Vincere aut mori

Второй эпилог Их первая общая квартира была крошечной. Семнадцать квадратных метров вместе с балконом, который балконом можно было назвать только из вежливости — два шага в длину, один в ширину, и если выйти вдвоём, приходилось стоять вплотную. Впрочем, их это устраивало. Квартира находилась на третьем этаже старого дома без лифта, и каждое утро Карин проклинала эту лестницу. Ступеньки были узкими, перила шатались, а на площадке между вторым и третьим этажами вечно пахло чьим-то жареным луком — соседка снизу, пожилая женщина с вечно поджатыми губами, готовила с утра до вечера и, кажется, не признавала вытяжку. Карин ворчала каждый раз, когда поднималась с сумками. Тамаки молча забирал у неё самую тяжёлую сумку и шёл первым. Он давно понял: спорить с ней, когда она устала, себе дороже. Они въехали сюда через три месяца после того, как Карин выписали из больницы. Нет — не так. Они въехали сюда через три месяца после того, как она сама себя выписала, сбежав из-под надзора врачей, потому что «я не могу больше лежать, у меня мышцы атрофируются». Никакие уговоры Мика, Айзавы и даже Рюкоу, которая лично приехала в больницу и рявкнула так, что задрожали стёкла, не помогли. Карин собрала вещи, подписала бумаги и вышла. Тамаки ждал её у входа с букетом ромашек — она тогда посмотрела на него, на букет, потом снова на него и сказала: «Ты серьёзно? Ромашки?» Он покраснел и чуть не выбросил букет в урну. Она не дала. Забрала. Эти засушенные ромашки до сих пор лежали где-то в коробке с её старыми вещами. Решение жить вместе пришло не сразу. Сначала они просто проводили друг у друга всё свободное время. Потом Тамаки остался на ночь — случайно, потому что они засиделись за бумагами, а на улице лил такой дождь, что даже Цербер не захотел выходить. Потом ещё на одну ночь. Потом Карин обнаружила, что его зубная щётка стоит в её стакане, а она даже не помнит, когда он её туда поставил. Она ничего не сказала. Просто потеснила свою щётку, чтобы обе поместились. А потом Хизаши, заглянувший в гости без предупреждения, обвёл взглядом их съёмную квартиру — её крошечную кухню, её продавленный диван, который они накрыли старым пледом, чтобы скрыть потёртости, — и сказал: «Дети, вы живёте в коробке из-под обуви». Карин пожала плечами. Тамаки, который в этот момент пытался приготовить чай и уже рассыпал заварку по всей столешнице, пробормотал что-то невразумительное. — Вам нужно больше места, — продолжил Мик. — Хотя бы комнату для кабинета. Вы же оба герои, у вас документы, снаряжение, отчёты. Где вы это храните? — Под кроватью, — ответила Карин. — Что? — Документы под кроватью. Снаряжение в шкафу. Отчёты... э-э-э... тоже под кроватью. Хизаши посмотрел на неё долгим, страдальческим взглядом. Потом перевёл взгляд на Тамаки, который как раз вытирал пролитый чай бумажным полотенцем и делал вид, что его здесь нет. Мик вздохнул и сказал фразу, которую Карин запомнила на всю жизнь: «Я вырастил тебя не для того, чтобы ты хранила геройские отчёты под кроватью». Именно так они начали искать новое жильё. Но это было потом. А сначала была эта квартира — семнадцать квадратных метров, пахнущая чужим луком, со скрипучими половицами и вечно капающим краном в ванной. И Карин любила её. По-настоящему. Так, как не любила ни одно место до этого, кроме квартиры Хизаши. Потому что здесь она впервые за много лет чувствовала себя дома. Не в гостях. Не под чьей-то опекой. Дома. Утро в этой квартире начиналось с того, что кто-то из них обязательно просыпал. Чаще — Карин. Она никогда не была жаворонком, и годы тренировок под началом Айзавы этого не изменили. Будильник звенел, она била по нему ладонью (один аппарат не пережил такого обращения и был заменён на более прочную модель), поворачивалась на другой бок и засыпала снова. Тамаки, который вставал рано по привычке — в Юэй иначе было нельзя, — первые несколько недель пытался её будить. Потом перестал. Понял, что проще дать ей поспать лишние пятнадцать минут и приготовить кофе, чем пятнадцать минут уговаривать её встать, а потом всё равно готовить кофе. Так и повелось. Он вставал первым. Варил кофе — чёрный, без сахара, как она любила. Доставал две кружки: её, с отбитой ручкой, которую она упорно не давала выбросить, и свою, с нарисованным осьминогом, которую подарила Хадо. Ставил на крошечный столик у окна. Ждал. Карин выползала из спальни примерно через полчаса. Выглядела она при этом так, будто всю ночь сражалась с армией Ному, — спутанные волосы, мятая футболка (часто его, потому что её собственные вечно терялись в недрах шкафа), прищуренные глаза. Она молча садилась за стол, брала кружку, делала глоток. Потом ещё один. Только после третьего глотка она поднимала глаза и говорила: «Доброе утро». Тамаки, который уже