Простые сложные вопросы

До самого вторника он почти не видел мать. Намо соблюдал привычный распорядок, утром выпивал свою чашку кофе, вечером – еще одну, засиживался до глубокой ночи с ноутбуком. Как-то Феанор застал его за вытиранием пыли с растений: вооружившись ватным диском, он тщательно протирал листочки, хотя обычно этим занималась мама. – Клининг, – пояснил он спокойно, – бывает неаккуратен. – А мама где? За ухоженность цветов переживала обыкновенно она, опрыскивая их и проверяя на предмет пожелтевших листов. – Рисует, – сказал Намо, и уже тогда Феанору чем-то не понравился этот ответ. А может, это когнитивный обман. Домысливание пост-фактум. В сущности, было ли что-то необычное в том, что мама – художница – ушла рисовать, а ее странный сожитель – психиатр – решил повозиться с плющом, обвивающим лестницу? Сейчас вспоминалось, будто тон у Намо был чуть холоднее, чем обычно, и он как будто бы нахмурился, снимая со стебля подернутый желтизной лист, но на деле, скорее всего, ничего такого не было. Мать почти не выходила из мастерской, просторной комнаты на втором этаже, выходящей на широкий балкон, не спускалась к ужину, но в этом доме и не было традиции собираться за одним столом. Каждый жил своей жизнью, ел, когда хотел, спал, когда хотел. Стиль жизни, за который малявка Арафинвэ, видит Эру, отдал бы многое. Намо не высказывал вслух никаких тревог. Ни он, ни мама не сочли нужным затрагивать тему последних новостей. – Что ты знаешь про Мелькора? – к Намо Феанор обратился сам. В окна хлестал золотистый свет, из открытых окон тянуло теплом и свежестью. До утренней электрички оставалось сорок минут, и кофемашина торопливо выдавливала в кружку содержимое ароматизированной капсулы, похожей на крупную пулю. – Многое. – Прозрачная кружка Намо вмещала в себя не менее полулитра жидкости и доверху была полна черного, пахнущего на весь дом кофе. – Что конкретно тебя интересует? – Кто-то собирается, к примеру, его арестовать? – Разумеется. Если будет предлог. – А вчерашнего предлога недостаточно? – Предлог – это не подозрения, а достаточно весомый повод. – Что, как в древности? Если измену не видели четыре свидетеля, то не считается? – Презумпция невиновности, – улыбнулся Намо. – Стоит недешево, но, прости за каламбур, стоит сама себя. – Паршиво работает у нас законодательство. Индис сказала, ты признал его вменяемым, тогда, давно. – Верно. – И его делом занимались Четырнадцать. Вместо еще одного «верно» Намо кивнул. – Стало быть, ты их видел. – Да. Твой кофе готов. Если это и был намек, что пора свернуть разговор, Феанор предпочел его проигнорировать. – Если я верно считаю, ты тогда должен был только что закончить университет. Не слишком серьезная работа для вчерашнего выпускника? – Ты близок к границе, за которой я не смогу отвечать на твои вопросы. Но могу утверждать, что оценку психического состояния Мелькора я провел грамотно и верно. Как ты, вероятно, догадываешься, я делал это не в одиночку. Понедельник в школе походил на карнавал, устроенный сумасшедшими, и вишенкой на торте стал визит в кабинет директора, где господин Сулимо, усадив перед собой Феанора, Нолофинвэ и напряженного Илвисара, долго говорил о том, как важны репутация и трезвость рассудка, чем довел Илвисара до нервного обдирания обшивки с и без того линялого подлокотника. Это, вероятно, было специальное кресло, предназначенное для размещения на нем расторможенных психов, потому как в остальном кабинет золотился деловой, выверенной до детали роскошью. После уроков Феанор потратил привычные три часа на программирование и вышел из школы в восьмом часу. Дома Намо сообщил, что мама спит и ужинать не будет. – У тебя были планы на вторник, – он не отрывался от ноутбука. Привычная поза, привычное место, привычные пол-литра ядреного кофе. Пожалуй, у него должны быть проблемы с сердцем. Если оно у него, конечно, имеется. – Я бы советовал тебе их перенести. Не уверен, что Мириэль завтра будет в настроении принимать гостей. – Что ты имеешь в виду? – Феанор терпеть не мог переспрашивать банальности, но от голоса Мандоса холодок пробежал по позвоночнику и растекся неприятной дрожью. – Ничего страшного. В ее состоянии иногда требуется коррекция схемы препаратов. Предполагаю, что нынешняя схема не