Простые сложные вопросы

Автобус опаздывал: вечером пятницы шоссе в сторону пригорода стояло. Гудело, исходило выхлопами. Автобус возвышался над машинами, лениво покачиваясь на нечастых ямах, и полз вперед с невозмутимым упорством, но время не ждало. Феанор понял, что опоздает, почти сразу и, прикрыв глаза, прислонился лбом к стеклу. Он терпеть не мог опаздывать. И хуже, чем опоздать по собственной глупости, было только опоздать по не зависящим от него обстоятельствам. Беспомощность шептала о смирении, а смирение липло к рукам и требовало сунуть их под кран. Автобус опаздывал – именно так, в несовершенном виде, длительно, неумолимо, и остановился у нужного козырька только в восьмом часу. От остановки необходимо было свернуть на слякотную аллею и пересечь ее, а потом – два светофора вместо одного, потому как удобный подход к музею перегородили, ремонтируя дорогу. Выставка открылась в шесть. Раньше он всегда приходил к открытию, и повторялось: он еще только входит, или щурясь от солнца, или стряхивая снег с волос, а с другого конца холла на него уже смотрит мама, машет коротко, окруженная сотрудниками очередного музея, Дома культуры, арт-пространства, и вот он видит, как она торопится закончить разговор, отправить всех по делам, кого-то даже разворачивает за плечи, смеясь, и идет к нему, к Феанору. И говорит: – Кофе на песке. Удивительный рецепт. Идем скорее. Или: – Я думаю, нужен синий цвет, а они все говорят – красный. Посмотри, пожалуйста. Или: – У тебя ресничка на щеке. Загадывай желание. Она никогда не здоровалась с ним, а он – с ней, и казалось, они и не расставались никогда надолго. Ему исполнилось тринадцать, когда они стали одного роста, и четырнадцать, когда она, встретив его после разлуки в три месяца, сказала: – Ты, видно, вознамерился достать до звезд. Потом они пили кофе в буфете, куда еще никого не пускали, и мама изредка махала каким-то гостям, затянутым в строгие костюмы или, напротив, расхлябанным и хохочущим, скачущим у поста охраны и разбрызгивающим дождь с зонтов и сумок. Ее все знали, конечно. И его тоже. Следом за "о, это же леди Мириэль!" шло обыкновенно "о, это же Феанаро!". Радовались они, впрочем, всему, что снижало ценность их эмоциональной оценки, однако... Однако ритуал был важен. И Феанаро, пропустив его невольно, лишенный возможности позвонить – телефон показал один процент еще утром, после чего погас, – ощущал крайнюю степень раздражения. Аллея налепила на ботинки грязи, и стесать ее о бордюр не удалось. Ладно, протрет у лестницы салфетками. Светофоры, как назло, показывали красный невыносимо долго, а второй и вовсе, моргнув красным, погас совсем, едва не спровоцировав аварию: хозяйка дрожащей собаки в хрустящем красном комбинезоне рванула вперед, ближайшая машина – тоже, и кончилось все визгом тормозов и истеричным лаем. Чуть не споткнувшись о собаку, Феанор сдержал ругательства и зашагал вперед еще быстрее. К тому моменту, как он привел в порядок обувь и наконец переступил порог музея, внутри уже играла музыка, а мамы, конечно, нигде не было. Охранник, кое-как впихнутый в костюм, зевал. – Рюкзак, – скомандовал сквозь зевок, – наркотикиоружиевзрывоопасныевещества с собой имеете? – Нет. – А это что? – Школьный проект. – Выглядит, хм, прямо как что-то взрывоопасное, – охранник даже разлепил глаза. – Если полить бензином и поджечь, оно загорится, – хладнокровно подтвердил Феанор и, дождавшись, пока охранник откроет рот, продолжил: – Но про вас можно сказать то же самое. Это дурацкая машинка на управлении. Она не взорвется. Могу я пройти? Выставка называлась "Нити". Название выплеталось из красных канатов и крепилось прямо над четырехметровой аркой на сложном подвесном механизме. Такие же канаты вились по ступеням белой лестницы, ведущей из холла в основной зал, и не заканчивались – уходили дальше. – Это, – шепнул вдруг кто-то почти на ухо, и Феанор только большим усилием воли не вздрогнул, обнаружив позади сомнительного вида женщину, – символ пронизанности мироздания высшими смыслами! Она покачивалась, с трудом держась на каблуках, и держала в левой руке бокал с остатками мартини. Оливкового цвета платье струилось до самого пола, но нижняя часть его компенсировалась практически отсутствующим верхом. – Вы посмотрите только, – она взмахнула бокалом так, что пара капель приземлились на грудь Феанора, – эти линии не имеют