя плакать? — Через некоторое время спросил Гарри, его дыхание щекотало шею Луи, а нос зарылся в его медовые волосы. Он изо всех сил старался, чтобы его голос звучал спокойно, но Луи все равно слышал в его тоне острые нотки. Юноша сглотнул, слушая дыхание Царевича и зажмурившись. Он хотел, чтобы Агамемнон заплатил за содеянное. Хотел, но не мог заставить себя произнести его имя. — Микены, — сумел выдавить он, и его голос был тише шепота. Он знал, что Гарри поймет, что он имел в виду. И Гарри понял. Луи почувствовал, как он напрягся. — Агамемнон? — Спросил он, челюсть сжалась, когда он осторожно взял лицо своего возлюбленного в ладони и посмотрел ему в глаза. Нежная зелень его радужек потемнела, стала ядовитой. Луи кивнул, на ресницах дрожали слезы. Ноздри Гарри раздулись, грудь часто поднималась и опускалась. — Он тронул тебя? — Спросил он, и его глаза почернели, лицо исказилось от ярости при мысли, что царь мог хоть пальцем тронуть его возлюбленного. Одного кивка Луи было достаточно, чтобы Царевич начал действовать. Луи никогда не видел в его лице столько ярости. Гарри был воином, убивал не раз, и Луи сам видел, как он это делал. Но не так. Лицо его исказилось, ка кот удара, глаза налились кровью. Голос стал чужим, резким. — Он мертвец, — прорычал он, вытаскивая меч, и, не оглядываясь, вышел из палатки. У Луи перехватило дыхание, слова застряли у него в горле, когда он услышал, как его возлюбленный кричал, чтобы Агамемнон показался. Теперь до него дошла вся тяжесть произошедшего: как его спутник, он мог считаться собственностью Гарри. Надругавшись над ним, Агамемнон посягнул и на честь Гарри. Гарри мог убить его за это. Но как бы сильно Луи ни хотел, чтобы Агамемнон заплатил, он не хотел, чтобы кто-то еще умер из-за него. Более того, если Гарри убьет Агамемнона, микенцы отвернутся от него, и они все погибнут. Луи с трудом поднялся на ноги и, шатаясь, выбежал из шатра, увязая пальцами ног в песке. Лагерь был залит светом факелов, пока мирмидоняне слепо следовали за своим Царевичем. Знали ли они, что идут убивать Агамемнона? Луи бежал, задыхаясь, пытаясь отыскать своего любимого. Он проходил мимо воинов, шатров, блеющего скота и наконец увидел их. Он стоял перед шатром Агамемнона, спорил с ним. Гарри направил меч в грудь царя, а стражники выставили мечи против него. От этого зрелища у Луи перехватило дыхание. Он открыл рот, чтобы крикнуть ему, но Агамемнон его опередил: — Думаешь, раз ты сын морской нимфы, то везде можешь строить из себя высокогордного царевича. Так и не понял, где твое место среди людей. Гарри открыл рот, чтобы ответить, его руки тряслись от ярости. — Молчать! — Слова Агамемнона хлестнули, как плеть. — Не смей обвинять меня в том, чего не было, иначе пожалеешь. — Я пожалею? — Гарри закипел, жилка на его шее запульсировала. — Не думаю, что ты вправе говорить мне такое, особенно после того, как осмелился подумать, что сможешь завладеть тем, что принадлежит мне. — При этих словах у Луи перехватило дыхание, он вцепился в руки и доспехи мирмидонян, продираясь сквозь толпу. — Ты мне угрожаешь? — Взревел Агамемнон. — Все слышали? Он мне угрожает! — Да, угрожаю. Ты думаешь, эти люди будут тебя слушать? После того, как ты их избивал, морил голодом и высмеивал? — Царевич покосился на стражников Агамемнона, которые подошли к нему ближе, и его шеи коснулось лезвие меча. Луи смотрел на все это с ужасом в глазах. — Неужели ты правда думаешь, что они смогут меня убить? — Пробормотал Гарри, делая шаг вперед, не обращая внимания на жгучую боль от лезвия меча на коже. — Потому ты так печешься об этом простолюдине… рабе? — Произнес царь, скользнув взглядом по толпе, прежде чем снова устремить его на Гарри. Он был загнан в угол, точно так же, как Луи тогда, в шатре. Гарри бросился на царя, схватил его за хитон и заставил посмотреть в глаза. — Возьми свои слова обратно, — прошипел он сквозь стиснутые зубы. Когда тот ничего не сказал, Гарри толкнул его, и царь отшатнулся. — Я имею полное право убить тебя. Ты посягнул на мою честь, — резко произнес он, — ты надругался над моей душой. В легких Луи не осталось воздуха. Он знал, что Гарри был способен на это — одним ударом пронзить трусливое сердце Агамемнона. — Ты не убьешь меня, пока Менетид смотрит. Луи сглотнул, и теперь, когда все взгляды были устремлены на него, по его коже побежали мурашки. Гарри медленно повернулся, его взгляд сразу же встретился со взглядом Луи. Юноша покачал головой, умоляя Гарри не совершать такой опрометчивый поступок. Кадык Царевича дернулся, когда он сглотнул, челюсть напряглась, грудь часто вздымалась. Он был готов убить. А теперь Луи говорил ему этого не делать. Отсюда он видел, как на его лице отразилась внутренняя борьба. И все же Гарри остановил себя. — Так я и думал. Гарри обернулся, медленно опуская клинок. — Скажи мне, Агамемнон. Чего стоит твое войско без меня? — После недолгого раздумья сказал он. Возможно, он хотел более сурового наказания для царя, чем смерть. Луи гадал, что же у него на уме. Улыбка, до того игравшая на губах Агамемнона, погасла. — Слишком много ты о себе думаешь, — усмехнулся он, пытаясь вернуть себе утраченное достоинство. Воины непонимающе нахмурились, зашептались. Им было интересно, какой новый поворот примет гнев их Царевича. Гарри сжал кулаки, ему с трудом удавалось сохранять самообладание. — Хочешь отвлечь внимание от себя? Я задал тебе вопрос. Агамемнон сглотнул, его челюсть напряглась. — Все эти храбрые мужи преклонили предо мной колена и поклялись мне в верности. Все — кроме тебя. Ты заблуждаешься, если думаешь, что одно твое присутствие что-то изменит для моего войска. Гарри усмехнулся, и этот звук, полный презрения, эхом отозвался в его груди. Он выждал несколько мгновений, прежде чем снова заговорить. — Агамемнон, — произнес он так, словно отчитывал упрямого ребенка. — Своими действиями ты накликал смерть на себя и на своих воинов. Я больше не буду сражаться за тебя. Без меня твое войско падет. Я буду глядеть, как Гектор стирает тебя в кровавую костяную пыль, и смеяться. Ты еще запросишь у меня милости, но не получишь ее. Все умрут, Агамемнон, за то, что ты сделал с Луи. — Он сплюнул — смачный плевок шлепнулся к ногам Агамемнона. И вот он уже стоял, склонившись над Луи, гладя его по щеке. Только что он обрек тысячи людей на смерть, а в другой клялся в любви Луи. Голубоглазый юноша не знал, что и думать об этом. . Позже, той же ночью, их тела невинно соприкоснулись друг с другом, как это бывало бесчисленное множество раз, и все же каждый раз был как первый. Подушки и простыни сплелись вокруг них, словно ласковые нимфы, укрывая от жестокости мира, создавая островок тишины и покоя, о котором они мечтали. Губы Гарри коснулись ушибленного запястья Луи, а пальцы Луи бережно обработали небольшой порез на шее Царевича. Они не говорили, молча обрабатывали раны друг друга, стараясь не вспоминать о событиях этого дня. Они все еще не говорили о том, что произошло ранее. Луи избегал говорить о судьбе, которую Гарри уготовил греков, а Гарри не спрашивал ни слова о том, что случилось с Агамемноном. Они кружили вокруг этих истин, как танцоры вокруг костра, где каждый неверный шаг грозил обжечь. И все же Гарри знал, каким-то непостижимым образом, что царь не посмел надругаться над его возлюбленным. И этого было достаточно — достаточно было знать, что Агамемнон не смог причинить Луи непоправимого вреда, потому что противном случае царь Микен уже лежал бы мертвым. — Все, что я делаю, я делаю для тебя и благодаря тебе, — прошептал Гарри, и его дыхание щекотало кожу Луи, когда Царевич уткнулся носом в то место, где его ухо переходило в шею. На следующий день греческое войско отправилось на войну без мирмидонян, а их военачальник все еще держал своего возлюбленного в своих крепких объятиях.

— —

Морфей трижды укрывал Луи своим темным крылом, прежде чем все обернулось к худшему. Первые дни воины еще пытались сопротивляться, яростно бросаясь в бой и рискуя жизнью ради своих царей, но в конце концов падали, сраженные, как мухи под палящим солнцем. Вскоре стан захлестнула волна хаоса, и шатер врачевателей с каждым днем принимал все больше раненых. Среди ахейцев пополз шепот недовольства, обвиняя мирмидонян в отказе протянуть им руку помощи. А у Луи началась паранойя. Он боялся, что скоро что-то случится, если Гарри не позволит своим воинам сражаться плечом к плечу с остальными греками. Но Царевич ничего не хотел слушать. Агамемнон обидел их обоих, твердил он. Он не желал помогать ему избежать смерти. Вскоре Луи понял, что была одна вещь, которую Гарри никогда не сможет ему дать: прощение. Гарри не простит Агамемнона. Не ради Луи, никогда. И Луи придется смириться с тем, что они оба могли оказаться в изоляции. Что, если и мирмидоняне обратят свой гнев на своего военачальника? Что тогда? Луи зажмурился и замотал головой, чтобы отогнать эти мысли. Ему нужно было успокоиться, собраться с духом перед приходом гостей. В тот день Луи встретился с Зейном, с которым не виделся несколько дней, и предложил ему поужинать вместе с Найлом. Не то чтобы Гарри запрещал Луи посещать шатер врачевателей, но юноша знал, что его возлюбленному это не понравится. Гарри поклялся, что все люди Агамемнона умрут. Луи не мог их спасти. И эта беспомощность терзала его душу. — Добро пожаловать. Рад видеть вас в добром здравии. — Голос Гарри вернул Луи к реальности, и он перевел взгляд к входу в их шатер. Перед Царевичем стояли Зейн и Найл, а Лиам, должно быть, маячил где-то позади них, где Луи не мог его разглядеть. Но Луи понимал, что его появление было неизбежно. Приглашение, данное спутнику, распространялось и на него. Луи, не совсем довольный присутствуем царя, с трудом сглотнул. Его губы тронула слабая улыбка, когда он разгладил складки своего хитона. Он проводил взглядом гостей, направляющихся в дом, где он уже приготовил несколько подушек для трапезы. — Привет, — выдохнул он, мгновенно потянувшись к Найлу и вдыхая его запах. — Рад, что ты пришел, — добавил он, поглаживая спину своего друга, прежде чем поприветствовать Лиама и Зейна. Снаружи, на решетке жаровни запекались куски баранины, добытые Луи. Густой дым наполнял воздух дразнящим ароматом, от которого у Луи заурчало в животе. Гарри зажег факел в центре круга из подушек, приглашая мужей сесть. Едва скоро будет готова. Царевич старался казаться безмятежным, но Луи видел его тревогу. Они оба знали, почему явились эти мужи, особенно Лиам: скоро они узнают, что происходит на поле боя. Луи прокашлялся и, взяв тарелки, понес их к столу. Найл поспешил ему помочь. Он был благодарен ему за его присутствие. Каким-то образом это придавало ему сил в этой гнетущей ситуации. — Вижу, с тобой все в порядке, — произнес Лиам, нарушив напряженное молчание после первого куска ягненка. Его брови осуждающе изогнулись. Луи вздрогнул, услышав его слова, и сел рядом с Гарри. Царевич замер, рука зависла в воздухе, мясной сок капал на тарелку. — Не могу сказать того же о нашей армии, — добавил он, продолжая есть с невозмутимым видом. Ни для кого не было секретом, что между царем Итаки и царевичем Фтии таилась неприязнь. Но Луи не ожидал такого тона от Лиама, особенно здесь, где он был гостем. Зейн поспешил вмешаться, прежде чем царь успел сказать что-нибудь еще. — Я никогда не видел столько раненых, — пробормотал он, на мгновение встретившись взглядом с Луи, зная, как эта новость его ранит. Луи старался не показывать своих чувств. Его губы дрогнули, когда он попытался сдержать слова, рвущиеся наружу. — Это еще мягко сказано, — ответил Лиам и сделал глоток красного вина. Его взгляд был прикован к Гарри. Его рот снова приоткрылся, и слова хлынули потоком. Он начал говорить о событиях последних дней, выхватывая случайные слова одно за другим. На деле это был целый перечень бедствий: новая болезнь, распространившаяся в лагере, пожар, уничтоживший часть припасов, две пропавшие женщины, троянцы, обращенные в рабство, и многое, многое другое. Луи не понимал, к чему клонит Лиам. Он не мог есть, желудок сводила мучительная судорога. Царь осклабился и принялся перечислять второй список, едва ли короче первого: нескончаемый поток имен павших греков. Луи зажмурился, поражаясь памяти Лиама. Не выдумывал ли он имена на ходу? Чем дольше говорил Лиам, тем сильнее стискивал зубы Гарри. Он изо всех сил старался сохранить самообладание. Мясо, которое он держал в руке, теперь лежало на тарелке. Зейн опустил взгляд на свои руки, а Найл неловко заерзал на месте. И наконец Лиам сказал то, чего они еще не знали: что троянцы менее чем в тысяче шагов от их частокола. Что их войско стоит на равнине, которую эллины не сумели отбить до наступления сумерек. С холма за их станом, наверное, удастся разглядеть их сигнальные костры. Они нападут на заре. Воцарилась тишина, прерываемая лишь их тяжелым дыханием. К горлу Луи подступила тошнота, желудок болезненно сжался от этой мысли. Троянцы победят, если Гарри ничего не предпримет. Они победят, и что тогда будет с ними… с ним? Прежде чем Луи успел унять дрожь в руках и холод, расползающийся по коже, заговорил Гарри. — Что ты пытаешься сказать, сын Лаэрта? Агамемнон прислал тебя молить о пощаде? — Спросил он, не сводя взгляда с Лиама, который наконец поставил тарелку на стол и развел колени, упираясь в них руками. Из груди Лиама вырвался