Шестая и Седьмой

      На стене грязной камеры в лусканской тюрьме покачивались цепи.       Пленника не было. Он исчез. Растворился. Сгинул. Возможно, его съели. Или (что более вероятно) похитили.       Вопрос: кто мог проникнуть в столь тщательно охраняемое подземелье и так нагло украсть умирающего человека, что прибежавшие охранники застали только покачивающиеся цепи?       Палач икал. Размазывал сопли. Ничего хорошего его не ждало, потому что: — Кровь. Яркая. Артериальная, — Надзиратель прикоснулся к пятну на стене, зачем-то лизнул палец, сплюнул. — Идиот. Ты убил его! У нас были к этому святоше вопросы, и он не ответил ни на один. И пока он не ответил, он должен был жить! Пусть в виде обрубка, но жить. А ты? Истыкал его, изрезал и пошëл бухать. И не посмотрел, что святоша истекает кровью. Хоть бы перебинтовал его, чудило! — Я-аа... — Палач сглотнул. — Я думал, он себя излечит. Он же паладин! — Думал он. Поверь, думать — совсем не твоë! Твоë — делать, что указано, и делать качественно! И если ты ухитрился нанести ему ранение, трудно совместимое с жизнью, то должен был тут же его исцелить. Для чего я тебе свитки давал? А бинты, мази? А лекаря? — надзиратель глубоко вздохнул, пару раз стиснул кулаки. Ему очень хотелось врезать по этой опухшей, сонной роже, а вместо этого приходилось объяснять элементарное, как ребëнку. — По-видимому, ты переоценил его жажду жизни. Он считал, что его главная задача — защитить Калак-Ча любой ценой. Даже ценой жизни. А ты должен был его сломать, чтобы он захотел нарушить эту клятву и выдал, где она скрывается! И тут ты оказал ему такой подарок — проколол артерию и бросил! Ура, можно спокойно умереть и избежать дальнейших пыток! Его клятва или что там исполнена. А мы остаëмся в дураках!       Немолодой мужчина закашлялся, шмыгнул носом. В камере воняло, держать пленника в более приемлемых условиях у него приказа не было, и это, кстати, тоже было частью пытки. Полгода пленного паладина просто держали прикованным к стене, кормили едой, которой побрезговала бы и собака, а в качестве постели кинули в угол прелую солому и матрац, в котором явно завелись клопы. Но тот упорно молчал, только глядел этими своими ледяными глазищами, и надзиратель дал добро на более жëсткий прессинг. А в итоге этот урод, палач, просто угробил здорового, сильного мужика, сведя на нет все шансы разговорить его. Угробил всего за один сеанс.       Надзиратель выругался и отступил, оставляя липкие следы. Крови натекло из пленника много, целое море, хоть кораблики пускай. Теперь эту камеру ещë и в порядок приводить, а то заведëтся какая-нибудь нечисть. — Но куда он мог исчезнуть? — вслух подумал он. — Причëм такое ощущение, что загляни мы сюда секундой раньше, и застали бы красавца живым. Или мëртвым. Но — во плоти. И в цепях. Надо бы мага пригнать, пусть попробует поискать...       Палач снова икнул, глаза у него были совершенно безумными. Надзиратель тоже был близок к помешательству. Он чувствовал, что маг здесь не поможет. Ибо такое внезапное исчезновение означало: пленника попросту утащили в иной план.       Или вовсе — в другой мир.       Двое целовались на холме, и никто им не мог помешать. Ни крылатая дева, которая тут же начала бы читать лекции по поводу греховности добрачных отношений. Ни тэйка, которая в последнее время очень много разговаривала с бывшей Пожирательницей, объясняя ей мотивы своей матушки и прочих осколков Основательницы. Ни Окку, которому, вообще-то, пофиг, ибо он зверь и к междуполовым отношениям относится просто — но при нëм почему-то тоже неловко.       Вся компания дрыхла сном праведников, и только двое сновидцев дарили друг другу поцелуй. Тайный. Прощальный.       И Ганну-из-Грëз было горько. — Тебе обязательно уходить? — спросил он, отстранившись от возлюбленной. — Может, останешься? — Я и так почти упустила все сроки, — печально ответила полудроу — по крайней мере, она выглядела таковой. Жемчужно-пепельная кожа, светящиеся алым глаза... — Если бы не Пожиратель, я бы давно выполнила свою задачу. Этот мир уже сам начал меня поглощать, стирать мою память. Представляешь, я забыла имя той, что учила меня в Морровинде! И чему она меня учила! И забыла, как звали пепельного вампира, уничтожившего меня там! — Это всё Стена... — начал Ганн. — Не только она, — вздохнула девушка. — Сама по себе Стена не могла меня так быстро переварить. Моя душа не принадлежит Торилу, она чужеродный элемент. Просто за меня взялся сам мир. Понимаешь, он должен был меня отторгнуть. И так вначале было: я родилась, и почти сразу гитиянки попытались меня убить! Я ему показалась чем-то вроде вируса или, может, занозы. Но так как от меня ему вреда не было, а пользы хватало, он изменил своё мнение, и начал меня приживлять. Ну а что, плоть-то здешняя! И я обнаружила у себя проблемы с памятью ещë до того, как в меня попал Пожиратель. Я стала забывать то, что принадлежало тому миру, замещая эти воспоминания тем, что пережила здесь. И если бы я срослась с Торилом окончательно, я бы не смогла выполнить свою задачу. — Именно поэтому ты так спешила, — обречëнно вздохнул шаман. Покачал головой. Девушка была такой же, как он. Такая же сновидица, спокойно гуляющая по чужим снам, тоже не слишком красивая во плоти — и прекрасная в сонном воплощении. Именно это и свело их вместе. Два одиночества с опасным даром, замкнутые друг на друге.       