начала и не имеют конца и в оттенке своем содержат спелое вино и кровь! Кровь, надо понимать, тоже спелую. Феанор вежливо кивнул: – Прошу прощения. Канаты были, и впрямь, везде. Вились по плинтусам, выписывали зигзаги на стенах, обрамляли картины. Высшим смыслом там и не пахло. Пахло акрилом. Один плюс от этого элемента декора имелся: тугие линии привели Феанора туда, куда нужно, и пару поворотов спустя музыка плеснула ему в лицо, перемешанная с густым белым светом, бьющим из хаотично расставленных ламп. Пришлось выждать секунду, прежде чем мозг сумел обработать огромное количество визуальных символов. Зал – высокий, просторный, черные матовые стены, три штуки, вместо одной – шторы в пол, тоже непроницаемо-черные. Высокие тумбы, похожие на болотные кочки, вырастающие то здесь, то там, на тумбах – или светильники с вывернутыми шеями, или инсталляции из тех же красных нитей. То были уже не канаты: где-то блестели атласные ленты, где-то – нити для шитья. Объемные фигуры соседствовали с объемно-плоскими: намеченными на полотнах из дерева и металлических спиц, вкрученных в него. В центре зала вздымался, видимо, ключевой арт-объект: высокие, переливающиеся темно-серым спицы торчали прямо из пола, напоминая коврик для любителей постоять на иглах, только увеличенный в несколько раз. Зная мать, Феанор не сомневался: там, в центре, должно происходить что-то, о чем потом напишут, сыпля словами «безумие!» и «новый шаг в искусстве!». Может, они тут насадят кого-то на эти штыри и скажут, что это символ. Так судьба перемалывает человека. Вот, видите, кровь? Это символ утекающей жизни. Кстати, вызовите Скорую, спасибо, пожалуйста. Ладно, конечно, так никто не сделает. Людей было немного. Или, вероятно, так казалось: рассеявшись по пространству зала, они переговаривались шепотом или молчали, разглядывая объекты на тумбочках. Неясно было, откуда звучит музыка, но, подкрепленная гулким эхо, она накрывала зал невидимым колпаком. Орган, подумал Феанор отстраненно, скользя взглядом по залу. И, кажется, ксилофон. Мамы нигде не было. Но не могла ведь она уйти? Да нет, конечно. Фыркнув – мог бы и не спешить, выходит! – Феанор взял с тумбочки у входа бокал, полный вина, и щедро отпил. Это отец еще цокал языком. Мама не волновалась за вино, кажется, с его десяти. Это было сладким, терпким, отдавало оскоминой и, казалось, оставалось на зубах, даже если сглотнуть. Никто не обращал на него внимания, и Феанор отправился пройтись по залу. В другом месте, пожалуй, ему бы неуместным казался его внешний вид: после уроков он не успел переодеться и так и ходил в дурацкой форменной жилетке с вышитым напротив сердца орлом. Рюкзак оттягивал плечо – простой, спортивный, но в темноте незаметно было, что кое-где он разрисован убогим розовым фломастером. Вообще-то, никто не замечал, никогда, но Феанор отлично видел эти дрожащие линии. – Феанаро. Он любовался пошлым, возмутительным объектом: сердцем из крашеной проволоки, из которого кусачками выдрали кусок, оставив топорщиться острые обрывки. Оторванное лежало рядом на жестяном блюдце, как бы предлагаю починить. Повернув голову на голос, Феанор только сказал: – Хм. Теперь они смотрели на сердце вместе. – Это тоже ее? – Если верить этикетке. Лично процесс создания не застал. – Отвратительно. Он ощутил на себе пристальный взгляд, но сделал вид, что его это не касается. Взгляд прошелся от головы к ногам, задержавшись на полупустом бокале, и Феанор поспорить мог, что бокал этот клятый вызвал у смотрящего улыбку. Такую же ненатуральную, как это ненатуральное сердце, и такую же раздражающую. – Она ждала тебя, – спокойно произнес Намо, чтоб он проклят был, Мандос. – Но не дождалась и не дозвонилась. Сейчас разговаривает с организаторами. Это не должно занять много времени. – Спасибо. Раньше он огрызнулся бы, но невозможно год за годом скакать по клетке, напарываясь то и дело на прутья, подключенные к току, и не выучить их расположение. Сколько бы он ни огрызался, реакцию у Мандоса это вызывало вот какую – никакую, зато он сам, Феанор, после ощущал себя конченым идиотом, которому стоило бы забраться под землю и там закончить свои дни. Опрокинув в себя остатки вина, Феанор отошел к следующему объекту. Лопатки кольнуло и отпустило. Намо, видимо, направился в противоположную сторону. Зал только казался огромным. Обойдя его трижды, Феанор остановился у