смешок. Он покачал головой. — Я лишь излагаю факты. Можешь сам пойти и убедиться, троянцев там видимо-невидимо, — сказал он, расправляя плечи, чтобы казаться более устрашающим, и небрежно махнул рукой в сторону полога шатра. — Тебе ли не знать, что мне нет дела до людей Агамемнона. Я поклялся, что позволю им всем умереть, и я сдержу свое слово, — отрезал Гарри, и в его голосе послышалась сталь. Казалось, Лиама это почти изумило. По его лицу пробежала тень. — Завтра троянцы пробьют наши стены и сожгут корабли. Как же ты вернешься домой? — Взгляд его скользнул вправо, туда, где сидел Луи, и в глаза Лиама вспыхнула новая решимость. — Как ты вернешь Луи в целости и сохранности? Будешь… Гарри задел рукой факел, когда рывком подался вперед, оскалившись, как дикий зверь. Луи едва успел его подхватить, прежде чем огонь успел перекинуться на ткани. — Не смей, — прошипел Царевич, ноздри раздувались. Он снова сел, понимая, что не мог позволить себе устроить еще одну сцену. — Следи за словами, Лиам. Посмотри, куда привели нас слова и дела Агамемнона. Луи сглотнул, желая вмешаться, но понимая, что лучше помалкивать. Он не хотел прерывать их спор. Мысли метались, он обдумывал, что скажет Гарри потом, когда гости уйдут. А пока он лишь слушал, находя утешение в присутствии Найла и Зейна. — Значит, будешь стоять и смотреть. — Это был не вопрос. Челюсть Гарри дернулась, но он промолчал, плотно сжав губы. — Ты не сделаешь ничего, как не делал последние годы, — слова его сочились ядом. Гарри нахмурился, не понимая скрытого смысла. Он нес на себе вес всей армии, как смел Лиам… — Скажи мне, Гарри, — спросил Лиам, прерывая ход мыслей Гарри, — отчего Гектор еще жив? — Он поднял руку, пресекая его ответ. — Сам я не ищу ответа, лишь повторяю то, о чем желают знать все воины. За минувшие четыре года ты мог убить его тысячу раз. Но не убил. Поневоле начнешь удивляться. Луи замер, дыхание оборвалось в легких. В тоне Лиама не было удивления, лишь знание. Неужели он знал о пророчестве? Но как? Луи захлестнула паника, он судорожно сжал тарелку, чудом удерживаемую на коленях. Неужели Лиам был готов пожертвовать Гарри? Луи крепко зажмурился, чувствуя, как жгучие слезы обжигали веки от одной мысли об этом. Кто угодно. Кто угодно, только не Гектор. Гарри покачал головой, его кадык дернулся, когда он сглотнул. Слова, казалось, застревали в горле. — Ты выгадал себе еще четыре года, и я рад за тебя. Но остальным… — Лиам криво усмехнулся, — остальным приходится ждать, пока ты живешь в свое удовольствие. Это ты, Гарри, держишь нас здесь. Ты стоял перед выбором — и выбор свой сделал. Так не отказывайся от него теперь. Гарри зарычал, его взгляд стал острым, как лезвие. — Меня бы здесь не было, если бы ты не заставил Луи приехать, — сказал он, руки его дрожали, когда он сжал их в кулаки до побелевших костяшек. Лиам снова недоверчиво усмехнулся. — Мы оба прекрасно знаем, что у Луи не было выбора. Я не виноват, что он дал клятву. Это было правдой. Луи сглотнул, и накрыл ладонью руку Гарри, пытаясь остановить его от дальнейших слов. Они уже много раз это обсуждали — не зачем обвинять других людей в том, что произошло. Что толку вспоминать о клятве, данной когда-то, теперь, когда они словно вросли в троянский берег, ожидая, кто кого измором возьмет. Наконец Лиам откашлялся, пытаясь взять себя в руки. — Боги не дадут тебе вечно противиться судьбе. Они уже оставили нас, — пробормотал он. — Уверен, ты сам знаешь, как поступить правильно. На мгновение воцарилась тишина. — Я не стану убивать Гектора, — наконец произнес Гарри, заставив Лиама вскинуть голову. Царь вопросительно изогнул бровь. — Я дал клятву, — просто добавил он, коротко кивнув, и, взяв тарелку, отрезал кусочек баранины. Луи похолодел. Кровь отлила от лица, когда он посмотрел на своего возлюбленного. Он, Гарри, поклялся не убивать Гектора, потому что Луи попросил. Каким бы эгоистичным это ни было, голубоглазый юноша не хотел, чтобы Гарри нарушал эту клятву. Пусть лучше они сорок лет здесь гниют, чем Гарри встретит свою судьбу. Пусть греки сгинут все до единого но этом проклятом берегу, лишь бы Гарри остался жив. — Хорошо же, — произнес Лиам, давая понять, что разговор окончен. — Я сказал все, что хотел сказать. Гарри лишь кивнул, пережевывая мясо. — Тогда тебе пора, — сказал он, чувствуя, как его ненависть усилилась от обвиняющих слов Лиама. Луи закусил щеку, зная, что Гарри на самом деле не хотел, чтобы их гости уходили так рано. — Давайте хотя бы поедим, — поспешил сказать он тихим голосом, одарив Найла и Зейна слабой улыбкой. Затем он провел рукой по напряженной спине Гарри, взял кусок мяса, уже остывший, и откусил. Гарри вздохнул, чувствуя, как успокаивающая тяжесть руки Луи немного ослабила напряжение в мышцах. — Да, ты прав, — пробормотал он, откашлялся и опустил взгляд, задумчиво нахмурив брови. После этого никто не решался нарушить молчание. Обычно за ужином они могли свободно беседовать, рассказывать военные истории, шутки сыпались, словно искры, под смех и армейские сплетни. Но не сегодня. Сегодня они ели в тишине. . Когда гости засобирались уходить, Найл отвел Луи в сторону под предлогом разговора. — Спасибо, что пригласил нас, Лу. Все было очень вкусно, — сказал он, и слабая улыбка растянула его губы. Он огляделся, словно боялся, что чужие уши подслушают их шепот. Луи лишь одарил его смущенной улыбкой, склонив голову в знак благодарности. — Не стоит. Я был рад тебя видеть, — пробормотал он, его взгляд метнулся ко входу в шатер, где Гарри прощался с Зейном, хоть и слегка неловко. Все же Зейн был другом Луи, а не Гарри. Когда он снова встретился взглядом с Найлом, блондин заговорил, его слова были тихими и торопливыми. Он знал, что у него осталось не так много времени, прежде чем ему придется уйти вместе с Лиамом. — Люди… — Он замялся, нервно откашлялся и посмотрел Луи прямо в глаза. — Они злы на Гарри. Они… винят его в своих потерях. Лиам сказал, что слышал, как Агамемнон подогревает их гнев, посылая своих людей, чтобы подлить масло в огонь. Они, кажется, забыли о море и плетях. — Он сглотнул, и каждое его слово отдавалось дрожью в теле Луи. Именно этого он и боялся. — Чем дольше он будет медлить, тем сильнее будет их ненависть, — добавил он, и в каждом его слове звучала отчаянная настойчивость, а во взгляде плескался страх. — Неужели он правда не станет сражаться? Луи сглотнул, не находя слов. Он смотрел, как Найл судорожно собирает свои вещи, и взгляд Луи метнулся к Лиаму за спиной Найла. Им нужно было уходить. — Я с ним поговорю, — прошептал он, наконец, дрожащим голосом. Он не был уверен, что Гарри его послушает.

— —

Несмотря на обещание данное Найлу, у него не было возможности поговорить с Гарри. После стольких лет, что они провели бок о бок, Луи мог читать Гарри, словно открытую книгу. Он знал, что если сейчас попытается уговорить Царевича, ничего не выйдет. Не после того, что случилось с Лиамом. Поэтому он молчал, пытаясь успокоить Гарри и наивно надеялся, что троянцы не нападут. К сожалению, надежды рухнули с первыми криками и раскатами грома. Луи проснулся в дрожи, резко сел и сбросил с себя простыни. Гарри рядом вздрогнул, тело напряглось от звуков, которые разбудили Луи. За пологом их шатра бушевала буря, но дождя не было — пока. Лишь серые тучи, свинцовый воздух и вспышки молний, похожие на хлопки ладоней великанов. Атака началась, и Зевс держит слово, перемежая наступление троянцев поддержкой с небес. Атака началась, а они эгоистично спрятались в своем убежище. Луи кивнул, мол, встаем, Гарри с застывшим лицом сжал его руку. В глазах Луи был страх, губы дрожали, лицо Царевича потонуло во тьме. Он не видел ни черт, ни чувств. — Гарри, — прошептал он. Отпусти, подумал он. Царевич сглотнул. Его руки скользнули по коже возлюбленного, словно ему нужно было убедиться, что Луи и правда был с ним рядом. — Давай снова ляжем спать, — сказал Гарри, выискивая Луи взглядом в темноте. Впервые за четыре года троянцы подобрались к их воротам, да и вообще — впервые преодолели равнину. Если они пробьют стены, как сказал Лиам, то сожгут корабли — их единственный способ вернуться домой. Единственный способ вернуться к Хирону. — Когда ты решишь вмешаться? — Слова сорвались с губ Луи искаженно, испуганно. Голос дрожал, глаза горели от слез. Он заметил, как на единственный миг на лице Гарри промелькнуло сожаление, его глаза засияли, как далекие звезды. Он качнул головой, коснувшись щеки Луи кончиками пальцев. — Никогда, — хрипло прошептал он. Луи вздрогнул от этого слова, из горла вырвался всхлип. — Никогда, любовь моя, — повторил Гарри. Он обеими руками обхватил лицо Луи и вытер слезы, которые тот не заметил. — Никогда — пока Агамемнон не умрет, или пока сам Гектор не ворвется в этот лагерь и все, что… кто мне дорог, не окажется под угрозой. Я поклялся, что не стану сражаться. — Я умоляю тебя, — едва слышно прошептал Луи. Дыхание Гарри дрогнуло, но он ничего не сказал. Вместо этого он лишь крепче прижал Луи к себе, гладя его по затылку, пока тот била дрожь. — Я не могу помочь ему после того, что он сделал с тобой. Прошу, пойми это. Тело Луи сотрясалось от силы его горя. Он вцепился руками в плечи и спину Гарри, словно Царевич был его спасением, якорем, удерживающем его на плаву. — Позволь мне хотя бы вылечить этих людей, — выдавил он после долго молчания, его голос дрогнул, когда он вдохнул знакомый запах Гарри. Гарри вздохнул и провел рукой от затылка Луи к обнаженной линии его спины. — Там опасно, — сказал Гарри, нахмурив брови. — Обещаю, я вернусь, как только что-нибудь случится. Пожалуйста, душа моя, — умолял Луи, касаясь губами того места на шее Гарри, где пульс бился быстрее всего. Они оба знали. что Гарри не мог и не стал бы запрещать Луи что-либо делать. И все же юноша хотел получить разрешение своего возлюбленного. Ему нужно было получить одобрение Гарри. Он почувствовал, как кадык Гарри дрогнул под его губами, когда Царевич прижал его к себе чуть крепче. Он задумался над его просьбой. Луи закусил губу, ожидая ответа Гарри. — Пообещай, что вернешься, даже если хотя бы один троянец прорвется через наши стены, — наконец прошептал он. Похоже, он всерьез не хотел, чтобы Луи уходил. Но все же разрешил, зная, какую боль причинит Луи отказ помочь другим. Сглотнув, Луи быстро кивнул, его грудь быстро поднималась и опускалась, когда он прижался к Гарри со всей силой, на которую был способен. — Да! Да, спасибо, — выдохнул он, крепко зажмурившись и поцеловав Царевича в шею. — Я вернусь сражу же, как только моя помощь больше не потребуется, — добавил он, отстраняясь, чтобы заглянуть в глаза своему возлюбленному. Теперь, когда его глаза привыкли к темноте, он мог разглядеть черты Гарри. Царевич ласково ему улыбнулся, погладив по голове. — Хочешь, чтобы я пошел с тобой? — Неуверенно спросил он. Луи знал, что Гарри спросил лишь для того, чтобы убедиться, что он в безопасности. Но все равно покачал головой, подавшись вперед, чтобы прижаться губами к губам Гарри. — Со мной все будет в порядке, — прошептал он, погладив Царевича по щеке, и медленно поднялся. Гарри неохотно отпустил его, тепло кожи Луи все еще горело на кончиках пальцев, когда тот наклонился, чтобы поднять свой сброшенный хитон. — Передай привет Зейну от меня, — наконец сказал Гарри, глядя, как Луи натягивал хитон, завязывал сандалии. — Обязательно передам. — Луи улыбнулся, подходя ближе к постели, чтобы поцеловать своего возлюбленного в последний раз перед уходом. Их губы нежно соприкоснулись, бабочки заплясали в животе Луи, когда пальцы Гарри обхватили его лицо и начали описывать круги по бедру. — Я так никогда и не уйду, если ты продолжишь так меня целовать, — выдохнул он, его ресницы затрепетали, когда он прижался лбом к лбу Гарри. Царевич прикусил нижнюю губу Луи и нежно потянул ее, прежде чем отпустить. — В этом и был весь мой план. Луи покачал головой, отстраняясь, отходя от их ложа, чтобы не поддаться искушению вернуться под одеяло. — Ложись спать. Царевич вздохнул и покачал головой, простыни съехали к его талии, едва скрывая его наготу. — Ты же знаешь, что я не смогу. Только не тогда, когда ты будешь там, — сказал он, и его кадык дернулся, когда Луи направился к выходу из шатра. — Тогда просто подожди, пока я вернусь, — наконец тихо произнес Луи, улыбнувшись возлюбленному, и вышел в ночь, чувствуя, как прохлада пробирала до костей. Лето медленно уступало осени. Осень всегда напоминала Луи о склонах Пелиона, но он не мог позволить мыслям бежать в опасные места. Он даже не знал, жив ли еще Хирон… Луи покачал головой, закрыв глаза, чтобы отогнать эту мысль. Судьба их наставника сейчас не имела значения, не когда тысячи душ готовились к встрече с Аидом. Открыв глаза, юноша вышел из их с Гарри убежища, и шатер становился все меньше и меньше по мере того, как он уходил вглубь стана. Небо над ним было темным и сердитым, в груди у него грохотали гром и молнии. Вокруг разносились крики и рев, люди готовились защищать лагерь, воинов несли на самодельных носилках. На дальнем конце берега кого-то несли в белый шатер врачевателей, вокруг них собралась целая толпа. Кто-то важный. Луи ускорил шаг, тяжело дыша. Нужна ли его помощь? За их удаленным станом звуки битвы стали громче: пронзительные крики лошадей, упавших на острые копья во рву, отчаянные вопли дружинников, бряцанье металла