Vincere aut mori

Эпилог Апрель в этом году выдался холодным. Не то чтобы Карин жаловалась — она вообще редко жаловалась на погоду, в отличие от Хизаши, который каждую зиму грозился переехать на Окинаву и каждую весну забывал об этом. Просто в этом апреле было как-то особенно зябко: ветер с востока, мелкий дождь через день, низкое небо цвета мокрого асфальта. Вишни в этом году зацвели поздно, и их бледно-розовые лепестки, мокрые и пожухлые, лежали на тротуарах, как обрывки чьих-то неотправленных писем. В такие дни Карин особенно остро чувствовала возраст. Не свой — Цербера. Пёс лежал у камина, свернувшись в тугое кольцо, и спал. Шерсть на его морде давно поседела, некогда угольно-чёрная, а теперь — с проседью, как первый снег на асфальте. Он стал спать больше. Гулять — меньше. На тренировочный полигон больше не рвался, как в старые времена, а просто провожал её взглядом от двери, молчаливо соглашаясь: «Иди. Я подожду». Каждый раз, глядя на него, Карин ловила себя на мысли, которую гнала прочь, но которая возвращалась с упорством ноябрьской простуды: сколько ещё? Год? Два? Она не хотела знать. Она просто каждый вечер садилась рядом с ним на пол, запускала пальцы в густую, жёсткую шерсть на загривке и молчала. Ей казалось, что пока она это делает — он не уйдёт. Сегодня Цербер спал особенно крепко. Камин тихо потрескивал, отбрасывая на стены оранжевые блики. Было в этом звуке что-то древнее, почти первобытное — как будто не в гостиной сидишь, а в пещере, укрывшись от холода и хищников. Карин сидела на полу, скрестив ноги, и чистила свой геройский костюм. Вернее, делала вид, что чистит. На самом деле она просто держала его на коленях и смотрела на огонь. На перчатках всё ещё темнели подпалины — напоминание о прошлой миссии, не слишком опасной, просто случайный контакт с чужой причудой. Можно было заказать новые. Она не хотела. Эти перчатки были на ней, когда она впервые сознательно использовала «Инфернум» для исцеления, а не для боя. Это было важно. Она не объясняла никому, почему, — да никто и не спрашивал. Дом вокруг неё жил своей тихой, вечерней жизнью. На кухне гремел посудой Тамаки — он вызвался готовить ужин и теперь, судя по звукам, воевал с рисоваркой. Периодически доносилось его сдавленное «чёрт», произнесённое шёпотом, чтобы она не услышала. Она слышала. Улыбалась — одними уголками губ, пряча улыбку в воротник. За шесть лет совместной жизни он так и не научился готовить рис, но упорно отказывался признавать этот факт. Шесть лет. Или уже семь? Она сбилась со счёта. После разгрома лаборатории и уничтожения второго прототипа Трансцендентного прошло больше времени, чем она прожила до встречи с Тамаки. Странно. Когда-то ей казалось, что она не доживёт и до двадцати. Потом что не доживёт до двадцати пяти. А теперь ей двадцать семь, и она стоит на пороге собственного дома — не съёмной квартиры, не комнаты в агентстве, а дома, за который они вместе выплачивают кредит, — и единственное, что её по-настоящему тревожит, это седина на морде Цербера и рис, который опять пригорит. На полу, рядом с её коленом, лежал раскрытый альбом. Старый, с потрёпанной обложкой, которую она когда-то обклеила стикерами с героями — глупость, конечно, детская, но рука не поднималась снять. Фотографии. Вот они с Миком на её выпускном из Юэй — Хизаши сияет так, будто это он получил диплом, а не она. Вот Айзава, непривычно молодой, без вечных мешков под глазами — это ещё до её поступления, старый снимок, который она нашла в архиве и выпросила себе. Вот Хадо и Мирио на открытии их совместного агентства — оба улыбаются, оба