центральной инсталляции и коснулся указательным пальцем спицы. Острая. Мама обняла его со спины. Поцеловала куда-то над лопатками. – Мой хороший. – Зачем это? – сглотнув, он указал на спицы. – Ты вряд ли собираешься использовать это как жертвенный стол. – Это жизнь, – просто сказала мама и отпустила его. За спиной сразу стало холодно, будто распахнули окно посреди зимы. – Множество острых мест. – Раньше твои метафоры были тоньше. – Времена меняются. Сегодня всем нужны грубые сравнения в лоб. – Ни один из них не понимает. Никто из тех, кто здесь. Они сделали тысячу снимков, но ни мускул не дрогнул ни на одном лице. Им плевать. – Да, Феанаро. Они тоже… Своего рода символ. Пришли сюда искать, но сами не знают, чего. – Он встала рядом, улыбнулась призрачно, одними губами, кивнула на ту самую женщину в оливковом. – Она приходит часто. Часто плачет. Ищет лезвие, которое вскроет огрубевшую кожу, но заноза засела слишком глубоко, поэтому все, что она может – царапать. Но если усилить искусственным образом ощущения от царапины, можно поверить, что пробрало до глубины души. А вот этот, – они понизила голос: у подставки с сосудом, склеенном из множества осколков и сочащемся красной жидкостью, остановился грузный мужчина. Лицо его было в тени, но Феанор видел, как он шевелит губами. – Посмотри на него. Три бокала вина – и он уже додумал сотню смыслов, умылся ими и счастлив. – Выходит, твои настоящие объекты – это твои посетители? – Ну, не так прямо. На самом деле, мне нравится наблюдать. Хочу посмотреть, какие они. Кстати, а ты сколько бокалов выпил? – С каких пор тебя это волнует? – Потому что кое-кто вечно забывает поесть. – Ты пропустила момент, когда мне перестало быть пять. Ах да, подожди, тебя же тогда вообще не было. Еще вопросы? Мама ничего не ответила. Этому ее, конечно, тоже научил этот. Как это называется? Игнорировать нежелательное поведение? Индис развлекалась теми же статьями и честно пыталась игнорировать манеру Арьо вопить так, будто кругом глухие, но не выдерживала после получаса звуковой атаки. Мама ничего не ответила и отошла, оставив его стоять в одиночестве и с пустым бокалом, как идиота. В животе заныло, и Феанор, поджав губы, дошел до выхода и поставил бокал на пустой поднос. В десять вечера организатор, улыбчивая и неумолимая женщина ростом по плечо Феанору, выгнала всех прочь и выразила огромную радость от их присутствия – именно в таком порядке, после чего захлопнула двери и достала из складок алой шали бутылку шампанского. – Ну что, за завершение дня? В холле не оставалось уже никого, кроме мамы, уставившегося в планшет Намо, самого Феанора и мрачного охранника, мечтающего, очевидно, захлопнуть дверь уже за всеми ними. Мама не успела ответить, как женщина выдернула пробку и, залив пол сладкими брызгами, отсалютовала в потолок и махнула охраннику: – Дружочек, у вас там были бокалы, принесешь? – А что мне за это будет? – проворчал тот. Пока стукались друг о друга бокалы на тесном подносе, пока лилось, шипя, шампанское, мама подошла и тронула Феанора за руку. – К нам или к Финвэ? Феанор хотел уже ответить, но прикусил язык. Не хотелось, вообще-то, никуда. Ну, нет. Хотелось к Нерданель, но та выгонит, огрев фартуком, у нее в выходные сдача продукта, значит, она живет в глиняной пещере и ненавидит всё и всех. У отца дома Ноло и мелкий, а также Индис. У мамы дома разве что Намо, который, по крайней мере, не станет лезть, хотя присутствие его будет ощущаться так, будто в потолок квартиры зашили грозовую тучу. – Прости, – сказал Феанор тихо. Мама, конечно, поняла. – Спасибо, огонёк. Я не злюсь. – К вам, думаю. К тому же, этот, Ноло, сегодня точно будет жаловаться, и лучше уж грозовая туча, чем отец примется читать мораль. Мама ласково сжала его руку и отвлеклась, принимая бокал с пляшущими за стеклом капельками. Феанору тоже досталось – бокал впихнули в руку. Намо уставился на свой бокал так, словно не понял, откуда он взялся, и аккуратно отвел в сторону. – За Мириэль! – выкрикнула женщина. Может, у нее были какие-то проблемы. Может, ей казалось, она снимается в кино. Буквально каждую минуту. Иначе к чему так кричать? – Ну хватит, – сказала мама. Бокалы звякнули друг о друга. Мама из своего не отпила – отдала Намо, и тот, не моргнув глазом, вылил содержимое и этого, и своего в горшок внушительной пальмы, раскинувшей громадные листья у окна.