о металл. Оттеснив Луи плечом, кто-то протиснулся в шатер, и взгляд юноши скользнул по раненым. Здесь было душно от запаха трав, крови, страха и пота. Где-то в глубине палатки раздался крик, полный отчаяния: — Поражение! Стена скоро рухнет! Воздух со свистом покинул легкие Луи, и он стоял, задыхаясь, посреди этого хаоса. От страха его кожа покрылась мурашками, глаза защипало. Перед ним на циновке лежал тяжело дышащий Лиам, из его ноги хлестала кровь, виной всему — зазубренный наконечник стрелы. Зейн склонился над царем, уже делая все возможное, чтобы тот остался жив. Он был весь в крови сотен людей. И вдруг глаза Лиама встретились с глазами Луи, и его взгляд стал жестче. Луи вышел из оцепенения, его захлестнула ледяная волна паники. Он подошел к ним и опустился на колени рядом с Зейном. Подняв руки, он заметил, что они мелко подрагивали. — Он поправится? — Испуганно спросил он. Еще вчера Лиам ругал Гарри в их шатре. А теперь лежал здесь в луже собственной крови. Зейн быстро промыл рану Лиама вином, и кислый запах ударил Луи в нос. — Пока не знаю. Похоже… — Он резко осекся, зажмурился. Давление нарастало. Полевой госпиталь был переполнен, и целителей не хватало на всех. Луи сглотнул, он лихорадочно схватил с пола какую-то тряпку и начал вытирать кровь и вино с ноги Лиама. Но не успел он хоть что-нибудь сделать, сильная рука царя схватила его за плечо, эффектно его останавливая. — Не прикасайся ко мне, Луи, — прошипел он. Рот Луи приоткрылся, брови нахмурились в недоумении. Он встретился взглядом с Лиамом. Что это вообще значит? — Что… — Если Гарри не хочет нам помогать, то и твоя помощь мне не нужна, — прошипел он сквозь стиснутые зубы. От боли по коже Луи побежали мурашки, в груди защемило. Он отшатнулся, когда Лиам отбросил его руку в сторону. Он молча наблюдал, как Зейн готовился извлечь сломанную стрелу, и в горле Луи образовался ком. Неужели все чувствовали то же, что и Лиам? Неужели теперь все откажутся от его помощи? После того, как он так усердно трудился, чтобы заслужить их уважение и доверие? Глаза Луи защипало от горьких слез, ноги сами понесли его к другой циновке, а в голове звучали голоса мужей, которые, одну за другой, перечисляли все их беды: стена вся в проломах, корабли в опасности, провизия на исходе, а уже сколько раненых царей. Но тут позади него раздался голос, заглушивший все остальные: это был Агамемнон. Луи замер, и дрожь пронзила его от макушки до пят. Сначала он услышал слова царя, а затем его пальцы коснулись руки Луи. — Поговори с Гарри. Ради меня. Ради всех нас. От одного лишь звука его голоса во рту у Луи поднялась горечь, дыхание сбилось, и он зажмурился так сильно, что в глазах потемнело. Агамемнон. Он был здесь и требовал, чтобы Гарри что-то сделал. Нет. Луи вырвался из цепких пальцев царя и обернулся, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. — Как ты смеешь прикасаться ко мне? — Неожиданно для себя произнес он, трепеща перед царем. — Как ты смеешь просить о пощаде, когда сам творишь то, из-за чего мы здесь оказались? — Его голос дрожал от гнева, и перед глазами все плыло. Ноздри Агамемнона раздулись, лицо налилось багрянцем гнева. — Тогда не ради меня. Сделай это ради каждого раненого, что лежит здесь. Дыхание давалось ему с трудом, в ушах звенело. Луи отчаянно пытался избавиться от кислого смрада страха и смерти, что висел в воздухе, проникал в нос и пропитывал кожу насквозь. Он выбежал из белого шатра, и его горло саднило, желчь жгла рот, когда он склонился над землей, стараясь не задохнуться. Он плакал, грудь разрывало от боли. Это становилось невыносимо. Какая-то его часть желала увидеть, как Агамемнон страдает. Прикосновения царя вернули его в тот день, к тому, что могло случиться, если бы Зейн их не прервал. Но другая часть его души болела. Болела из-за отказа Лиама, из-за тысяч жизней, отнятых отсутствием Гарри. Он просто не мог оставаться безучастным. Раздался ужасный треск, Луи вздрогнул и запрокинул голову, тыльной стороной ладони стирая с губ тошноту. Стена. Стена рушилась. И затем крики — ликования, ужаса. Он вскочил на ноги, взгляд голубых глаз метался по полю: воины несли павших товарищей, ковыляли на самодельных костылях, ползли по песку, приволакивая изломанные конечности. Луи знал их. Знал их тела, испещренные шрамами, которым его мази помогли затянуться и зарубцеваться. Их плоть, которую он очищал от железа, бронзы и крови. Их лица — морщинившиеся, смеявшиеся, благодарно на него глядевшие, пока он их лечил. А теперь все эти мужи были снова изуродованы, они снова — лишь месиво из крови и переломанных костей. Из-за Гарри. Из-за него самого. Из груди вырвался всхлип, когда он увидел Найла. Его друг истекал кровью, из бока торчала стрела. Не раздумывая, Луи бросился к нему, перекинул руку через плечо и потащил в шатер. Почему он был в крови? Неужели в него попали из-за стены? Им нужно было обратить внимание на лучников. От боли он почти бредил, когда Луи помогал ему лечь. Но Луи узнал — Луи, — с трудом выдавил он, его лоб был мокрым от пота, зрачки расширены. Луи заскулил, губы дрожали, пока он безумным взглядом оценивал ситуацию. — Найл, — всхлипнул он, разрывая ткань хитона, чтобы добраться до раны. — Говорить можешь? Что случилось? Они… Они выстрелили в тебя через стену? — Спросил он, пытаясь привести Найла в чувство. Найл покачал головой, она безвольно моталась из стороны в сторону. — Нет, — выдохнул он, зажмурившись, пока Луи промывал его рану. — Я… я сам пошел туда, — всхлипнул он. Луи вскинул голову, брови сошлись на переносице. — Что? — Переспросил он, чувствуя, как в груди начал образовываться ледяной ком, готовясь извлекать стрелу, доставая кусок ткани, чтобы Найл мог ее прикусить. Они поклялись, много лет назад, что будет держаться вместе. Всегда. — Они… — Найл медленно моргнул, его рот приоткрылся, голова запрокинулась назад. — Им нужны были люди, — добавил он, едва дыша. — О Боги, — выругался Луи, зная, что Найл вот-вот потеряет сознание. — Останься со мной, — просил он испуганным голосом, прикладывая салфетку к губам Найла, приказывая ему сильно укусить. И выдернул стрелу. Крик застрял в горле Найла, он дернулся, слюна потекла из уголков рта, когда он захныкал и заплакал. — Знаю, знаю. — Луи дрожал, амфора с вином чуть не выскользнула у него из рук. Луи быстро промыл и зашил рану Найла, и теперь тот лежал без сознания. Боль оказалось слишком сильной. Луи всхлипнул, прижал окровавленную руку ко рту, чтобы заглушить рвущиеся наружу звуки. Но он видел, как грудь друга медленно поднималась и опускалась. Он не знал, сколько времени он простоял на коленях в шатре Найла, перед его спящим телом. Знал только, что нужно было что-то сделать, что угодно. Нужно было убедить Гарри снова начать сражаться, иначе… Луи облизал пересохшие губы, моргая впервые за очень долгое время. Две слезы-близняшки скатились по его пылающим щекам, а руки, лежащие на коленях, судорожно сжимали друг друга. Если Гарри не согласится помочь грекам, Луи придется взять дело в свои руки. Эта мысль до безумия его пугала, от страха по коже бежали ледяные мурашки. Но если туда пошел Найл, то и он сможет. Он замаскируется, наденет доспехи Гарри, чтобы греки поверили, что Царевич вернулся в строй, и перестали его ненавидеть. Он мог бы это сделать. Сглотнув, Луи поднялся на дрожащие ноги, смочил кусок ткани и осторожно приложил ее ко лбу Найла. Решено. Если Гарри не согласится сражаться, то это сделает Луи. . Луи не мог покинуть шатер Найла, пока в голубых глазах друга не затеплилась жизнь. Он был жив. И это главное. Когда Луи ушел, солнце уже склонялось в объятия луны, а небо снова наливалось чернилами. Он шел, едва замечая крики людей, видя, как пламя пожирало еще один корабль. Битва не утихала даже после нескольких часов. Но мысли его были лишь о решении, принятом над неподвижным телом Найла. Сглотнув, он направился к шатру, который делил с Гарри. И только сейчас подумал о том, как сильно, должно быть, волновался Царевич. Он целый день провел с Найлом. Луи сомневался, что Гарри пошел искать его в шатре врачевателей, но если так, что он подумал, не найдя его там. Ответ не заставил себя долго ждать. Войдя в шатер, Луи сразу встретился с Гарри. Царевич шагнул навстречу, и его глаза расширились от страха, когда он увидел кровь, покрывавшую тело и одежду Луи. Единственное, о чем Луи мог думать, глядя на своего возлюбленного, было: они ненавидят его. Они не любят его так, как я. Внезапно Гарри оказался перед ним, его губы дрожали, и слова хлынули потоком: — Что случилось? Я… я искал тебя, но тебя не было в белом шатре, — выдавил он, останавливаясь перед Луи, и его загрубевшие от меча руки коснулись нежных щек Луи. Голубые глаза смотрели в зеленые, губы дрожали, когда на него нахлынуло все, случившееся за день. — Они гибнут, — прошептал он, содрогаясь в объятиях Гарри. Только сейчас он почувствовал, что щеки намокли от слез. — Все. Троянцы ворвались в стан, жгут корабли. Лиам ранен, Найл ранен. Они ненавидят тебя и не хотят, чтобы я их лечил, — всхлипывал он, его ноги подкашивались под тяжестью его тела. — Я не хочу, чтобы кто-то из них пострадал. Гарри быстро подхватил его, обхватив сильными руками за талию. В его глазах плескалась вселенская печаль, брови в беспокойстве сошлись на переносице. — Любовь моя, дыши. Пожалуйста, — прошептал он, нежно подводя Луи к их ложу, не обращая внимания на кровь, которой был испачкан его возлюбленный. Теперь багрянец окрашивал простыни, словно вторя крови на коже Луи. — Только ты можешь нас спасти, — сумел выдавить он, уткнувшись лицом в изгиб шеи Гарри, и горячие слезы потекли по ключицам Царевича. Он вцепился в ткань хитона Гарри, как в спасительную соломинку. Руки Гарри, словно ласковое напоминание о том утре, легли ему на спину, усмиряя дрожь паники. — В том, что они гибнут, виноват Агамемнон, — прошептал он, прижимая к себе голову плачущего Луи. — Я сказал ему, что так и будет. — Он облизал губы, его кадык дернулся, когда он сглотнул. — Вот почему я не хотел, чтобы ты выходил наружу. Не хотел твоих слез. Луи отшатнулся, словно от огня, вырвавшись из объятий Царевича, оглушенный его словами. Как он мог повторять одно и то же снова и снова? — Он… — Луи сглотнул, заметив тень боли на лице Гарри, и глубоко вздохнул, прежде чем продолжить. — Он был неправ, крайне неправ, но, — голубоглазый мальчик прикусил щеку так сильно, что почувствовал вкус крови, — но ты должен его простить. Я… я умоляю тебя. — Он вцепился в Гарри, как ребенок, движимый отчаянием. — Он заплатит, но не вини их за его грехи. Не дай им умереть из-за него, из-за меня, — всхлипнул он, зарываясь пальцами в волосы Гарри. — Они любили тебя, уважали. Не дай им возненавидеть тебя. — Луи, — шепот, покачивание головой. Нижняя губа Луи задрожала. — Нет, — прошептал он в ответ, пытаясь заставить Гарри взглянуть ему в глаза. — Нет, Гарри, нет, — рыдал он, прижимая Гарри к себе. — Ты губишь себя! За это тебя и разлюбят, за это тебя возненавидят, проклянут. Прошу тебя, если ты… — Луи. — Никогда еще он так резко не произносил его имени. Он глядел свысока, его голос обрушился на Луи будто приговор. — Я не стану этого делать. И… и не проси больше. Пожалуйста. Луи застыл, не в силах узнать зеленый отблеск в его радужках. Он не мог отыскать слов, чтобы до него докричаться. Может, таких слов и не было вовсе. Казалось, вот он — конец всему. Он не станет сражаться. Люди умрут, и вместе с ними умрет его честь. И все равно разум Луи лихорадочно метался в поисках решения, надеясь чем-нибудь умягчить Гарри. В конце концов, он соскользнул с кровати и опустился перед ним на колени, прижавшись лицом в его ноге. По щекам нескончаемым потоком текли слезы, а тело содрогалось, как при землетрясении. — Тогда — ради меня, — выдохнул он, глядя на Царевича снизу вверх. — Спаси их ради меня. Я знаю, о чем я прошу. И все равно — прошу. Ради меня. Гарри смотрел на него, и Луи увидел, какое воздействие на него оказали его слова, увидел, как он боролся с самим собой. Он сглотнул. — Все, что хочешь, — ответил он, заставив Луи крепко зажмуриться. — Все. Кроме этого. Не могу. Последняя, отчаянная попытка. Луи с трудом сглотнул ком в горле. — Если… если ты меня л-любишь… — Нет! — Из груди Гарри вырвался рык. Он обхватил лицо Луи ладонями, заставляя его смотреть себе в глаза. — Если поддамся, Агамемнон решит, что ему позволено причинять тебе боль, когда только вздумается, — сказал он, пытаясь успокоиться и вытирая слезы со щек своей возлюбленной. — Я не дам ему такой власти. Луи всхлипнул, глядя на своего возлюбленного сквозь пелену слез. Его губы задрожали, когда он снова приоткрыл их. — Т-тогда поступи как-нибудь иначе… Отправь в битву хотя бы мирмидонян, — прошептал он, уже зная, каким будет ответ Гарри. Послать мирмидонян — все равно, что пойти самому. Как и ожидалось, Гарри покачал головой и помог Луи подняться. — Давай я тебя искупаю, Лулуди. У тебя был тяжелый день, — прошептал он, и на этом их разговор закончился. Но Луи знал, что ждет его утром. Пока Гарри снимал с него окровавленный хитон, Луи думал о том, как он всего через несколько часов облачится в доспехи Гарри. Пока Гарри смывал кровь с его кожи, Луи думал о том, что на поле боя она снова окрасится в алый. Глядя в глаза Гарри, он задавался вопросом, сможет ли он сделать это снова послезавтра.