успевал к этому времени просмотреть утренние сводки, отвечал: «Доброе». И где-то внутри него всё становилось на свои места. Они почти никогда не завтракали вместе в будни. У них были разные графики, разные агентства, разные патрули. Но эти пятнадцать минут утра — когда она сидела, сонная и взъерошенная, обхватив кружку обеими ладонями, а он читал новости, — были их ритуалом. Неприкосновенным. Даже Цербер, кажется, понимал это и не лез под руку, дожидаясь, пока хозяйка допьёт кофе. Выходные были другими. По субботам они спали допоздна — насколько это вообще возможно для двух героев, привыкших к ранним подъёмам. «Допоздна» в их понимании означало «до девяти». Потом Тамаки готовил завтрак — что-то простое, обычно омлет или рисовые шарики, потому что сложные блюда всё ещё были выше его кулинарных способностей. Карин сидела на подоконнике, поджав ноги, и смотрела, как он возится у плиты. Иногда комментировала. Чаще — молчала. Ей нравилось просто смотреть. На его сосредоточенное лицо. На то, как он хмурится, когда что-то идёт не по плану. На то, как он, сам того не замечая, что-то негромко мурлычет себе под нос — не мелодию, а какие-то обрывки фраз, которые застревали в голове после ночного патруля. Однажды она поймала себя на мысли, что могла бы сидеть так вечно. И это её напугало. Не потому что она не хотела вечности. А потому что хотела. Слишком сильно. В тот день она была особенно резкой. Огрызалась по пустякам. Раскритиковала его омлет — не потому что тот был плох, а потому что ей нужно было найти хоть что-то, к чему придраться. Тамаки выслушал молча. Убрал посуду. Сел рядом. — Что случилось? — спросил он. — Ничего. — Карин. — Я сказала — ничего. — Ты врёшь. У тебя всегда, когда ты врёшь, левый глаз чуть-чуть прищуривается. Она замерла. Она не знала этого. Он заметил. Заметил такую мелочь, которую она сама за собой не замечала. И вместо того чтобы растрогаться, она разозлилась. Потому что быть увиденной — по-настоящему увиденной, до мельчайших деталей — было страшно. Страшнее, чем любой бой. — Я не хочу к этому привыкать, — сказала она наконец. — К чему? — Ко всему этому. К завтракам. К тому, как ты готовишь кофе. К тому, что ты знаешь про мой левый глаз. К тому, что я... — она запнулась. — Что я не могу без этого. — Почему? — Потому что если я привыкну, а потом это исчезнет... — она не закончила фразу. Ему и не нужно было. Тамаки долго молчал. Потом взял её за руку. — Я никуда не исчезну, — сказал он. — Я уже говорил тебе. Много раз. Но ты мне не веришь. — Я верю, — ответила она тихо. — В том-то и проблема. Я верю. И это пугает меня до чёртиков. Он не нашёлся, что ответить. Просто обнял её. Она уткнулась лицом в его плечо и простояла так несколько минут, слушая его ровное дыхание. А потом отстранилась, шмыгнула носом и сказала: «Омлет и правда был не очень». Он рассмеялся — тихо, почти беззвучно. Она — тоже. Это был первый раз, когда они говорили о чём-то настолько важном не в экстремальной ситуации. Не в больнице. Не после боя. Не на фоне разрушенных стен и догорающих пожаров. А просто на кухне, в субботу, в окружении грязных тарелок и недопитого кофе. И Карин подумала тогда — впервые, но не в последний раз, — что именно это и есть счастье. Не грандиозные признания под звёздами. Не подвиги. Не спасённые жизни. А эта кухня. Эти тарелки. Этот человек, которого она безумно любит. Ей понадобилось время, чтобы принять эту мысль. Впрочем, не только серьёзные разговоры заполняли их жизнь. Было много такого, о чём Карин никому не рассказывала — даже Хадо, когда та, сверкая глазами, требовала «подробностей». Было, например, то, как Тамаки впервые попытался приготовить ей ужин при свечах. Идея была не его — подбила Хадо. «Романтика, Тамаки! Девушкам нужна романтика!» Он, краснея, купил свечи, выбрал рецепт попроще и три часа провозился на кухне. Свечи оказались ароматизированными — с запахом лаванды. Лаванда смешалась с запахом подгоревшего мяса, и в результате квартира провоняла так, что пришлось открывать все окна. Ноябрьский ветер задул свечи. Они ужинали в темноте, при свете фонарика, потому что свет включать было лень. Карин хохотала. Тамаки, сперва смущённый, в итоге тоже смеялся. Это был лучший ужин в её жизни. Было то, как он впервые попытался сделать ей предложение. Он просто, запинаясь, сказал: «Может, нам... ну... завести общий счёт? В банке? Для... для хозяйства?» Он был таким красным, что Карин испугалась, не подскочило ли у него давление. Она согласилась. Общий счёт они открыли. На хозяйство. Первой совместной покупкой стала новая рисоварка. Было то, как Цербер впервые залез к ним в постель. Не просто в ноги, как делал всегда, а именно между ними, расталкивая обоих своей огромной тушей. Тамаки оказался прижатым к стене. Карин — к краю