Простые сложные вопросы

У них у обоих, конечно, есть тайны. Как догадывается о них Лориэн – загадка, но им обоим лень ломать над ней голову. Его вмешательство (а Ноло спросил напрямую, чтобы убедиться, подловив отца в момент усталости и рассеянности и уточнив, не звонил ли господин Лориэн еще раз – «нет, нет, мы договорились созвониться через неделю…») неприятно и излишне, но и только. Ему, в конце концов, нечего предъявить, кроме собственных домыслов. Оба они, и Ноло, и Феанор давно выучили правильные ответы на тесты и интерпретации проективных тестов. Пару лет назад Ноло еще рисовал, не думая, но тогда его «Человек под дождем» вызвал слишком много вопросов. Даже удивительно, что именно Феанор тогда объяснил ему, что язык надо держать за зубами, даже когда язык напрямую не участвует в, так сказать, дискуссии. «Не хочешь дополнительных занятий – не болтай лишнего». В «Человеке под дождем» обязательно нужен зонтик. И нужно, чтобы человек был внушительнее, чем туча, но не чересчур. В дурацком рисунке «Моя семья» нужно изображать родственников рядом, всех и так, чтобы выглядели они пропорционально. Отец в центре, мама рядом, Феанаро и Нолофинвэ с двух сторон от них. Рядом с Феанаро еще и вторая его семья. Еще всегда помогает рисовать собаку. Собака отлично отвлекает внимание. В «Выдуманном животном» нужно избегать символов агрессии. В «Человечках на дереве» совсем все просто. Если бы Ноло рисовал всерьез, животное жило бы под камнем и вместо «буль» говорило, например, «пошли все отсюда». Человечек на дерево не полез бы совсем. Зонтик бы отсутствовал: от дождя не укрыться никак, и ты идиот, если думаешь иначе. «Моя семья» включала бы Ноло и маму, и стояли бы они на разных краях листа. Может, он оставил бы место под его настоящую семью – будущую. Может, нет. Может, нарисовал бы Феанаро, отца и прочих где-то в отдалении. Обнес бы их пунктирной линией и подписал: «гребаный дурдом». У них у обоих есть тайны. Феанор почти не спит, потому что одержим то своими безумными идеями, то нелепыми страхами. Засыпая, он выдает их, и единственный, кто слышит – Ноло. Он выучил их наизусть за минувшие годы. Весь диапазон от «мама, не уходи» и «неправда, неправда» до «нет, нет, я не хочу». К последнему он никогда не мог подобрать окончание – не хочу что? «Неправда», полагал Нолофинвэ, относилась к нему самому. Неправда, что они вообще существуют. Нолофинвэ прекрасно спит. Хотел бы, пожалуй, делать это почаще и существовать в мире, где школьные звонки не начинают звенеть в половине девятого утра, но если в семь тридцать начинает работать кофеварка, то и пусть. Нолофинвэ, ладно, недурно спит, не видит кошмаров, не имеет академических задолженностей, конфликтов с преподавателями, приводов в полицию, или что там еще может являться маркером проблем? У него все в порядке. Только это все не имеет смысла, потому что жизнь, к сожалению, не имеет его вовсе. Впрочем, считать ли это тайной? Эта истина открывается всем, едва они входят в возраст умения думать абстрактно. Вряд ли кто-то будет считать тайной знание, к примеру, о том, что птицы несут яйца, хотя не помнит о том ежеминутно. Такие вот у них тайны. Кошмары вкупе с отсутствием нормального сна – и осознание истинного положения вещей в этом мире. Не так уж, наверное, и страшно. – Что… Что ты делаешь? – спросонья голос у Феанора резкий и хриплый. Ноло отступает на шаг. Сквозь щель под дверью ровно струится медовый, теплый свет, отбрасывая тень на стену. – Ты болтал. Они друг друга отлично понимают, кроме согласия в вопросе невоспитанности Арьо, еще и в этом. В уважении, пожалуй, к тайнам друг друга. Феанор, сглотнув, кивает и откидывает сырое одеяло. Роняет руку за голову, прикрывая глаза предплечьем, тяжело и медленно дышит. Ноло успевает закутаться в свое одеяло и отвернуться к стенке, прежде чем слышит: – Спасибо. – Не за что. Никто из них не хочет, чтобы в это лезли чужие. Включая отца, Индис, Мириэль, Лориэна, да кого угодно.