— —

В те дни лето умирало. Луи проснулся до рассвета, и кожей ощутил приближение осени. Рядом с ним Гарри был теплым, его обнаженное тело, отяжелевшее от сновидений, дыхание нежно касалась кожи младшего юноши. В шатре царил легкий полумрак, но Луи все равно различал очертания его лица- волевой подбородок, прямой нос, чувственный изгиб губ. Луи страстно хотелось разбудить его, в последний раз увидеть, как его глаза распахнутся. Последний перед уходом. Сглотнул, он удержался от того, чтобы провести рукой по груди возлюбленного, зная, что лишь одно прикосновение развеет его сон. Вместо этого он позволил себе еще немного понежиться в их постели, в тепле его близости, стараясь не думать о том, что ждет его впереди. Со мной все будет хорошо, пытался убедить себя Луи. Он просто явится, чтобы вдохнуть в воинов новую отвагу. А потом вернется в его объятия. В надежде, что Гарри не заметит его отсутствие. Но Царевич, в отличие от него самого, спал чутко. Достаточно было малейшего шороха, чтобы в их снах промелькнуло беспокойство, а отсутствие возлюбленного заставляло их просыпаться с хмурыми лицами. Нужно быть осторожным. И все же, если Гарри проснется, он, возможно, решит, что Луи снова отправился в лазарет, как и вчера. Кивнув самому себе, Луи прерывисто вздохнул, борясь с желанием прижаться губами к спящему Гарри, и осторожно слез с ложа, оставляя тепло и прикосновения Царевича позади. Он вернется. Знал, что вернется. И все же он был ужасно напуган. Он не был настолько наивен, чтобы полагать, будто то, что он задумал, будет легко сделать. В последний раз, когда он ступал на поле боя, Гарри был рядом, защищая его от любой опасности. Теперь же он будет один. Одинокий, неопытный и уязвимый. Найл, конечно, не смог бы снова сражаться в его состоянии, поэтому он не мог рассчитывать на поддержку блондина. И как бы Луи ни хотелось пойти проведать своего друга, он знал, что не сможет. Не сейчас, когда ему нужно было собрать доспехи и оружие Гарри, прежде чем Царевич проснется. Что он и сделал. Сердце набатом отдавалось в ушах, пока Луи старался быть как можно незаметнее, отыскивая в темноте детали, из которых состояла броня Гарри. Они были разбросаны по углам шатра, сложно ждали, когда юноша подойдет к ним и поднимет. Бронзовый нагрудник, поножи, кожаные птериги, шлем с гребнем. Все только его и ждало. Сглотнув, Луи опустился на колени, коснувшись кончиками пальцев холодной бронзы. Он поднял его дрожащими руками и прижал к груди. Затем все остальное, дыхание сбивалось в безмолвной паники. Вот оно. Теперь оставалось только незаметно сбежать. Но вот у входа в шатер он замер, взгляд упал на спящего Гарри. Он мог отсюда выйти. Или… он мог вернуть все на свои места и забыть эту безумную затею. У него еще было время отступить, и никто бы не узнал о его замысле. Но тогда ничего не изменится. Гарри все также будет отказываться сражаться, а ахейцы продолжат умирать. Луи зажмурился, горячие слезы жгли веки. Он метался меж двух огней. Что лучше — сражаться или смотреть, как гибнут другие? Любой выбор был подобен кинжалу в сердце. Какой вырвать, не рискуя истечь кровью? Этого он не знал. Он мог лишь сделать этот шаг в неизвестность, надеясь не разбиться о камни. Луи напоследок взглянул на Гарри и вышел из шатра. Ноги утопали в прохладном песке. Он начал облачаться в доспехи. Сначала надел сандалии, потом кожаную кирасу, поножи и тяжелый нагрудник. Юноша тяжело дышал, стараясь не спешить, опасаясь, что его кто-нибудь увидит. Он дрожащими пальцами застегивал ремешки, надеясь, что доспехи подойдет по размеру его хрупкой фигуре. Но доспехи оставались жесткими, тяжелыми и чужими. Они били его по подбородку при каждом повороте, врезались в плоть, когда он наклонялся. И наконец — шлем, скрывший его черты, насколько это было возможно. Даже слепец не принял бы его за Гарри. И все же, голос разума, тихий и предостерегающий, тонул в грохоте сердца, в его безумном, нетерпеливом ритме. Лишь когда пальцы Луи сомкнулись на древке копья и рукояти меча, до него донеслись крики сражения, вырвав его из омута мыслей. Эллины ни на миг не прекращали сражаться. Они держали натиск троянцев, не пускали их в стан, но было ясно, что долго они не протянут. Луи двигала новая решимость, порожденная страхом, который сжимал ему горло и грозил задушить. Он должен предупредить мирмидонян. Должен собрать людей Гарри. Вместе они были бы сильнее. Собрав всю волю в кулак, Луи направился к брошенной колеснице. Он решил, что на поле боя он будет в большей безопасности, если у него будут наготове лошади, которые помогут ему спастись. Серебряный меч Гарри повис на поясе, а в руке сверкало копье Царевича. Прочистив горло, подражая низкому тембру голоса Гарри, он приказал слегу запрячь коней. Муж, узнав доспехи Царевича, без вопросов подчинился. У Луи перехватило дыхание, когда он ступил на колесницу, услышав ржание приближающихся лошадей. Он опустил голову, пока слуга запрягал лошадей в колесницу, не желая, чтобы его узнали. К счастью, никто ему ничего не сказал, и Луи окинул взглядом окружающие его шатры. С колесницы он казался выше, величественнее. Он надеялся, что этого будет достаточно, чтобы обмануть мирмидонян. Сглотнув, Луи неловко переложил копье в левую руку, отчего шлем съехал на бок. Он потянулся, чтобы его поправить, чувствуя, как с каждой секундой лицо горело все сильней. Затем он потянулся к поводьям свободной рукой, слушая фырканье лошадей, которые почувствовали возницу у себя за спиной. Он сможет. Прерывистый вздох, его губы приоткрылись. Затем с его языка сорвались слова, голосом, который больше ему не принадлежал. — Мирмидоняне! — Он запнулся, пытаясь вспомнить, как Гарри вдохновлял своих воинов на сражение. — М-мои братья! — Кадык дернулся, когда он сглотнул, видя, как начали распахиваться пологи палаток, являя лица воинов Гарри. — Мы нужны греческой армии! Луи на миг зажмурился, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, чтобы продолжить. Они слушали его. — Будите своих товарищей и идите в бой вместе со мной, — добавил он, повышая голос и размахивая копьем Гарри. — Станьте же бессмертными вместе со мной! Вокруг него царил хаос. Дым, клубящийся над палубами кораблей, окрашивал небеса в черный, а пепел оседал на тела, безжизненно раскинувшиеся на равнине. Это было словно обещание: позже. Позже эти тела будут преданы огню, и их прах покроет еще многих. Луи лишь молился, что не станет одним из них. Его грудь тяжело вздымалась, а руки, сжимавшие поводья, дрожали, пока он смотрел, как люди Гарри облачаются в доспехи, готовые следовать за своим командиром, куда бы тот ни повел. Он не сказал больше ни слова, в горле пересохло от волнения. Да и что еще можно было добавить? Он просто надеялся, что это сработает. Вскоре перед ним выстроилось войско Гарри. Воины били копьями о щиты, давая Луи знак, что они готовы к битве. Юноша смог лишь кивнуть, чувствуя, как желудок сжимался в тугой узел, когда он отвернулся от воинов, вцепившись в поводья, чтобы удержаться на ногах. Именно тогда его осенило, что он не знал, как управлять колесницей. Но все же натянул поводья, пытаясь привлечь внимание лошадей, надеясь, что те знали дорогу. Колесница тронулась, медленно набирая скорость, ведя за собой людей Гарри к стенам, окружавшим их лагерь. Ветер вцепился в гребень шлема, конская грива теперь струилась за ним по воздуху. Из-под бешено крутящихся колес летел песок, обжигая голую кожу рук. Он так сильно сжал поводья, что пальцы и ладони горели огнем, дыхание стало прерывистым, когда он осознал, что ждало его за пределами безопасной гавани, которое для него создал Гарри. Лошади пронеслись мимо пустых шатров, миновали излучину берега. И вот наконец — первые горстки воинов. Луи видел их лишь мельком, зато слышал крики узнавания, внезапной радости. — Гарри! Это Гарри Пелид! — На него нахлынуло резкое облегчение. Получилось. Он тяжело дышал, улыбка едва не тронула его губы, но он вовремя вспомнил, где он, куда его несли кони. И все же, в глубине души, он ликовал. Они поверили. Они больше не станут ненавидеть Гарри. Кровь стучала в висках, когда он приблизился к стенам, люди вскидывали головы, заслышав шум колесницы, мерный топот бегущих мирмидонян. Теперь они были среди своих. Луи набрал воздуху в грудь и расправил плечи, сдавленные хваткой его — Гарри — доспехов. Теперь его невозможно было отличить от Царевича. Ему нужно было вести себя как подобало царскому сыну — никаких колебаний. А затем, запрокинув голову, воздев копье, упершись ногами в обе стороны колесницы и думая только о том, как бы из нее не вылететь, если вдруг они наедут на какой-нибудь бугорок, Луи закричал — издав дикий, неистовый вопль, сотрясший все его тело. Тысяча лиц — ахейских, троянских, радостных, искаженных от ужаса — обернулись к нему. И тут, со страшным грохотом, они оказались в самой их гуще. Теперь пути назад не было. Не успел страх сжать горло ледяной хваткой, как он снова закричал. Кровь взбурлила в венах, когда он оглядел поле боя. Густой дым поднимался от костров, разожжённых стрелами, а тысячи воинов расступались, освобождая дорогу для несущихся воинов. Он услышал ответный крик сражающихся греков, звериный вой надежды. Троянцы начали разбегаться перед ним, в ужасе пятясь назад. Луи изо всех сил старался не думать о том, что Гарри с ним сделал, раз они так его боялись. Как могли руки, которые так нежно его ласкали, причинить столько боли другим? Стараясь не выдать своего волнения, Луи сглотнул вставший в горле ком, угрожающе вскинул копье. Может быть, доспехи Гарри перекроили его. А может, годы, что он за ним наблюдал. Но теперь в его плече и в помине не было прежней неловкой дрожи. Он держал руку выше, сильнее, отыскав идеальное равновесие. Когда он приготовился метнуть копье, его тело вдруг застыло. Внезапное осознание: он — не воин. Не убийца. И даже доспехи Гарри не могли этого изменить. И пока люди разбегались, давая дорогу его коням, Луи переводил взгляд с одного лица на другое, а в голове, словно вихрь, проносились тысячи мыслей. Со всех сторон звучало имя Гарри. И все же Луи не мог быть им. Он не мог метнуть это копье. Сглотнув, он крепко крепко держал копье перед собой, не давая врагу приблизиться к нему. Несмотря на его застывшую фигуру, греки постепенно стали переходить в наступление. Сражавшийся рядом Менелай, не теряя времени, убил троянца, другой безымянный копьеносец постучал копьем о бок колесницы, будто бы на удачу. Затем взмах — и голова троянского Царевича, отделившись от тела, покатилась по земле. Луи с трудом удержал подступившую тошноту, широко распахнув глаза, глядя, как безжизненное тело осело на твердую землю. Троянцы в панике мчались к своим колесницам, отступая всем войском. Но Луи не успел почувствовать облегчения, как кровь застыла у него в жилах. Потому что перед ним бежал тот, кого Гарри поклялся избегать, тот, кто должен был стать причиной его гибели — Гектор. Гектор бежал среди своих людей, призывая воинов к порядку. Он пытался удержать троянцев на позициях, которые они удерживали с тех пор, как Гарри перестал сражаться. Луи что есть мочи молил, чтобы воины его не послушались. Сердце у него в груди колотилось так быстро, что его грохот отдавался в ушах, пульсировал в запястье, неистово стучал в горле. Позади раздался голос Лиама, зовущий ахейцев, и Луи резко обернулся. — Вперед! За ними! На миг их взгляды встретились. Сердце замерло где-то в горле, и Луи поспешно отвернулся, не дав Лиаму времени его узнать. К счастью, воодушевленные отступлением троянской армии, эллины подчинились приказу Лиама, тем самым невольно отвлекая царя от фигуры Луи. Они начали вырывать копья и мечи из тел, волоча за собой