кровати. Пёс разлёгся посередине, как король, и довольно засопел. Они переглянулись через его мохнатую спину. «Это теперь всегда так будет?» — спросил Тамаки. «Всегда», — ответила Карин. И почему-то улыбнулась. Было то, как Тамаки приносил ей цветы. Не по праздникам — просто так. Каждую неделю. Разные. Иногда это были ромашки. Иногда — что-то, чему она не знала названия. Он ставил их в банку из-под варенья, потому что вазы у них не было, а банка была. Карин ворчала: «Куда нам столько цветов? Они завянут через три дня». Но когда они действительно завяли, она не выбросила их, а развесила сушиться на балконе. К концу года балкон напоминал гербарий. Тамаки ничего не говорил. Просто улыбался. Было то, как они ссорились. Они вообще ссорились чаще, чем можно было ожидать от пары, пережившей столько всего вместе. Карин была вспыльчивой. Тамаки — упрямым. Их ссоры редко длились долго — час, от силы два, — но были громкими. Она кричала, что он её не слушает. Он молчал. Потом она кричала, что его молчание бесит её ещё больше. Он говорил что-то невпопад. Она хлопала дверью. Через полчаса он стучался в спальню с кружкой чая и бутербродом. Она открывала, забирала чай, бурчала: «Я всё ещё злюсь». Он кивал: «Я знаю». И оставался стоять в дверях, пока она не закатывала глаза и не говорила: «Ладно, заходи». И потом они мерились. Так, как умели. К концу первого года их совместной жизни Карин заметила, что Тамаки перестал краснеть в её присутствии. Не полностью — иногда, в особенно нежные или интимные моменты, румянец всё ещё проступал на его скулах, — но уже не так, как раньше. Не как помидор. Она спросила его об этом однажды вечером, когда они сидели на балконе и смотрели на закат. — Ты заметил, что больше не краснеешь? — Заметил, — ответил он. — Я специально работал над этим. — Работал? — она удивлённо подняла бровь. — Как можно работать над тем, чтобы не краснеть? — Практика, — сказал он коротко. — Много практики. Я каждый день говорил себе: «Она просто человек. Ты тоже человек. Ты имеешь право с ней разговаривать». Сначала не помогало. Потом понемногу... — Ты серьёзно? — Да. Она смотрела на него и не знала, плакать ей или смеяться. Этот парень — этот невероятный, невозможный, упрямый парень — годами боролся со своей застенчивостью, просто чтобы иметь возможность спокойно разговаривать с ней. Для неё. — Ты ненормальный, — сказала она, — но я так люблю тебя. — Ты это уже говорила, и я тебя, бесконечно. — И ещё сто раз скажу. Он улыбнулся. Она взяла его за руку. И они сидели так, на крошечном балконе, который был слишком мал для двоих, но каким-то чудом вмещал их обоих, и смотрели, как солнце медленно опускается за крыши. В те моменты — в те редкие, тихие моменты между патрулями, отчётами и тренировками — Карин почти забывала о своём пламени. О том, что оно всё ещё жило внутри, изменившееся, всё ещё опасное, всё ещё требовавшее контроля. О фантомах, которые иногда появлялись на границе зрения — не в бою, а в тишине, когда она слишком долго смотрела в одну точку. О ночных кошмарах, которые стали реже, но не исчезли совсем. Тамаки знал о кошмарах. Знал, что она иногда просыпается в три часа ночи и лежит, глядя в потолок, потому что боится снова закрыть глаза. Он не спрашивал, что ей снилось. Просто обнимал её — молча, крепко — и ждал, пока её дыхание выровняется. Она никогда не говорила ему, как много это для неё значит. Но он знал. Он всегда знал. Где-то к концу второго года их совместной жизни Карин перестала бояться. Не всего — страх никуда не делся, он просто перестал быть главным. Она больше не ждала, что однажды утром он очнётся и поймёт, что ошибся. Она больше не вздрагивала, когда он касался её плеча. Она больше не прятала свои руки, когда с них срывались синие искры. Однажды они возвращались домой после ночного патруля — уставшие, грязные, пропахшие дымом. В подъезде, как всегда, пахло жареным луком. Лифт не работал. Карин начала подниматься по лестнице и на середине пути остановилась. — Знаешь, — сказала она, — я рада, что мы здесь живём. Тамаки, который нёс её сумку и свою, остановился рядом. — Серьёзно? Ты же вечно жалуешься на лестницу. — Жалуюсь, — согласилась она. — Но это... неважно. Просто рада. Он посмотрел на неё. В свете тусклой лампочки, что мигала над их головами, её лицо казалось совсем юным. Почти таким же, как в день их первой встречи, когда она вошла в ворота Юэй и увидела перед собой дрожащего парня, который не мог представить её картошкой. — Я тоже рад, — сказал он. Она кивнула. И они пошли дальше — на свой третий этаж, в свои семнадцать квадратных метров, где их ждали старая кружка с отбитой ручкой, пёс, спящий у батареи, и завтрак, который обязательно пригорит, но это было совершенно не важно. Потому что они были дома. Оба.