в новых костюмах, а позади них, в дверях, стоит Тамаки, которого они силой втащили в кадр. Он тогда ещё краснел от каждой вспышки. А вот Оборо. Она задержала взгляд на этой фотографии дольше, чем на остальных. Единственный снимок, который удалось восстановить из старых архивов. Мутный, с разводами, с засветкой по краям. На нём Оборо — почти мальчишка, в своей дурацкой авиаторской куртке и шлеме, с этим его тыквенным динамиком на поясе. Он смеётся. Она не помнила этого момента — на снимке ей было года четыре, она сидела у него на плечах и, кажется, тянула его за волосы. Но она помнила этот смех. Он снился ей до сих пор. Не как кошмар — как что-то далёкое, тёплое, почти забытое. Она провела пальцем по фотографии. По его лицу. По своему — маленькой, ничего не понимающей девочке, которая ещё не знала, что через два года потеряет всё. — Эй. Голос Тамаки раздался от двери. Она не слышала, как он подошёл. Он вообще научился ходить бесшумно — сказывались годы тренировок. — Ужин готов? — спросила она, не оборачиваясь. — Почти. Рис опять... — Пригорел. — Я не виноват. Рисоварка сломана. — Рисоварка новая, Тамаки. Ты купил её в прошлом месяце. — Значит, бракованная. Она фыркнула и наконец обернулась. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на неё. На нём был простой домашний свитер с закатанными рукавами — серый, в котором он обычно возился на кухне, — и старые джинсы. Волосы, всё такие же тёмно-синие, торчали в разные стороны. Раньше он отчаянно стеснялся своих эльфийских ушей, вечно прятал их под прядями. Теперь — перестал. Не то чтобы он полюбил их, просто со временем перестал о них думать. Принял как данность. Как шрамы на своих руках. Как её подпалины на перчатках. Она помнила день, когда впервые заметила, что он больше не заикается в её присутствии. Это случилось примерно через год после её возвращения из лаборатории. Она проснулась утром, услышала, как он что-то говорит Мирио по телефону — спокойно, чётко, без обычных запинок, — и вдруг поняла: он изменился. Нет, не изменился. Вырос. Стал тем, кем всегда был внутри, но боялся быть. А она... она тоже изменилась. Перестала огрызаться на каждое проявление заботы. Перестала видеть в каждом прикосновении угрозу. Перестала ждать, что однажды утром он очнётся и поймёт, что связался с той, кто приносит только боль. — Ты опять смотрела на фотографии, — сказал Тамаки. Это был не вопрос. Он знал её слишком хорошо. — Просто вспомнилось, — она пожала плечами. — Годовщина сегодня. Двадцать один год, как его не стало. Ну, официально. Тамаки ничего не ответил. Он отлепился от косяка, подошёл и сел рядом с ней на пол. Не на диван — на пол. Как делал всегда. Как делал в больнице, как делал в их первой съёмной квартире, как делал сейчас. Он взял альбом, перелистнул пару страниц. Остановился на том же снимке. Она не знала, сколько он так сидел — минуту, две, — прежде чем заговорил. — Я иногда думаю... каким бы он был сейчас? Ну, если бы выжил. Если бы его не превратили в... — Я тоже думаю, — перебила она. Ей не хотелось слышать конец этой фразы. — Наверное, работал бы в Юэй. Как Айзава и Мик. Или открыл бы своё агентство. Носил бы этот дурацкий шлем до старости. Спорил бы с Айзавой из-за учебных программ. Портил бы мне нервы каждый день. — Как старший брат. — Ага. Как старший брат. Она почувствовала, как к горлу подступает ком, и замолчала. Тамаки не торопил. Он просто сидел рядом. Плечом к плечу. Ей было достаточно. — Знаешь, — сказала она наконец, — я раньше думала, что горе — это как болезнь. Что можно переболеть и выздороветь. А теперь знаю: это не