трупы, пока оружие не вырывалось из плоти. Один за другим греки пускались вслед за троянцами, летевшими по равнине, а Луи стоял, не в силах пошевелиться, лишь дрожал. И все же, каким-то образом, он стоял с прямой спиной и расправленными плечами. Возможно, это тяжесть доспехов Гарри не давала ему рассыпаться, превратиться в лужу. А может, за ним присматривала сама Афина, даруя силы оставаться на поле боя. Как бы то ни было, юноша с голубыми глазами не собирался отступать. Не раньше, чем троянцы покинут равнину, окружавшую их лагерь. Не раньше, чем все еще стоящие на ногах греки не окажутся в целости и сохранности. Небо над головой расколол грохот, на лица воинов легла тень, превращая их в подобие мертвецов. Каждая секунда тянулась так, словно Хронос решил остановить время. В землю вонзились молнии, вспышки света вновь погружали мир во тьму, отчего у Луи закружилась голова, а глазам стало трудно сфокусироваться. В один миг воин размахивал своим мечом, а в другой уже бездыханный лежал на земле. Только что Луи пытался отогнать темные тени перед глазами, как его лошади вдруг испуганно заржали. Он ахнул, вцепившись в поводья, чувствуя, как животные рвались вперед. Луи заметил, как одна за другой в них вонзились стрелы, окрасив белую шерсть в багряный, по боку хлынула кровь. Открывая и закрывая рот, как выброшенная на берег рыба, Луи пытался сообразить, что теперь делать. Его глаза расширились от ужаса, когда одна из лошадей взвилась на дыбы, опрокидывая колесницу. Он с криком вылетел из нее, ударившись головой и спиной о землю, и из него вышибло весь воздух. Шлем слетел с головы, и он уставился в пылающее небо, задыхаясь, не в силах вздохнуть. Голова гудела. Ему нужно было встать. Найти шлем. Встать и убраться отсюда к чертовой матери. Но в ушах звенело, в легких горело, а конечности стали неподъемными. Какое-то пугающе долгое мгновение он не мог пошевелиться. Затем, громко закашлявшись, у него получилось ухватиться за доспехи мертвого воина и попытался сесть. Сквозь слезы, застилавшие глаза, он лихорадочно огляделся, ища свой шлем. Он судорожно ловил ртом воздух, а руки дрожали, словно осенние листья на ветру. И вот он увидел его. С трудом поднявшись на ноги, Луи тут же упал, согнувшись от боли и зажмурившись, чтобы остановить слезы. Он полз по грязи, крови и трупам, и с губ сорвался дрожащий всхлип, когда он наконец дотянулся до шлема и натянул его на голову, отгораживаясь от окружающего кошмара. Он разрешил себе несколько секунд повыть, не зная, что делать. Больше у него не было ни колесницы, ни лошадей. Он не мог встать, но и оставаться на земле тоже было нельзя. Не сейчас, когда Гектор был где-то рядом, готовый отрубить Гарри — ему — голову. Единственным исходом оставалось только незамеченным вернуться в стан. К счастью для него, вокруг по-прежнему бушевала битва, и никто, казалось, не обращал на него внимания. Как же он ошибался. Когда он, тяжело дыша, поднял голову, Луи вновь замер. Потому что фигура, выросшая из хаоса, была ему до боли знакома. Голубые глаза встретились с карими, и Луи буквально увидел тот момент, когда на лице Лиама промелькнуло узнавание. Больше сомнений не осталось: царь Итаки понял, что на коленях в грязи стоял вовсе не Гарри. Это был Луи. Луи, чьи руки дрожали, а глаза были полны ужаса. Луи, утонувший в слишком больших доспехах, испуганный до потери пульса. Луи с окровавленным лицом и открытым от ужаса ртом. Не зная, что делать, голубоглазый юноша застыл. Проигнорировать ли обжигающий взгляд Лиама, пригвоздивший его к месту? Или попросить раненого о помощи? Он увидел, как глаза царя Итаки расширились, как тот шагнул к нему, но Луи резко обернулся, услышав шум сбоку. Из кровавой давки вылетела колесница, сметая и греков, и троянцев. Луи испуганно ахнул, пытаясь подняться, опираясь на локти. Правил ей муж исполинского росту, его длинные темные волосы развевались на ветру, он нещадно стегал взмыленных, покрытых пеной лошадей. Его налитые кровью глаза были устремлены на Луи, рот искривился в зверином оскале. Луи не знал его имени, да и не хотел знать. Вдалеке раздался отчаянный крик: — Луи! — Это был голос Лиама, полный боли и предостережения. Затем Луи оказался отрезан от мира, от царя Итаки, единственного человека, кто мог бы помочь ему сбежать. Возница вскинул руки, целясь копьем прямо Луи в сердце. Он закричал, издав животный вопль, отскочив в сторону, упав лицом в грязь. Над ухом резко просвистел ветер. Он всхлипнул, поднял голову и увидел: копье вонзилось в землю у него за спиной. Муж издал яростный крик, его колесница неумолимо приближалась. Бежать было некогда и некуда, и Луи взвыл от отчаяния, не зная, что делать. Он собрал остатки воли, зажмурился и стиснул зубы. Но ничего не произошло. Луи ждал, и ждал, слишком напуганный, чтобы открыть глаза. Но в него так никто и не попал. Юноша медленно смахнул слезы, глядя на то, как колесница рухнула. Копье попало этому мужу в живот, в самую плотную часть доспеха. Оно не ранило, но он отшатнулся, сделал шажок назад. И этого оказалось достаточно, чтобы под его весом колесница накренилась, и он полетел с нее на землю. Когда его огромное тело рухнуло на землю, Луи мог бы поклясться, что почувствовал, как содрогнулась земля. И тут, словно из ниоткуда, появился Лиам и, не колеблясь, перерезал горло троянцу. Это он метнул копье. Луи, у которого тряслись плечи, смотрел, как царь Итаки убивал его обидчика. Длинные волосы мужчины теперь были перепачканы собственной кровью, брызжущей слабой струйкой из зияющей раны на шее. Поморщившись, он отвел глаза в сторону от этого зрелища. И внезапно он почувствовал во рту странный, металлический привкус. Должно быть, он прикусил язык, когда падал, но боли не было. В голове гудело, зрение затуманилось. Он никогда еще не был так близко к смерти. Но сейчас… сейчас он был жив. Он был в безопасности. Тяжело дыша, подавляя поднимающуюся волну страха, Луи позволил себе оглядеться: теперь он был ближе к Трое, чем к ахейскому лагерю. Перед ним вздымались стены, по преданию воздвигнутые самими богами из громадных, обтесанных камней, и гигантские, почерневшие от времени бронзовые ворота. Луи била дрожь, он пытался унять бешеное сердцебиение, заставить воздух проникнуть в застывшие легкие. На миг в его памяти всплыли лучники на башнях, но там их никто не ждал. Троя осталась без всякой защиты. Ребенок и тот мог бы сейчас ее захватить. Они могли бы взять ее и покинуть эту проклятую землю. Но ноги не слушались, обрекая его на верную гибель. Вокруг стояла тишина. Или, может, он теперь ничего не слышал. Луи оторвал взгляд от стен, тяжело дыша через рот. А потом, внезапно, ледяную тишину пронзили хриплые, полные ярости крики троянцев. Его мозг снова принялся лихорадочно соображать: он был безоружен и один. Его взгляд метнулся к Лиаму, все еще склонившемуся над человеком, которого он убил, чтобы защитить Луи. Прошло всего несколько секунд, но разум Луи обманул его, заставив поверить, что он обрел покой. Беги, твердил ему разум. Не могу, отвечали ноги. В его груди заворочалась паника, он переводил взгляд с одного троянца на другого, не в силах вымолвить ни слова. Рядом с ним мелькнуло копье, припозднившись всего на какой-нибудь вздох. Оно задело его ногу, пометив ее красной полосой. Он увернулся от чьей-то руки, в груди колотилась, ходуном ходила паника. С губ сорвался всхлип, и он задрожал и рухнул спиной на землю. Сквозь мутный туман ужаса он увидел воина, который целился копьем прямо ему в грудь. Но каким-то чудом он успел увернуться, и острый наконечник царапнул металл нагрудника Гарри. Но все было напрасно. Не успел он ничего сделать, как копье вонзилось в живот, открыв рану прямо под ребрами. Из груди Луи вырвался крик, полный невыносимой боли, и его отбросило назад от силы удара, от резкой боли и жгучего онемения в животе. Он никогда не испытывал ничего подобного. Боль, словно огненный змей, пронзила его изнутри, посылая в мозг отчаянные сигналы тревоги. Смерть была близка. Нет, он уже умирал. Прямо сейчас. Затем рывок, и острие копья исчезло. На его бледную кожу хлынула густая, алая кровь. Он закричал, или, может, ему только показалось, что он кричал. Тут Лиам обернулся и застыл, глядя на развернувшуюся перед ним сцену. Забыв о боли в ноге, он бросился к Луи, но было уже слишком поздно. Толпа троянцев, точно стая стервятников, окружила обмякшее тело голубоглазого мальчика, преграждая царю путь. Да и что он мог сделать? Лишь Гарри мог сразить Гектора. — Нет! Остановитесь… это не Гарри Пелид! — Закричал Лиам, но никто, казалось, не обратил на него внимания. — Пожалуйста! — В его голосе звучало отчаяние, почти испуг. Или… извинение. Кровь текла по пальцам, капала на траву. Он смотрел на рану, приоткрыв рот, словно во сне. Словно наблюдал за тем, как умирает кто-то другой. Затем его взгляд метнулся к человеку, нанесшему удар, и он сразу его узнал. Темные волосы, нахмуренный лоб, властная осанка. Гектор. Троянский Царевич даже не взглянул на окружавших его людей, его взгляд был прикован только к Луи. Он пришел, чтобы убить его, и он это сделает. Луи всхлипнул, запрокинув голову и уставившись в мрачное небо. Он не мог этого допустить. Пожалуйста, подумал он, гладя на зарницы. которые Зевс посылал в их сторону. Пожалуйста, не дай ему меня убить. Тогда Гарри не оставит Гектора в живых. А Гектор должен жить, всегда, ему нельзя умирать. Дыхание Луи стало рваным, когда он попятился по окровавленной земле. Гектор должен жить, потому что его жизнь — последняя плотина, сдерживающая поток крови Гарри. Луи в отчаянии повернулся к столпившимся вокруг воинам, хватал их за ноги. — Пожалуйста, — хрипел он. Пожалуйста. Но они не смотрели на него, они смотрели на своего Царевича, на старшего сына Приама, на его безжалостный ход. Луи запрокинул голову и увидел, что он уже был рядом, уже занес руку с копьем. Он слышал только, как вздымались и опадали его легкие, только шум воздуха, который грудь набирала и выталкивала из себя. Копье нависло над Луи, накренилось будто кувшин. И затем — полетело вниз, пролилось в него ярким серебром. Ни тени милосердия. Нет. Руки Луи взлетели в воздух, будто перепуганные птицы, пытаясь отразить неумолимое движение копья к груди. Но против силы Гектора он был слаб как младенец, и его ладони сдались, опали красными лентами. Наконечник опалил его такой болью, что Луи перестал дышать, и по всему животу, вскипая, разлилась агония, сердце — последний раз отчаянно ударилось о ребра, захлопывая врата жизни. Голова Луи вновь ударилась о землю, и последнее, что он видел, — склонившегося над ним Гектора, который с серьезным видом поворачивал в нем наконечник. Бездушные глаза Гектора стали последними, что запечатлелось в его сознании. Однако, даже в предсмертном мареве, последнее, что он успел подумать: Гарри. . Гектор снял шлем с безвольно повисшей головы Луи, позволяя ей упасть набок. Мгновение — и дыхание троянского Царевича прервалось. — Это не Гарри Пелид. — Нет, — пробормотал он. — Это был его возлюбленный. . В греческом лагере воцарилась зловещая тишина, причина которой оставалась неведомой большинству. Солнце еще не склонилось к закату, но звуки битвы утихли, заставляя воинов поверить в победу, в то, что они остались живы. Но, увы, для многих это было не так. Когда тишину стана прорезал шепот надежды, воины, все еще стоявшие на поле боя, обменялись страдальческими взглядами. Что им теперь делать? Что сказать? Страх сковал их при одной мысли о возвращении в лагерь, они не знали, что их ждет впереди. Не знали, что будет, когда он узнает. Некоторые шептали, что миру, каким они его знали, мог прийти конец; другие говорили, что самим богам придется извиняться за все, что