справляется. Она будет в порядке через пару недель. – Где она? – Феанаро. – Что значит «не справляется»? Она что, не в себе? Пыталась что-то с собой… Ты можешь говорить по-человечески?! Намо обжег его поверхностным, оценивающим взглядом вскользь. Он как-то умел сочетать равнодушие с цепкостью, и ничего приятного в этом не было. Феанор обнаружил, что все еще держится за лямку рюкзака, и отшвырнул его в угол. – Не справляется – значит, не дает эффекта, который давала до нынешнего момента. Нет, она не пыталась навредить себе. Ей ничто не угрожает. – Ну да, – выплюнул Феанор. – Кроме таблеток, на которых ты ее держишь. Где она? – Мириэль в спальне. Развернувшись, он быстрым шагом направился к лестнице, ощущая, как сердце отсчитывает медленные тяжелые удары. Дом вдруг подернулся дымкой, размазался. И в то же время стоял перед глазами ровно и твердо. Вот лестница, вот листья плюща щекочут ладонь, вот нарисованные стебли лаванды вьются по обоям. Но будто обои были не теми. И лестница не та. Дверь поддалась легко, без скрипа, и новая порция жара затопила грудь. Он не замечал. Восприятие сузилось до крошечного квадрата реальности – рамка дверного проема, распахнутое окно, волны полощущих на ветру занавесок, и вытянутый кулек на кровати, повторяющий человеческие очертания. Взгляд нашел то место, где должна бы располагаться грудная клетка, и остановился, норовя рассеяться, ускользнуть, но все-таки цепляясь. Раз. Два. Три. Она должна шевелиться. Если она дышит, она должна шевелиться. – Сделай то, что тебе хочется, – прозвучало за спиной, – подойди и убедись. Феанор моргнул, и взгляд все-таки соскользнул. В глазах защипало, будто мыльной водой брызнули. – Подойди, – настоял Намо. – Не бойся, ты не разбудишь ее ненароком. Сон крепкий. – Это глупо. Вряд ли ты таким образом прячешь труп и вряд ли она задохнулась там в одеялах. Намо молча взял его за руку и подвел к кровати. Мама как раз вздохнула во сне, откинув угол одеяла, и перевернулась на бок. Распущенные волосы путались, падали на лицо. Кончики пальцев, которыми она сжимала одеяло, перепачканы были краской. Намо поймал книгу, готовую соскользнуть с кровати вниз, положил на тумбочку и отошел к окну, чтобы угомонить ветер. – Она пила снотворное? – тихо уточнил Феанор. Дышать стало легче, словно забывшие о своей функции легкие наконец распрямились. – Другой препарат. Когда они вышли, Намо молча закрыл дверь спальни. Уходить он не спешил. Открывать рот – тоже. Феанор сглотнул, но сухое горло только спазмически сжалось. Ладно. Если он не спросит сейчас, то не решится еще долго. – Я спрашивал у отца, – выговорил быстро, чтобы горло не успело подвести, – но он отрицает. Она пыталась это сделать, верно? Пыталась… Покончить с собой. Намо ответил не сразу. Может, видел в тишине какую-то ценность, как и его сумасшедший улыбчивый брат. Может, решал, стоит ли пожертвовать профессиональной тайной. Но эти секунды тишины стоили Феанору вернувшегося было спокойствия. Ладони снова взмокли, от кончиков пальцев взбежала по рукам дрожь, будто он коснулся невидимого оголенного провода. Сжал его пальцами изо всех сил – начавшись, дрожь уже не желала прекращаться. Ну, чудесно. – Верно, – наконец произнес Намо. – К сожалению, ты мог быть этому свидетелем если не прямым, то косвенным. Это ничуть не легче. Не видеть, но слышать во многом страшнее, чем видеть. – Он говорит, меня даже дома не было, когда… Когда она, – губы изогнулись сами собой, неконтролируемо, вызывая боль, – «заболела», как он выражается. Еще одна порция тишина довела дрожь до высшей точки – даже голова дернулась, неуклюже двигаясь на скованной шее. – Что со мной? – выдавил он сквозь сжатые зубы, выдавил зло, жалко, рвано. – Я не могу это прекратить. – Посттравматическая реакция. Идем. Показалось, сейчас Намо повторит недавний номер – снова поведет его за руку, как будто он не то ребенок, не то какой-то ненормальный, но легкое движение воздуха возле плеча сообщило, что Намо направился к лестнице. Прикосновения не было, никто не вел его, «идем» можно было с легкостью проигнорировать, но Феанор спустился вслед за ним на кухню и, слушаясь приглашающего кивка, сел на стул. Намо поставил перед ним стакан воды и, бесшумно придвинув стул, сел напротив, на расстоянии вытянутой руки. Тишина