так. Ты не выздоравливаешь. Ты просто учишься с этим жить. Как со сломанной рукой, которая неправильно срослась. Она болит. Всегда будет болеть. Особенно к дождю. Но ты привыкаешь. — Привыкаешь, — согласился он. Она закрыла альбом. Поднялась. Подошла к шкафу в углу гостиной — старому, ещё от Хизаши доставшемуся, который Мик отдал им при переезде. Открыла дверцу. На верхней полке, за коробками со старыми документами и давно не нужными геройскими аксессуарами, лежал шлем. Синий авиаторский шлем с большими шарфами и отверстием, которое позволяло его волосам торчать из макушки. Защитные очки. Потёртости на коже. Маленькая вмятина сбоку — Карин не знала, откуда она, и никогда не спрашивала. Шлем нашёлся среди вещей Оборо, которые Айзава хранил все эти годы. Она забрала его себе. Повесила в шкаф и почти никогда не доставала. Сегодня достала. Она вернулась к камину. Села на пол. Положила шлем на колени. Провела пальцами по старой коже, по вытертым краям, по застёжке, которая всё ещё работала, хотя порядком заржавела. От шлема пахло временем. Не пылью — временем. Чем-то старым, что давно миновало, но не исчезло до конца. Тамаки молчал. Она была благодарна ему за это. Они просидели так долго — может быть, полчаса, может быть, больше. Огонь в камине догорал, превращаясь в горстку тлеющих углей. Цербер во сне перевернулся на другой бок и тихо заскулил — ему снилось что-то, то ли охота, то ли старая добрая драка. — Уже поздно, — сказал Тамаки. — Знаю. — Завтра рано вставать. У нас патруль с восьми. — Знаю. — И ты обещала Хадо, что поможешь ей с бумагами. — Помню. Она не двигалась. Продолжала смотреть на шлем. На то место, где когда-то сияли его волосы — светло-голубые, волнистые, струящиеся вверх. — Ты не замёрзла? — спросил он. — Нет. — Врёшь. — Вру. Он вздохнул, встал, сходил в прихожую и принёс плед — тот самый, старый, пахнущий пылью и собачьей шерстью, который когда-то принадлежал Мику. Накинул ей на плечи. Сел обратно. — Я не хочу спать, — сказала она. — Я тоже. — Тогда пошли на крышу. — Что? — На крышу. Хочу посмотреть на звёзды. — Там холодно. — Ты только что принёс плед. — Одного пледа мало. — Тогда возьми второй. Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом — тем самым, каким смотрел всегда, когда она предлагала что-то, что казалось ему нелогичным. Потом вздохнул и пошёл за вторым пледом. Крыша их дома была плоской — старая постройка в духе западных таунхаусов, нечастых для Японии, но им повезло. Когда-то они купили этот дом именно из-за крыши: Карин сказала, что хочет место, где можно сидеть и смотреть на небо. Тамаки тогда не понял, но спорить не стал. Теперь на крыше стояли два старых шезлонга, принесённых с какой-то распродажи, и ящик с инструментами, которые Тамаки периодически брал чинить водосточный жёлоб. Жёлоб постоянно ломался. Тамаки постоянно его чинил. Это стало их личной традицией. Они забрались наверх. Ночь была холодной — апрель, как она и думала, в этом году не баловал. Ветер с востока трепал волосы, забирался под пледы, холодил щёки. Небо над головой было ясным — ни облачка, только россыпь звёзд и узкий серп луны над крышами. Где-то вдалеке, в районе центра, ещё горели огни — город никогда не спал. Но здесь, на окраине, было тихо. Только ветер. Только их дыхание. Только скрип старого шезлонга под Тамаки, который пытался устроиться поудобнее. Карин сидела, поджав под себя ноги. Шлем Оборо лежал у неё на коленях, прикрытый краем пледа. Она смотрела на звёзды и думала о том, как странно устроена жизнь. Двадцать один год назад она была сломленным ребёнком, который не помнил