Вот только его избранница любит другого. Обыкновенного и при этом достаточно стойкого. Который смог противостоять еë <<сонной>> красоте и полюбить еë реальную.       А с Ганном она просто прячется от боли.       А он сам? Сколько в его любви именно любви? А сколько — притяжения к похожему существу? — Ты его спасла? — спросил он. — Да. Теперь он в моëм мире. Только это не совсем спасение. Возможно, он будет страдать в нëм больше, чем здесь. Героям всегда достаëтся больше: и славы, и боли. — А он герой? — Герой и спаситель. — Других не нашлось? — Увы. — Почему? — Долго объяснять. Боги моего мира накосячили — такой ответ тебя устроит? — Вполне. И он тоже будет терять воспоминания? — Скорее всего. Мой мир будет вырезать то, что сочтëт лишним, чтобы он вспомнил себя настоящего и сделал предназначенное.       Ганн снова покачал головой. Его шаманка сделала выбор, которого, возможно, у неë и не было. — Азура, ты слышишь меня? — внезапно произнесла она. — Я выполнила то, ради чего ты отправила меня сюда. Теперь тебе решать: нужна ли я тебе с такой памятью, остаться ли мне или всë же вернуться в твою обитель?       Она замолчала, неотрывно глядя на розовую полоску рассвета. А Ганн держал еë руки, всë ещë надеясь, что эта непонятная Азура оставит его избранницу с ним.       Но...       Первые лучи солнца пробили еë насквозь. Руки в его руках стали подобными ветру. — Прощай. И будь счастлив, — шепнул ветер, ласково коснулся его губ. — Прощай, любимая, — так же шëпотом ответил он... пустоте. Встал. Посмотрел на лежащий в траве меч Гит. Подумал, что подарит его Сафии, а та уже решит, что с ним делать. И тихо произнëс: — Ты права. Я теперь смогу быть счастливым. Ты вылечила мою душу. Я найду себе женщину, с моими талантами это несложно. Возможно, полюблю. Возможно, у нас будут дети. Но... — он запрокинул голову к розовым облакам, — я не забуду тебя, Пикстар!       Тоненькая девушка, похожая на данмерку, гладила розу. Ощущала пальцами еë бархатистую прохладу. Вдыхала густой цветочный аромат, исходящий от сотен роз.       Все розы в этом саду были сделаны из материи Обливиона. Как и сам сад. И водопады. И розово-белый дворец. Но пальцы ощущали нежность цветка, нос — аромат, и Пикстар почти верила, что всë это настоящее. Почти. Ибо в ней было слишком много от Калак-Ча, рождëнной в Западной Гавани и дважды спасшей чужой мир. Чужой, но уже почти родной.       Сердце у неë ныло, хотя в нëм давно не было никакого осколка, и даже шрам превратился в тонкую розоватую линию. — Боль твоя пройдëт, и раны зарастут, — сказала высокая женщина в белом, появляясь рядом. Она тоже выглядела как данмерка, крупная, статная. Хотя не была даже женщиной в полном понимании этого слова. Ибо это была Азура. — Знаю, — кивнула Пикстар. — Кроме одной. — Вы встретитесь, когда он выполнит Пророчество, обещаю, — кивнула головой Азура. — Но тебе придëтся ждать. Ибо он был паладином в прошлом воплощении и остался им в этом. Я не удивлюсь, если он задержится из-за того, что продиктует ему долг паладина, но он придëт за тобой, и вы будете свободны от всех пророчеств. — А он вообще выживет? Ведь я знаю, что такое Проклятие Пепла, я сталкивалась с его тварями. — Он воин. А магии — научится, кое-что он уже умеет. Это ты не смогла пройти путëм Пророчества из-за телесной хрупкости. Он силëн и телом, и духом, боги Торила дали ему отличную оболочку, и он уже прошëл через многое — и остался собой. Кроме того, ему повезло — он сразу попал в хорошие руки. К сожалению, это руки Клинков, руки Империи. Но увы — велоти давно утратили многие умения, разве что Нибани Меса смогла бы... Но то, что сейчас не могут велоти, смогли имперские маги. Он спасëн. И будем надеяться, не собьëтся с пути.       Пикстар кивнула. Слова Азуры вселяли некоторую надежду. — В назначенный день от неизвестных родителей возродятся Луна и Звезда, — вслух произнесла она первую строчку Пророчества. — Но как в это вписываются его родители? Ведь он их помнит. Значит ли это?.. — Не значит, — твëрдо возразила Азура. — В Нирне его родителей не существует, они — или их тени — остались в Невервинтере, на Ториле. Здесь он даже больший чужак, чем ты — там. Но — поверь! — его душа осталась прежней. Не зря я договаривалась с Акатошем, Лоркханом и даже Вивеком. Не зря через несколько лет утрачу право посещать Тамриэль во плоти. Он того стоил. Поэтому — надейся, Пикстар. И верь...