произошло на том поле битвы. И все это из-за одного-единственного человека: Гарри. Гарри, который ни о чем еще не знал. Гарри, чьи ноги вязли в алом песке, не подозревающий о том, что его ждет под пологом белого шатра. В то утро он проснулся в одиночестве. В груди зародилась змейка тревоги, обвивающая сердце ледяным кольцом. Но он знал, что беспокоиться было не о чем. Луи был жив и невредим и трудился в шатре врачевателей вместе с Зейном. Как и обещал. К нему-то он сейчас и шел. Дело в том, что у него был план. И он хотел рассказать его Луи. Он хотел, чтобы его возлюбленный знал, что так или иначе они покинут этот пляж. Сбегут, чтобы никто и никогда не смог их отыскать. Мысли об исчезновении поселились в его голове с того самого момента, как Агамемнон осмелился прикоснуться к Луи. Это была последняя капля, переполнившая чашу его терпения. Гарри не хотел, чтобы его возлюбленный так страдал, не мог больше обнимать мальчика с глазами цвета летнего неба, когда тот рыдал и умолял его что-нибудь сделать. И он начал планировать. Он заказал лодку и известил Хирона об их скором прибытии, молясь, чтобы гонец успел передать это послание. Он также подкупил слугу, чтобы тот тайно доставил им с Луи достаточно припасов, чтобы хватило на несколько недель. И вот все было готово. Они могли бы отплыть уже этой ночью. В груди расцвела надежда, кожу на руках начало покалывать, когда он приблизился к белому шатру. Он судорожно вдохнул, прежде чем распахнуть полог и проскользнуть внутрь. Нервы натянулись, словно струны лиры. Он знал, что Луи ни за что не откажется от его предложения, но все же его терзал страх. Страх, что голубоглазый мальчик не захочет оставлять раненых товарищей, не захочет оставлять Зейна и Найла. Гарри моргнул, чтобы глаза привыкли к полумраку палатки, и попытался найти взглядом гибкую фигуру Луи. Но не мог разглядеть его в свете пляшущих факелов. — Луи? — Негромко позвал он, чтобы не потревожить спящих воинов. Шаг за шагом, он двигался в полумгле, тщетно пытаясь разглядеть других врачевателей. Но все, что выцеплял его взгляд, это раны и окровавленные инструменты. И тут раздался голос. — Гарри, — поприветствовал его Зейн, выходя из соседней комнаты с мокрыми тряпками в руках. Царевич повернулся к нему, и его губы тронула легкая улыбка. — Тебе что-то нужно? Гарри откашлялся и покачал головой, глядя, как Зейн обошел лежащих, осмотрел их раны, подобрал с пола несколько окровавленных тряпок. — Я ищу Луи, — сказал он, словно это было очевидно. Зачем ему еще здесь быть? Услышав это, Зейн замер. Его лицо омрачилось тенью. — Я сегодня его еще не видел, — просто сказал он. Сегодня он Луи не видел. Гарри моргнул, брови его взметнулись вверх. — Что? — Выдохнул он, облизывая резко пересохшие губы, оглядываясь вокруг, будто Луи где-то от него прятался. Решил так глупо пошутить. — Да, вчера был последний раз, — ответил Зейн с неподдельной растерянностью в голосе. Его оливковая кожа казалась пепельной в свете факелов. Брови сошлись на переносице, рот приоткрылся, чтобы спросить, не пришел ли Зейн сегодня позже обычного, но прежде чем он успел произнести хоть слово, снаружи раздался шум, от которого плечи Гарри напряглись, а Зейн выронил тряпки. Что происходит? По неведомой причине сердце Гарри подпрыгнуло к горлу, и то смутное чувство беспокойства, с которым он проснулся, вновь ожило в его груди. Зейн обошел его, и Гарри вдруг вспомнил, зачем пришел. Он последовал за лекарем на улице, не зная, что и думать. Может, Луи ухаживал за раненными на другом конце стана и сейчас придет на помощь. Но Луи нигде не было видно. Внутри он весь словно заледенел. Под кожей пробежал мерзкий холодок, сердце забилось так медленно, что казалось, будто оно вот-вот остановится. Ему даже показалось, что он забыл, как дышать. В ушах стоял лишь оглушительный стук крови, заглушавший все остальные звуки. Он увидел, как несли тело — должно быть, пал кто-то важный, царь или царевич. Кто же? Гарри изо всех сил старался не отставать от Зейна, цепляясь за его тень, пытаясь понять, что произошло. Дальше он видел все обрывками. Сначала его взгляд выхватил мужчин, спускающихся к стану, затем — обезумевшие лица вокруг. Лиам, который, прихрамывая, шел рядом с другими царями. Там был и Менелай, и у него что-то было в руках. Свешивалась перепачканная кровью нога. Из-под сделанного наспех погребального покрова торчали спутанные локоны. Словно зачарованный, Гарри увидел шрам над ступней мертвого тела, шрам, о котором мог знать только он. Лишь он один мог точно определить его, потому что знал, куда смотреть. От этого зрелища ноги подкосились, и он остановился. Благословен будь этот лед внутри. Он держался еще считанные секунды. И затем — его оглушило. Когда его мозг наконец собрал воедино все обрывки, его ударило осознание, словно пощечина. Он оттолкнул воинов, расчищая себе путь, когда тело осторожно опустили на землю. Лица все еще не было видно, но боли, пронзавшей каждую клетку, было достаточно, чтобы знать. С дикими глазами и оскаленными зубами он увидел лицо Лиама. Он хватился за меч, чтобы перерезать царю горло, или, возможно, самому себе. И только наткнулся на пустоту. Кто-то схватил его за руки, пытаясь успокоить. Все начали говорить разом. Но он видел лишь обагряненный кровью покров. С ревом он оттолкнул того, кто пытался его удержать, сшибая с ног Менелая. Рухнул на тело, кровь хлынула в рот, ноги подкосились, и он понял, что больше не мог стоять. Само его существо словно отключилось, оставив лишь вой, отбросив разбитый шлем и сорвав доспехи с безжизненного тела, лежащего у него на руках. Осознание подступило к горлу, душило. Наружу пробился, вырвался крик. За ним — еще один, и еще. Гарри схватился за голову, принялся рвать на себе волосы. С его искусанных губ сорвался судорожный вздох. Темные пряди упали на окровавленный труп, мучительные рыдания вырывались наружу. Луи, причитал он, Луи. Луи. Снова, снова и снова, пока от имени не остался один лишь звук. Пока рыдания и боль не лишили его возможности произнести хоть слово, сформулировать связную мысль. Где-то там Лиам опустился на колени, его руки мелко подрагивали. Он уставился в пустоту, не в силах избавиться от чувства, что это все его вина. И тут Гарри увидел — запекшаяся кровь, пустые зрачки. Его охватило рдяное, бешеное исступление, и он чуть не убил его прямо на месте. Если бы он не притащил сюда Луи, этого бы никогда не случилось. Царевич хотел встать. Хотел сжать руками шею царя и сломать ее, наслаждаясь тем, как его тело рухнет на окровавленную землю. Но для этого ему пришлось бы выпустить Луи из рук. Его дорогого, сладкого Луи. А он не мог. Просто не мог. Он прижимал его к себе так крепко, что боялся, что его кости разлетятся на тысячу осколков, как и его сердце, бьющееся в агонии. Но даже если бы он захотел, он не смог бы ослабить хватку, боялся, что плоть любимого утечет сквозь пальцы, как песок. Луи, шептал он, вдыхая запах его кожи. Луи, Луи, Луи. Его губы нашли черты лица любимого, пачкая загорелую кожу слезами и соплями. Он чувствовал вкус их любви, как привкус крови во рту. Плечи содрогались от рыданий. Он был безутешен. К ним кто-то подбежал, наверное, Найл или Зейн, но они не осмелились подойти ближе. Никто не смел склониться над телом или встать между ним и Гарри. Кто-то плакал. Гарри не смотрел на них. Он даже не замечал их присутствия. Он знал, что должен подняться, расспросить воинов, но не мог заставить себя двинуться. Его пальцы запутались в мягких волосах Луи, прижимая его как можно ближе. Он был готов лишить себя жизни, чтобы отдать ее своему возлюбленному. Но он не смог. И это его убивало. — Кто это сделал? — Его голос был ужасен, это было что-то надломленное, надтреснутое. Чужой. Казалось, говорил кто-то другой. — Гектор, — ответил Лиам. Ярость свела челюсть Гарри. Гектор. Гектор, Гектор, Гектор. — Кто такой Гектор? — Брат Париса. — Тогда не надо. — Ну а зачем мне его убивать? Он мне ничего не сделал. Лицо Гарри исказилось от ярости. Он отпустил тело лишь на миг, чтобы вырвать копье из рук ближайшего воина. Он хотел встать, найти троянского Царевича. Но вырваться из рук, сдерживающих его, не было ни единого шанса. Он дрожал всем телом, требуя, чтобы его отпустили. Лиам схватил Гарри за плечи, заставляя посмотреть ему в глаза. — Завтра, — сказал он, пытаясь образумить Царевича. Челюсть дернулась, словно он хотел сказать что-то еще. — Он уже укрылся в городе. Завтра. Послушай меня, Пелид. Завтра ты убьешь его. Клянусь. Гарри ничего не оставалось, кроме как проглотить горечь и кивнуть. Кадык дергался, когда он пытался сглотнуть, пытался избавиться от комка. Он больше никогда не заговорит с Лиамом. Ни единого слова. Но он послушается его. Завтра. Завтра он убьет Гектора. И тогда он встретит свою судьбу с распростертыми объятиями. Но сейчас он выпустил копье, его руки снова нащупали тело Луи, пытаясь укрыть его от чужих глаз. Отныне лишь он мог его видеть. — Уйдите. — Это было едва громче вздоха. Вокруг все замерли, словно превратившись в статуи. Когда ничего не изменилось, он закричал: — Убирайтесь! — И оскалился, как зверь, не видя чужого горя. Они никогда его не поймут. Никогда не почувствуют всю мощь его боли. Наконец, после его вспышки гнева, кто-то произнес: — Мы не будем мешать тебе его оплакивать, Царевич Гарри. — Голоса — десятки, сотни, тысячи — вторили ему. Каждый считал нужным сказать ему что-то. — Он храбро сражался, — раздался чей-то голос. — Он двигался и говорил точно так же, как ты. Он вел нас, как храбрейший из ахейцев, — согласился другой. Каждое слово обжигало Гарри, заставляя кровь кипеть. Его руки дрожали от усилия сдержаться, чтобы не убить первого, что приблизиться к ним с Луи. Он судорожно вдохнул, ноздри раздулись, когда его взгляд настиг последнего, осмелившегося заговорить. — Жаль, что он не дал вам всем погибнуть, — пробормотал он. Слова сорвались с губ, словно копья, выпущенные в битве, целясь прямо в сердца людей. После этого никто не осмелился ничего сказать. Стан вновь окутала тишина. Гарри остался один на один с обмякшим, холодеющим телом Луи. Тишина звенела в его ушах. Его сердце болело, а душа — и того сильнее. Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем он осмелился взглянуть в прекрасное лицо своего возлюбленного. Он обхватил его голову руками, глядя на него сквозь пелену слез. Луи будто просто спал. Гарри сглотнул, зажмурился и покачал головой. Он прислушался к тишине, что звенела в груди мальчика, чувствовал, как тепло покидало его кожу, борясь с безумной надеждой. Все казалось нереальным. Как земля могла продолжать вращаться без Луи? Почему ни у кого другого мир не рухнул, как у Гарри? Почему жизнь продолжалась для всех, кроме него? Почему, почему, почему? Глядя на ресницы Луи, касающиеся его бесцветных щек, Гарри вспомнил прошлое. Как двенадцатилетний Луи умолял его научить сражаться. Он отказывался — боялся причинить ему боль, глупо полагая, что он всегда будет рядом, чтобы его защитить. Как же он ошибался. — Зачем, — прошептал он, и слезы потекли по щекам Луи, когда Гарри прижал его к себе. — Зачем ты туда пошел, Лулуди? — Выдохнул он, и горечь изменила его слова. — Ты же обещал, что позволишь мне тебя защищать, — всхлипнул он, поглаживая щеки мальчика и целуя его фиолетовые губы. — Любовь моя, мое все, душа моя, — плакал он. Луи, Луи, Луи. В те дни умерло не только лето. Когда Персефона отправилась обратно в подземное царство, вместе с ней ушел и тот, чье существование завершило существование Гарри, оставив после себя лишь сломленного человека и блуждающую душу.

— —

Луна и Плеяды скрылись, Давно наступила полночь, Проходит, проходит время, — А я все одна в постели.