облепила со всех сторон и разбилась, когда он все-таки заговорил. – Ты можешь пойти в любую комнату, посидеть в покое двадцать минут – и это пройдет. Могу побыть там с тобой, если ты не хочешь оставаться один. Ничего не делать. Поприсутствовать. Есть второй вариант. Могу выслушать то, о чем ты сейчас вспоминаешь. Все самое страшное, – добавил он после паузы, и голос его никогда еще не был таким мягким, – уже случилось. Тогда, давно, когда ты был ребенком. Ничего хуже сейчас не произойдет. Выпить воды не получилось. Даже стиснутый, стакан трясся и расплескивал содержимое. – Это ложное воспоминание. – Стакан с шумом вернулся на стол. – Отец не стал бы врать об этом. Этого не могло быть. Намо, не моргая, смотрел. – Чего не могло быть? – Того, что я помню. Проклятая тишина обволакивала все. Каждую фразу превращала в мутный плотный пузырь. Намо кивнул, как ни в чем не бывало. Конечно, не могло. Конечно, ложное. Конечно. – Сколько тебе было лет? Что, хотел сказать он, откуда мне знать, откуда я вообще знаю, но сказал другое: – Не знаю. Три. Около того. Наверное. И это только доказывает, что это ложь. Мама ушла, когда мне года не было. – Что-то случилось, когда тебе было три, – произнес Намо. Мягкость из голоса ушла, осталась только колкая прохлада, невесомая. Воздух в воздухе. Феанор смотрел на свои пальцы – и не видел их. Он видел приоткрытую дверь и бок старого лакированного комода. Плинтус справа отслаивался, открывал узкую темную щель, в которую можно – он откуда-то знал – просунуть палец. Дверь покачивалась на сквозняке. – Что там, Феанаро? Он сглотнул и не почувствовал. Опять сухо. – Вода шумит. – Где шумит вода? – В ванной. Внутри. Я… я снаружи. – Есть кто-то рядом с тобой? – Нет. – Ты один. – Один, – повторил он. Дрожь подкатила к горлу, сдавливая. У комода был чуть потертый, шершавый бок. Сверху – широкое полукруглое зеркало, но в квартире темно, и в зеркале темно тоже, только отражается по краю мутный желтый свет. Тихо скрипнул стул. Он не видел, но краем сознания ощутил, что Намо переместился, чтобы сидеть сбоку. – Там сквозняк. По ногам. В ванной свет горит. – Свет и шумит вода. – Да. Вода. Я… Мне хотелось зайти. Это было ложное, ненастоящее. Фантазия. Мамы не было дома, когда ему было три, не было света в ванной, и он просто не мог быть там один. И все-таки он знал, куда ведет его рассказ, и с каждой новой деталью слова выходили все более невнятные, обглоданные. – Не спеши, – сказал Намо. – Мне хотелось зайти, но я не успел. Вода… Вода течет в коридор. Очень тихая. Ноги мокнут. – Не спеши, – повторил, – не спеши. Вода течет. Остановись. Что там происходит с тобой? – Что? На меня течет вода. В темноте. Где никого нет. – Страшно. Не знаю, подумал Феанор. Я не знаю. – Она теплая. Вода. С пеной. Она… Мама такую любила. С цветочным запахом. Это она. Я думаю, может, она забыла закрыть кран. Надо для этого открыть дверь. Спину сковало так, что невозможно пошевелиться. Глазам было горячо и больно. Рука Намо легла на лопатки. Не стала делать никаких движений, только легла, утвердила что-то этим простым прикосновением. – Феанаро. Все уже случилось. Сейчас ты здесь. Опусти пятки на пол. Посиди так. Он всхлипнул, уронил голову, обхватил руками. – Ненавижу вас всех. Что ты, что Лориэн. Ненавижу. Рука никуда не делась. Ванная – тоже. – Я открываю дверь, – выпалил Феанор, – и моя мать лежит там, в этой пене, с этим запахом, и она… Он закусил руку, чтобы сдержать и дрожь, и спазм подступающих рыданий. – И она? – эхом повторил Намо. – Она мертвая. Везде кровь. У нее волосы… В воде и пене. Там жарко. А потом… Потом пришел отец. Он меня вывел. И… И все. – И ты запомнил, что мама мертвая, – ровно произнес Намо. – Да. Мне показалось. Что я должен был думать?! Если бы Намо начал какую-нибудь лекцию, начал сыпать теоретическими тезисами, отвлеченно болтать, все было бы хорошо. Но он – сволочь – снова замолчал, и крик Феанора потонул в этой густой тишине, сорвался в свистящий выдох, и картинка зависла перед глазами. Пена. Вода сквозь бортики. Бледная рука свисает, с пальцев капает розоватая жидкость. Вода щекочет щиколотки. Пряный, насыщенный запах, пар липнет к зеркалу. Рыдания согнули пополам, выкручивая, не оставляя возможности вдохнуть. Она умерла. Умерла. Умерла.