собственного имени. Десять лет назад — озлобленным подростком, который ненавидел свою причуду и боялся привязанностей. Шесть лет назад — молодой героиней, которая только что похоронила брата и не знала, как жить дальше. А сейчас она сидит на крыше собственного дома, рядом с человеком, которого любит, и держит в руках шлем своего погибшего брата. И ей больно. И ей хорошо. И то, и другое одновременно. — Ты о чём думаешь? — спросил Тамаки. — О том, что мы победили, — ответила она. Он повернул голову. В свете луны его лицо казалось совсем молодым — несмотря на шрамы, несмотря на усталые тени под глазами, несмотря на всё, что они пережили. — Vincere aut Mori? — спросил он. — Vincere, — ответила она. — Мы выбрали Vincere. Он ничего не сказал. Просто протянул руку и убрал прядь волос с её лица. Жест был таким привычным, таким домашним, что она даже не заметила его. А потом он наклонился и поцеловал её в висок — легко, едва касаясь губами. — Мы победили, — добавил он шёпотом. Она не ответила. Просто прижалась головой к его плечу, чувствуя, как от его свитера пахнет кухней, рисом и чем-то ещё — тёплым, живым, настоящим. Внизу, в гостиной, догорал камин. Старый седой пёс спал у огня, и его сон был спокойным. На кухне, в раковине, стояла кастрюля с пригоревшим рисом, которую Карин будет отскребать завтра утром и ворчать, что Тамаки опять испортил ужин, хотя на самом деле ей всё равно. В шкафу лежал альбом с фотографиями — Оборо, Мик, Айзава, Хадо, Мирио, они сами. Их жизнь, разложенная по страницам. Их прошлое, которое они наконец научились принимать. Их будущее, которое всё ещё было туманным, неопределённым, но уже не пугало. А на крыше, под холодным апрельским небом, сидели двое. Девушка, которая когда-то боялась собственной тени. И парень, который когда-то боялся всего на свете. Они молчали. Смотрели на звёзды. Держали друг друга за руки. И этого было достаточно. Где-то далеко, на другом конце города, в маленькой квартирке над агентством, Ямада допивал четвёртую чашку кофе и просматривал отчёты за день. Он давно перестал быть тем бесшабашным ведущим, что крутил пластинки и орал в микрофон. Легкая седина на висках. Очки для чтения, которые он ненавидел. Спина, которая болела после каждой миссии. Но он всё ещё улыбался, когда звонила Карин. Всё ещё называл её «принцессой». Всё ещё ждал её редких, но тёплых визитов. Сегодня она не позвонила, но он знал, что она помнит. Он тоже помнил. Двадцать один год. Они оба мысленно возвращались к этой дате каждый год. В соседнем районе, в своей холостяцкой квартире, Шота Айзава сидел на полу и перебирал старые записи. Он редко вспоминал прошлое — не потому, что не хотел, а потому, что не умел. Но сегодня, сам не зная почему, достал коробку, которую не открывал много лет. Внутри были старые фотографии, отчёты, геройские лицензии, письма. И где-то среди всего этого — маленькая прядь светло-голубых волос, перевязанная чёрной ниткой. Он держал её в руке и молчал. Рядом, на столе, остывал нетронутый кофе. А где-то ещё дальше — там, где не было ни звёзд, ни луны, ни крыш, — если бы существовало место, куда уходят герои, Оборо Ширакумо смотрел бы на свою сестру. На то, как она сидит, укутанная в плед, прижавшись к человеку, который сделал её счастливой. На то, как она держит его старый шлем. На то, как её губы беззвучно шепчут что-то — наверное, его имя. Он смотрел бы и улыбался. И говорил бы — где-то там, где нет слов, а есть только свет: «Вот и всё, сестрёнка. Ты справилась. Я знал, что ты справишься». Рассвет ещё не наступил. Но он был близко. Уже почти. Ещё немного.