— Сапфо

Казалось, время текло незаметно для всех, кроме Гарри. Он вернулся в их шатер, но душой остался там, на том пляже, где его ноги утопали в багровом песке, а руки судорожно цеплялись за ускользающее тепло того, кто еще вчера был полон жизни. Секунды, минуты, часы — все смешалось в тягучую, бесформенную массу. Его взгляд был прикован к единственному, что имело для него значение с тех пор, как ему исполнилось тринадцать. Словно во сне, он нашел в себе силы донести тело возлюбленного до их безопасного убежища, но не помнил, как это сделал. За последние несколько часов часов он снял с Луи испорченный хитон, омыл его израненную кожу, облачил его в любимые одежды, и украсил его прекрасными драгоценностями и цветами. При видите такого красивого и безмятежного Луи на глаза вновь навернулись слезы. Или, может, они и не прекращались вовсе. Гарри мог лишь рыдать, прижавшись к его лицу, телу. Он не ел, не спал, не произносил ничего, кроме его имени. Луи, Луи, Луи. Слезы текли по щекам, но некому было их теперь вытереть. Нежные руки Луи не тянулись к нему, а губы не ловили соленые капли, как прежде. Потому что он больше не мог. Он лишь лежал бездыханный, пока время медленно меняло его облик. Жизнь покидала его так же, как покидала сейчас и Гарри. Завтра, думал он. Завтра. Он лежал, уткнувшись носом в изгиб шеи Луи, и нежно его обнимал, когда пришла его мать. Гарри услышал ее раньше, чем увидел, и заставил себя открыть глаза, только когда до его ушей донесся звук, похожий на плеск волн, разбивающихся о берег. Челюсть дернулась, он хотел встать, чтобы помешать ей сделать хоть шаг в их шатер, но снова и снова не находил в себе силы отпустить своего мальчика. Поэтому он остался лежал, лишь кадык дрогнул, когда он безразлично взглянул на свою мать, зная, что причинит ей этим боль. Он надеялся, что причинит ей хотя бы десятую часть той боли, которую испытывал он, потому что во всем этом была виновата только она. Именно она сказала Лиаму, где их найти. Она сделала все, чтобы они не смогли сбежать. И, следовательно, именно она позволила Луи умереть. Гарри сглотнул. Его губы задрожали при мысли об этом слове. Умер. Луи был мертв. Его душа покинула его плоть. Он держал то, что когда-то было его возлюбленным, но больше им не был. Фетида вошла в шатер, словно тень, ее сын не проронил ни слова. Его взгляд приковал ее к месту, полный такой ярости, что она ощутила его кожей. Сцена, развернувшаяся перед ней, вызывала лишь отвращение. Если мысль о Луи вызывала у нее отвращение и ярость, когда он был жив, то вид его трупа на руках у сына был еще невыносимей. Она, не теряя времени, позволила словам вырваться наружу, словно яду из пасти земли. — Он мертв, — произнесла она своим ровным, безжизненным голосом, не обращая внимания на горе, сжимавшее сердце Гарри. Гарри судорожно вздохнул, желваки заиграли на щеках. Он посмотрел на мать, желая, чтобы она была простой смертной, чтобы один его взгляд мог ее сразить. Но он знал, этого никогда не случится. — Гектор умрет, — прохрипел он. — Завтра. И снова зазвучал ее голос, холодный и отстраненный. — У тебя нет доспехов. С губ Гарри сорвался горький смешок. Он покачал головой. — Они мне и не нужны, — Я все равно скоро умру, подумал он. Он оскалил зубы, ему было тяжело говорить. Он видел, как слова застали ее врасплох. Глаза Фетиды потемнели, когда она поняла, что сын не намерен с ней соглашаться. Но она предприняла последнюю попытку, бледная и невозмутимая, взять Гарри за руки, которыми тот сжимал тело Луи. — Он сам навлек на себя гибель, — сказала она, но сын оттолкнул ее. Вены на его шее вздулись, когда он закричал: — Не трогай нас! Она отшатнулась, глядя, как он сжимал Луи в объятиях. Это зрелище заставило ее холодную кровь вскипеть. Она обнажила клыки, глядя в ледяные глаза Гарри. Но больше не сказала ни слова. Спустя мгновение, показавшееся ей вечностью, она просто ушла, оставив Гарри рыдать и прижиматься к телу Луи до конца ночи, до первых робких лучей солнца, которые едва проглядывали из-за горизонта, чтобы отправиться убивать Гектора. Он прижимал холодные руки Луи к своим губам, целуя его ладони и хрупкие запястья, и что-то шептал ему, словно тот был жив. Если бы кто-то увидел эту сцену, он бы подумал, что Царевич Фтии сошел с ума. Гарри и сам так думал. Он понял, что рассудок покинул его в тот миг, где его взгляд упал на шрам под окровавленный ступней Луи. Когда наконец забрезжил рассвет, его мать вернулась со щитом, мечом и только что выкованным, еще теплым бронзовым нагрудником. Она глядела, как Гарри, не обращая внимания на доспехи, взял в руки оружие, даже не пытаясь с ним заговорить. Он уже видел смерть Гектора. Может, это будет один удар в сердце, а может, он будет обезглавлен. Этого Гарри еще не знал. Он знал лишь одно — троянский Царевич должен страдать, а все, кого он любил, должны смотреть, как он умирает в мучительной боли. . Он не стал ждать мирмидонян, — в этом не было необходимости. В последний раз нежно коснувшись щеки Луи и шепнув обещание скорого возвращения, он медленно двинулся к выходу из шатра. Оглянулся на застывшее лицо возлюбленного: ресницы резко отбрасывали тень на щеки, руки спокойно лежали на животе, совершенно неподвижно, потому что грудь не вздымалась в такт дыханию, как прежде. Гарри сглотнул, челюсть дернулась, ноздри раздулись. Ярость, вырвавшись из глубин души, опалила его нутро. Сжав свой меч так, что, казалось, рукоять сломается, он оскалился. Сгорая от желания отомстить, он выбежал из шатра и рявкнул слуге, чтобы тот никого не впускал. А потом помчался по берегу, мимо вылезающих из шатров ахейцев, которые вышли его поддержать. Ноги несли его сами, он не останавливался ни на миг. Пока Гектор не рухнет замертво у его ног. Все эллины похватали доспехи и побежали за Царевичем Фтии — они ни за что не пропустят момент смерти Гектора. Но Гарри не видел никого вокруг. В мыслях был лишь один человек. — Гектор! — Крикнул он, размахивая мечом, выбегая из стен ахейского стана, почти летя над равниной, раскинувшейся перед Троей. Не получив ответа, он закричал снова, чувствуя, как горит горло. — Гектор! — Лучники на стенах Трои обернулись на его голос, встревоженные его голосом. Но он их не боялся. Знал, что никто не воспрепятствует судьбе: Гектор должен пасть от его руки. И этот день настал. Но троянский Царевич ускользал от него. Никто не назовет его бег трусостью. Если Гарри его настигнет, ему не жить. Ему следовало подумать об этом прежде, чем он осмелился коснуться Луи хотя бы пальцем. Челюсть Гарри дернулась, из его груди вырвался еще один крик, когда он воткнул меч в грязь, дикими глазами глядя на людей, которые теперь смотрели на него со стен Трои. — Покажись! — Рявкнул он, грудь его быстро поднималась и опускалась. Ахейцы за его спиной угрожающе застучали оружием по щитам. Царевич Фтии оскалился, увидев Елену, подошедшую к царю Приаму. А через миг к ним присоеденился и Парис. Тот, из-за кого все началось, похитивший жену Менелая и обрекший всех греков встретить свою судьбу на этой варварской земле. Но Гарри пришел сюда не за ним. — Парис! — Крикнул он. Ноздри раздувались, дыхание с хрипом выходило из груди. — Скажи брату, чтобы вышел ко мне. Пусть не прячется за стенами, как ты, трус, решил скрываться с первого дня войны. Живете в роскоши, пока люди умирают из-за твоей прихоти, — рявкнул он, не обращая внимания на слова, слетевшие с его губ, зная, что Парис не обидится. Все это было правдой: он ни дня не сражался бок о бок со своими людьми, решив просто проводить свои дни со своей новой женой. Он повернулся к Приаму, который пытался изображать безразличие. Но Гарри знал, они оба знали. Он был напуган. Глубокий и первобытный страх потерять город и сына. Он не оставит ему и то, и другое. — Мне не нужна Троя, — прошипел он, качая головой. Меч в его руке блеснул на солнце, когда он наставил его на царственную чету. — Гектор… он убил моего любимого, — он стиснул зубы, стараясь не дрогнуть при мысли о том, что произошло на том самом месте, где он сейчас стоял, — И он заплатит за это. Он видел, как они зашептались, но ответа не последовало. Гарри задыхался, ярость его ослепила, и он вновь воззвал к Гектору. И снова, и снова, и снова. Он будет звать его до тех пор, пока трус не явится и не примет свою судьбу. Через некоторое время, когда он уже обдумывал другой способ добраться до Гектора, из бронзовых ворот вышел троянский Царевич. Такой же, как и всегда: тщательно подстриженная борода, кожа блестит на солнце, темные доспели отполированы до блеска и, казалось, на них нет ни одной царапины. Идеальный воин. Двое воинов глядели друг на друга. Один — закованный в броню, со щитом, другой — с одним только мечом и разбитым сердцем. Не лице одного — тревога, на лице другого — ярость и скорбь. Гарри занес меч, готовый обрушить удар. Он хотел вырвать сердце Гектора у него из груди. При взгляде на троянского Царевича его затошнило — он не мог перестать думать о том, что именно его лицо последним видел Луи. Гарри резко вдохнул, его ноздри раздулись, а взгляд стал жестче, когда он подошел ближе. В широко распахнутых глазах Гектора плескался испуг, но он не дрогнул, держал голову высоко. Бежать больше не было смысла. Он сглотнул, его кадык дернулся, и он смотрел прямо на Гарри, словно уже зная свою судьбу. — Об одном прошу, — сказал он. — Когда убьешь меня, отдай тело моей семье. Гарри смотрел на него, не чувствуя ничего, кроме пустоты. Он уже знал, что не исполнит эту просьбу. Никакой пощады. Губы Гарри дрогнули. Он стоял так близко, что слышал прерывистое дыхание Гектора. — Нет, — пробормотал он, находясь всего в нескольких дюймах от лица Гектора. И это было так просто, нет и все. Не стоило тратить лова. Он больше не мог смотреть в эти глаза. Гарри услышал, как Гектор судорожно вздохнул, и отступил на шаг, ровно настолько, чтобы увидеть его лицо в момент смерти. И лезвие его меча темным вихрем, яркой вечерней звездой устремился в ложбинку у горла Гектора. . Гарри вернулся в шатер, где лежало тело Луи. Ничего не изменилось — он не сдвинулся ни на дюйм. Слезы иссякли, оставив лишь пепел сожаления. Его лицо исказилось от отчаяния, его окатила волна тошноты, когда он рухнул на колени посреди их скромного жилища. Плечи содрогались в беззвучных рыданиях, руки дрожали, выпуская кожаный шнур, продернутый через лодыжки Гектора. Позади него лежало безжизненное тело троянского Царевича. Аккуратно подстриженная борода слиплась от грязи, лицо почернело от кровавой пыли, а некогда нетронутые доспехи развалились на куски — он привязал тело к колеснице и пустил лошадей вскачь, пока солнце не склонилось к закату. Он поклялся не давать пощады и собирался сдержать свое слово. Гарри сглотнул, его горящие глаза сосредоточились на своих трясущихся руках, и только сейчас он заметил, что все было красным. Он красный, красный, буро-красный — до самых локтей, до самых колен, до самой шеи, словно он плавал в темных, просторных палатах сердца, и только что вынырнул оттуда, и кровь бежала по нему ручьями. Он истекал кровью Гектора, но не чувствовал ничего, кроме пустоты. Месть была такой же горькой на вкус, как и потеря. Она не принесла долгожданного удовлетворения, и он сомневался, что когда-нибудь сможет его найти. Особенно когда тот, кто действительно стоял за всем этим, все еще ходил по этой Земле. Он отчаянно пытался отвести эти мысли, обвиняя всех, кто только приходил на ум: отца Луи за то, что заставил его принести клятву; Париса за похищение Елены; свою мать за то, что помешала отправиться на Пелион; Лиама за то, что привез их сюда; Гектора, за то, что он его убил. Но в глубине души он знал, что винить было некого, кроме самого себя. Гарри застонал, прижимая руку к груди, к ноющему сердцу. Если бы он только согласился продолжить сражаться, как умолял его Луи, ничего бы этого не случилось. Он бы бился до тех пор, пока не настало бы время бежать, и они ушли бы, как он и планировал. Но теперь Луи лежал на их ложе, которую они делили последние пять лет. И это была его вина. — Луи, — взвыл он, подползая к их кровати, пачкая кровью ковры, оставляя после себя багровые следы. — Луи, Лулуди, любовь моя. — Его горло разрывали всхлипы. Он опустился на колени рядом с кроватью, и его пальцы коснулись его щеки. Когда была холодной, как речной камень. — Душа моя, я… — Еще один всхлип. — Прости, прости, умоляю… прости меня, — он кричал, словно был один в пустом мире, где не осталось ничего, кроме его отчаяния. Но ему было все равно. Пусть слышат, подумал он. Пусть слышат как велика моя скорбь. — Если ты меня слышишь, — прерывисто выдохнул он, голос хрипел от не выплаканных слез, пальцы судорожно цеплялись за волосы его мальчика. — Хочу, чтобы ты знал, ч-что… — у него перехватило дыхание, — что мы скоро увидимся, — прошептал он, кивая, пытаясь проглотить ком, сдавивший его горло, и поцеловал побелевшие костяшки пальцев Луи, держа его маленькие ладошки в своих руках. — Я проведу остаток вечности, заглаживая перед тобой свою вину. Клянусь. После недолгого молчания Гарри шмыгнул носом, нежно убрал челку и прижался губами ко лбу своего мальчика. И тут он почувствовал чье-то присутствие. — Чего тебе надо? — Пробормотал он, не отрываясь от Луи, вдыхая его угасающий запах. Мать за его спиной шевельнулась, подошла ближе. Гарри стиснул зубы в ожидании ответа. — Сын мой, — ласково произнесла она, словно ничего не произошло. От этих слов Царевич напрягся. — Ты не будешь есть? — Удивилась она. Он ощущал ее присутствие совсем рядом с собой. — Ты же знаешь, что нет, — пробормотал он, чувствуя, как руки покалывало от желания ее оттолкнуть. Мать потянулась к его лицу, словно хотела вытереть кровь. Но Гарри вздрогнул и повернулся к ней, глаза пылали яростным огнем. — Не трогай меня, — выплюнул он, найдя в себе силы встать, но только для того, чтобы заслонить Луи от взгляда матери. — Уйди. — В его взгляде не было ничего, кроме стали. Он увидел, как побледнело ее лицо, как раздулись ее ноздри. Но от кровати она отошла. — Пришло время вернуть тело Гектора его семье, чтобы они предали его земле. Ты убил его, отомстил. Все, достаточно, — резко сказала она. — Этого никогда не будет достаточно, — сказал Гарри в ответ, покачав головой и сглотнув. С губ Фетиды сорвался звук, похожий на невеселый смешок, ее глаза недобро сверкнули. — Прекрати это. Аполлон разгневан. Он хочет тебя покарать. — И пусть, — раздался голос Гарри, такой же резкий, как и у нее. — Пусть ненавидит меня, пусть все меня ненавидят. Мне все равно! — Он повысил голос, обнажив зубы в зверином оскале, и шагнул к ней, глаза метали молнии. — Гарри, — зашипела она, отчитывая его, словно мальчишку. — Выслушай меня. Ты слишком далеко зашел. Я не сумею защитить тебя от него. — Не надо меня защищать, — огрызнулся он, в который раз пытаясь втолковать ей, что она ничего не могла для него сделать. Ничего, что могло бы заставить его ненавидеть ее чуточку меньше. Он покачал головой. — Об одном прошу — уйди. Фетида снова заговорила, пытаясь сломить его волю. — Не будь глупцом. Только моя сила и… И тут Гарри сорвался с места и, наконец, оттолкнул ее, как мечтал сделать множество раз. Теперь он был ослеплен яростью. — Какая теперь разница? — рыча, оборвал он ее. — Он умер. Твоя сила может его оживить? — Горе исказило его слова, сорвавшиеся губ, заставило голос сорваться, а глаза наполнились жгучими слезами. — Нет, — прошептала она, сглотнув, глядя на своего сына так, словно не узнавала. — Это никому не под силу, — добавила она. Он смертный, а смертные умирают. — Я тоже смертный! — Заорал Гарри, ударив себя в грудь. — Смертный! И ты отняла у меня единственное, что имело хоть какой-то смысл в этом забытом богами уголке земли! — Его грудь тяжело вздымалась и опускалась. Он подтолкнул ее к выходу из шатра, не желая больше вести этот разговор. — Ты, — выплюнул он. — Ведешь себя как дитя, — процедила она, качая головой с отвращением, отразившимся на ее лице. — Это не мой сын. — После недолгого молчания она сглотнула, ткнув его в грудь ледяным пальцем. — Ты хоть знаешь, сколько я вынесла, чтобы ты прославился? А теперь ты хочешь пожертвовать всем ради этого? — Она, морщась от отвращения, указала на гниющее тело Луи. — С меня хватит. Больше я ничем не могу тебе помочь. Гарри открыл рот, чтобы снова наорать на нее, в груди клокотали слова презрения, но она снова заговорила. Казалось, что ее черные глаза вот-вот потухнут, как умирающие звезды. — Я рада, что он мертв, — сказала она. И это было последнее, что она когда-либо ему сказала. . Гарри не помнил, как выгнал ее, но она ушла. Он прогнал ее из шатра и, одновременно, из его жизни. Больше он никогда ее не увидит, ни скажет ни слова, не попросит о помощи. Впервые после смерти Луи он забылся тревожным, неглубоким сном. Засыпая, он все еще чувствовал, как подрагивало его тело, как дергались конечности, пока он лежал с спящим телом своего мальчика. Это был сон, он знал это. И все же отчаянно цеплялся за него, не желая возвращаться в явь. Там был Луи, прямо перед ним. Его волосы, словно солнечный шелк, перепутались и блестели. Он смеялся, его гибкое тело пряталось среди цветов и золотых колосьев, и смотрел на него. Глаза — два осколка неба, сверкали на солнце и превращались в озера чистейшей воды, очень похожие на те, в которых они так много раз купались в прошлом. Его розовые губи приоткрылись, шевельнулись. Он говорил что-то, но Гарри не слышал его. Царевич нахмурился, пытаясь заставить свои ноги двигаться, чтобы дотянуться до своего мальчика. Но конечности были словно каменные глыбы, которые придавили его к земле. Он тяжело дышал, не сводя глаз с Луи, когда небо раскололось от грома. В ушах Гарри раздался оглушительный грохот. Теперь Луи был далеко, как никогда, хоть и не сдвинулся с места. Все так же сидел среди цветов, не сравнимых с его красотой, отбрасывая вокруг себя золотистый свет. Но к нему начала подкрадываться тьма, забирая его в свои объятия. Гарри открыл рот, пытаясь выкрикнуть его имя, но из горла не вырвалось ни звука. Он задыхался от слов, которые хотел произнести, колени подкосились, когда темные тучи нависли над его ни о чем не подозревающим мальчиком. И вот, когда он наконец вырвался из сковывавшего его проклятия, Луи у него отняли. Гарри закричал и проснулся. — Луи! Я здесь! — Вопил он, сердце бешено колотилось в груди, он резко сел и потянулся к телу рядом с собой. С трудом дыша, он обхватил лицо Луи ладонями и тряхнул его за плечи, словно пытаясь разбудить. Сон оставил его в бреду, подарив мимолетное утешение. Он все еще не мог вспомнить, как все было на самом деле. Когда Луи не ответил и не пошевелился, он снова заплакал.

— —

Спустя два дня после гибели Луи Гарри позволил Зейна и Найлу его навестить. После кошмара ему удавалось заснуть, но лишь на краткий миг, и его снова и снова терзал страх потерять своего мальчика, даже во сне. Когда он, наконец, проснулся, он был весь в поту, а сердце бешено колотилось в груди — болезненное напоминание о том, что он все еще жив. Легкие сжимало, дышать было трудно, глаза горели от усталости и горя. Когда слабые лучи утреннего солнца стали удлинять тени, Гарри на несколько мгновений замер, уставившись в полог палатки. Почему-то было очень тихо. Он не слышал звука, не испытывал никаких эмоций. Единственное, что он мог чувствовать, это Луи рядом. Он не мог не чувствовать его, тяжесть его тела на матрасе. Гарри сглотнул, дыхание сбилось, но он не шевельнулся. Он не смел на него взглянуть, пока. Потому что точно знал, что увидит, когда повернулся к своему мальчику. Поэтому он просто смотрел на бордовую ткань, позволяя себе и дальше притворяться. Еще чуть-чуть, думал он. Так его и нашли Зейн с Найлом несколько несколько часов спустя, когда робко спросили, можно ли им войти. Не получив ответа, они заглянули в шатер, и тут же закрыли руками носы, их глаза наполнились слезами не только от вида их дорогого друга, но и от запаха, который начал от него исходить. Его тело разлагалось, а Гарри этого не замечал. — Гарри, — выдохнул кто-то, делая пару осторожных шагов к центру шатра. Царевич не повернул головы, чтобы посмотреть, кто это сказал. Его взгляд был прикован к потолку, дыхание было поверхностным. — Гарри, дорогой мой друг, — Лицо Зейна медленно возникло перед взором Гарри, и Царевич понял, что лекарь был расстроен. Он с опаской смотрел на него сверху вниз, в его глазах читалась нежность. Тогда-то Царевич и понял, что все это время плакал. Знакомое лицо вывело его из оцепенения, и он ощутил на щеках влагу, и лишь одни боги знали, как долго она там была. Его губы задрожали, и с них сорвался тихий, жалобный скулеж, когда он перевел взгляд с потолка с Зейна. Он краем глаза, как Найл опустился на колени перед ложем, положив одну руку на простыни рядом с безвольно повисшей рукой Луи. Он плакал, хотя и беззвучно. — Гарри, — вновь прозвучал этот голос, и ему на плечо легла легкая рука. — Пора, — прошептал Зейн, медленно отводя взгляд и останавливаясь на фигуре Луи рядом с Царевичем. Услышав это, Гарри сглотнул. Его всего била крупная дрожь, и он покачал головой. Он понимал, что пытался сказать ему Зейн: пришло время отпустить Луи. Когда он посмотрел на Зейна, с губ Гарри снова сорвался судорожный всхлип, он потянулся к руке лекаря, чтобы прижать его к себе. Он не хотел этого делать, не хотел расставаться с земной оболочкой. С кем же тогда он будет спать рядом? Чьи руки ему брать в свои? Чей лоб он будет целовать? Зейн ласково улыбнулся ему, но в уголках губ залегла тень скорби. Он тоже не хотел, чтобы Луи уходил. И Найл не хотел. Но это было необходимо сделать. И все же Гарри снова покачал головой, когда черты лица Зейна, сквозь пелену слез, превратились в хаотичное смешение красок и форм. Врачеватель тихонько вздохнул, все еще держа Царевича за плечо. — Завтра утром? — Прошептал он. Он давал Гарри еще одну ночь. Еще одну ночь, чтобы попрощаться. Сглотнув печаль, которая жгла ему горло, Гарри каким-то образом нашел в себе силы кивнуть. Завтра утром. . В темный час ночи, когда Гарри все также обнимал тело Луи и шептал ему все, что приходило ему на ум, в их шатер пришел старик. Гарри снова не мог найти в себе силы отпустить Луи. Знал — через несколько часов их разлучат. Гарри напрягся, выискивая взглядом нарушителя их спокойствия, и слабый свет факела выхватил из тьмы знакомую фигуру. Царь Приам. Немытый, одежды изодраны, волосы выпачканы пеплом и сажей. Царевич знал, зачем он пришел. Он не причинит вреда ни ему, ни Луи. — Я пришел за сыном, — сказал он, заметив, что Гарри проснулся и теперь пристально на него смотрел. Царь Приам пришел забрать тело Гектора, чтобы достойно его похоронить. Гарри сглотнул, глядя, как царь Трои пересек шатер и преклонил колени перед их ложем. Он склонил седовласую голову. — Выслушаешь ли ты отцовскую молитву, о могучий Царевич Фтии, лучший их ахейцев? — Спросил он, задыхаясь. Гарри не мог заставить себя на него посмотреть. Он отвел взгляд, чувствуя. как горло жгло от непролитых слез. Он понимал горе Приама. И все же не мог отделаться от мысли, что Гектор не заслуживал погребения. То, что его душа будет вечно скитаться по земле — справедливое наказание за содеянное. Но эта мысль не принесла Гарри утешения. Он снова не почувствовал абсолютно ничего. — Я выслушаю тебя, — неожиданно для себя произнес он, по-прежнему избегая взгляда царя. — Да благословят боги твою доброту, — выдохнул Приам, сложно ожидая отказа. — Этой ночью я оказался так далеко от дома, потому что лелею надежду, — Гарри невольно вздрогнул, руки задрожали, сжимая ткань хитона, как это делал Луи. Казалось, это успокаивало его мальчика. Может, это поможет и ему? — Встань с колен, — едва слышно произнес Гарри. Он ненадолго отстранился от тела Луи, чтобы протянуть руку и помочь старому царю подняться на ноги. Приам, казалось, был ему благодарен, но печаль так и не покинула его лица. — Благодарю тебя, — сказал он, тяжело дыша от усталости. После недолгого молчания, нарушаемого лишь их дыханием, он заговорил снова. — Я слышал, что ты благородный муж. Мы — враги, однако… жестокостью ты не славен. Умоляю тебя, верни мне тело сына для погребения, чтобы душа его не блуждала среди теней. — Говоря это, он старался не смотреть на фигуру, лежащую ничком в углу, где Гарри оставил его прошлой ночью. Гарри молча смотрел на ковер в центре комнаты. Но тут до его ушей снова донесся голос Приама. Его взгляд упал на тело Луи, лежащее на кровати. Он поколебался, но затем спросил: — Это… это твой… друг? В этот миг Гарри вскинул голову, губы его дрожали, когда он выпрямился. — Φίλτατος, — резко ответил он, почти подавившись этим словом. Любимейший. Он даже не заметил, как по щеке скатилась одинокая слеза, встречаясь с другими, давно высохшими на его коже. Приам медленно кивнул, тяжело дыша. — Я сочувствую твоей утрате, — сказал он. — И… Мне жаль, что это мой сын отнял его у тебя. Время в шатре замерло, словно остановилось. Затем Гарри медленно кивнул, всего один раз. Приам был не виноват в том, что сделал Гектор. — Я велю слугам омыть и одеть тело твоего сына, — наконец сказал он, зная, что так будет правильно, хоть ему и не хотелось этого делать. Когда он ушел, унося с собой тело Гектора, Гарри завалился на постель рядом с Луи, уткнулся лицом ему в живот. Хитон намок от града его слез. . На следующий день, как и обещал Зейну, он отнес своего мальчика на погребальный костер. Зейн, Найл и мирмидоняне смотрели, как он положил его на сложенные дрова. Губы Гарри дрожали, когда он гладил волосы своего возлюбленного, ласково глядя на него сверху вниз. Вот и все. — До скорой встречи, Лулуди, — прошептал он, наклоняясь, чтобы в последний раз коснуться холодных губ. Затем, благодаря заботливому присутствию друзей, он нашел в себе силы отойти, и тихие слезы потекли по его лицу, когда он ударил кресалом. Языки пламени окружили его тело, словно теплые объятия, даруя Луи покой, которого он заслуживал. Гарри рыдал, наблюдая, как огонь пожирал единственное, что он когда-либо любил. Позже он сам собрал прах, хотя это была обязанность женщин. Ссыпал его в золотой фиал — самый красивый, какой нашелся в стане, — и обернулся к глядящим на него ахейцам. — Когда я умру, смешайте наш прах и похороните нас вместе, — сказал он наконец, вкладывая в эти слова всю силу своей души, надеясь, что они исполнят его волю. Затем, не сказав больше ни слова, он удалился в свой шатер, готовиться к последней битве.

— —

И вот настал тот самый день. Гарри смотрел, как равнина перед ним заполнялась воинами, прибывающими из Трои и со всей Анатолии. Варварская земля была богата союзниками и теми, кто объединял усилия в борьбе с захватчиками — они пришли заменить троянских героев, павших на поле брани, пришли отомстить за Гектора. Сегодня Гарри встретит смерть как давнего друга. В его руках было лишь копье, нагрудник небрежно застегнут, а остальные доспехи так и остались лежать в шатре. Его окружили мирмидоняне, бросившись на варваров с остальным войском ахейцев. Гарри стоял неподвижно, вглядываясь в величественные стены Трои, пока вокруг бушевала битва. Отчего-то он не слышал ни звука: рты воинов раскрывались в криках, что не доходили до его слуха, удары оружия о щиты были не громче дуновения ветра. Казалось, он уже умер, наблюдая за этой яростной схваткой, словно не был ее частью. Гарри вздохнул, чувствуя, как кровь стучала у него в ушах, а сердце билось где-то в затылке. Впервые с тех пор, как Луи вырвали из его объятий, он почувствовал умиротворение. И знание того, что он скоро снова встретит своего возлюбленного, давало утешение его скорбящей душе. Когда ноги вновь понесли его вперед, ближе к укрепленному городу, все вокруг словно расступались, давая ему пройти. Ни одно копье не вонзится в его кожу, ни одна стрела не пронзит его плоть, ни один человек не посмеет поднять на него руку — как бы сильно он этого ни хотел. Он больше не держал копья, нагрудник давно исчез. Он был открыт для любого вреда, который кто-либо мог ему принести, и все же никто не решался. Казалось, никто не желал исполнить его просьбу. Он с надеждой всматривался в лица проходящих воинов, но каждый раз расстраивался, когда они отворачивались от него. Он был совершенно безоружен, и все же они не смели даже попытаться его убить. Гарри тяжело задышал, колени подогнулись, и он снова остановился, понимая, что никто не сможет исполнить его волю. Он сглотнул, лицо оставалось бесстрастным, когда он наблюдал, как ахейцы убивали любого, кто осмеливался встать у них на пути. Он задумался, не убьет ли кто-нибудь его хотя бы случайно. Может, Лиам, или Менелай, или Агамемнон. Но Царевичу не нравился ни один из этих вариантов. Он размеренно дышал, когда, наконец, услышал звук, отличный от шума крови в ушах. Он услышал слабое жужжание. Стрела. Гарри слегка обернулся, словно желая увидеть, как она летела. Прежде чем закрыть глаза, его взгляд остановился на далекой фигуре Париса на вершине стены: это он выпустил стрелу. Возможно, он хотел доказать ему, что не трус, как совсем недавно обвинил его Гарри. С губ Гарри сорвался слабый смешок, он закрыл глаза как раз в тот момент, когда наконечник стрелы протолкнулся сквозь кожу, раздвинул плотные мышцы, червем проползая меж скругленных ребер. Между лопаток заструилась кровь, темная и скользкая, как масло. И, ударяясь о землю, Гарри улыбнулся, зная, что когда их с Луи прах похоронят вместе, они воссоединятся в подземном мире. Однако, когда он прибыл в Элизиум, Луи его там не ждал.