Братья по-любому. Вернуть всë

      Бывают такие минуты, когда жизнь вокруг переходит на другую скорость — все начинает лететь, лететь и меняется быстрее, чем успеешь заметить. К внезапному удару нельзя подготовиться. Нельзя собраться с духом — он просто настигает из ниоткуда. И внезапно жизнь, к которой мы привыкли, заканчивается навсегда. Пчёла пожалел о своем решении открыть дверь еще до того, как это сделал. И теперь Женька с ужасом смотрела на Космоса, Космос мутным взглядом на Витю, а Витя — на дуло ТТ-шника, направленного ему прямо между глаз.       — Ты! Ты!.. — Холмогоров, накаленный, как трансформатор, наступал на Пчёлкина, вплотную наставляя на него свой пистолет. — Это ты, сука, его убил! Витя, минутой ранее ошарашенный новостью по центральному каналу, и теперь ошарашенный тем, в чем его обвиняют, рассвирепел и сжал дрожащую руку Космоса:       — Рехнулся?! Дай сюда, придурок лагерный! — схватился за ствол ТТ и что было сил рванул его на себя. Космос ствол не отпускал, и, чтобы завладеть оружием, Пчёлкину пришлось протащить его на себя. Кажется, не особо задумываясь, что любое неаккуратное движение спровоцирует спусковой крючок. А вот Женя задумалась и громко заорала во все горло, ощущая, как от ужаса у самой ноги подкашиваются:       — Бросьте, блять, пистолет! Прекратите сейчас же! Вы мужики или кто?! Ноль реакции. Парни сцепились, повалились на пол, ТТ-шник улетел к порогу, и каждый теперь пытался до него дотянуться. С каким намерением только?! Женя, дыша громко и тяжело, побежала в ванную, набрала в таз ледяной воды и, вернувшись в коридор, просто выплеснула ее на кучу мельтешащих рук и ног на полу. Пчёлкин и Холмогоров растерянно ахнули, глотая воздух, и отшатнулись друг от друга. Космос, тяжело дыша, осмотрел себя быстро, чувствуя, как мокрая и холодная одежда неприятно липнет к телу и уставился на грозно возвышающуюся Пчёлкину, похожую сейчас на Родину мать, только с тазом вместо меча в руках.       — Ебнулась?       — Это я-то?! Еще одно слово, Кос, и я огрею тебя по твоей тупой зажившей башке! Она шагнула к пистолету, потянулась за ним и услышала возмущенное «Э!» изо рта Космоса. И слово свое сдержала — алюминиевый таз звонко припечатал его по затылку.       — Я предупреждала! Подняли свои задницы и прошли в зал. Руки держать так, чтобы я их видела!       — Жек, ты че, бля? Пчёлкина снова замахнулась тазом, но на этот раз Кос пригнулся, прикрывая инстинктивно голову рукой, и после краткой, но многозначительной переглядки с Витей медленно прошел в гостиную. Женя и сама, признаться, не понимала, что ей делать. Неожиданное вторжение Холмогорова с пистолетом заместило по своему страху новость о Саше. Не дало переварить голове и поверить до конца в услышанное. Но именно это вторжение и доказывало — взрыв был реален. Как и реальны хроники новостей.       — Это ведь неправда? Ее осипший голос прозвучал словно сквозь вату, и весь боевой настрой, с которым Пчёлкина разнимала друзей в прихожей, в одну секунду слетел с ее лица и осыпался пеплом. Парни, шипя и оскалившись друг на друга, не спешили отвечать. Новость о покушении на Сашу Белого разлетелась по Москве в мгновение ока. Первые звонки в его офисе раздались уже через полчаса, а к вечеру все телефоны буквально сошли с ума. Звонили все — друзья справлялись о состоянии Белова и уточняли, правда ли это; партнеров по бизнесу интересовало состояние дел и их неясные теперь перспективы, те же, у кого с Белым были хоть малейшие трения, спешили заверить в своей полной непричастности к случившемуся. Филу пришлось отбиваться в одиночку.       — Это правда, — через губу выдавил из себя Космос. — Мне Фил сказал… Вся Москва на ушах стоит. Только Валера не говорил Космосу нестись к сестре и ее мужу и махать перед лицом последнего пушкой. Просто Холмогоров, узнав страшную новость, ни о ком другом и не подумал. Под подозрением был исключительно Витя. «Это правда. Это правда…» набатом стучало в головах. Сердце у Жени остановилось на какой-то момент, когда она осознала, что кричал Космос, заявившись на порог. Он обвинял ее мужа. А Пчёлкин сразу понял и осознал. Наверное, это и развернуло его лицом к бывшему другу. Выкинуло руки из карманов, сжав их в кулаки. В глотке словно разорвался нервный клубок.       — И что это я его грохнул — тоже он сказал?!       — Сам догадался! Так что заткнись, сука! Витя ощутил, как сжимаются челюсти. Дышать внезапно стало тяжело: воздух будто липкий и горячий.       — Ты в моем доме мне еще рот будешь затыкать, ебланоид?!       — Заткнитесь оба! — рявкнула Женя. — Кос, как ты вообще мог такое подумать?!       — Да у кого ты спрашиваешь? У куска придурка, который дует больше, чем духовой оркестр? Очередной упрек замкнул в Космосе яростный, унизительный круг.       — Я тебя щас прикончу, видит бог! — прорычал он, чувствуя пульсацию под кожей. Взгляд метался по гневному Витиному лицу.       — О! Так вот легко? А, может, это твоих рук дело, а?       — Не я орал в последнюю встречу, что будет ответка!       — А твой дружок Активист не орал? А пол-Москвы не точило на него зуб, скажешь?       — Ты стрелки не переводи! — крик Холмогорова был таким же злым, как его взгляд. Он чувствовал вибрацию этого крика в ладонях. — Я помню, как ты выходил из дел. И помню, что ты забрал мою долю! Какие тебе друзья? Какая жена? Ты за бабки голыми руками готов был тигра разорвать! Для тебя это всегда стояло на первом месте!       — Да что ты? А у тебя на руках девственный эпидермис! Ты ими только машинку водишь и молишься, да? А теперь напомни, кто тогда, в восемьдесят девятом, Белого подбивал, кто скандировал про самую центровую бригаду?! Я? У меня хотя бы есть оправдание! У меня две семьи, которые я обязан прокормить! А у тебя что? Ну что у тебя, вчерашний недо-труп? Просто так на приключения тогда потянуло, когда с детства был упакован до трусов! А я тебе скажу, чего тебя потянуло — захотелось самому королем-то быть, да не вышло! Подвинул тебя Белый, а ты сопли жевал несколько лет и не мог доказать, что ты чего-то стоишь! Потому что нихера ты не стоишь, Кос! Женя покачала головой с какой-то ненормальной, нервной улыбкой, напоминающей оскал или зарождение истерики. Ужасаясь себе. Ужасаясь им. И, не в силах больше купаться в этом словесном ушате помоев, гаркнула:       — Хватит! Я не хочу это слушать! Заткнитесь вы, боже мой! — она с досадой саданула по плечам обоих, толкая их, будто в надежде, что ее физическое вмешательство хоть как-то расцепит их. — Да что с вами? В кого вы превратились?! Почему вы не можете не собачиться в такую минуту? У нас друг погиб, а вы!.. Серьезно?! Космос ощущал, как клацают его зубы от мелкой злой дрожи. Он окинул Пчёлкиных изучающим взглядом. Задержался на Женьке. Изменения в ней и для него оказались вполне явными. Вот только ее щенячья преданность к ублюдку Пчёлкину никуда не могла деться. И почему-то в эту секунду Холмогоров, который всем братским сердцем любил Женьку, ощутил что-то, подобное отвращению к ней.       — Я серьезно, Жека. А ты просто дура, раз снова надела свои розовые очки и не видишь очевидного! Это же он, неужели тебе не понятно?! Он убил Белого! Резкое движение, замах. Хруст челюсти. Ярость пульсировала в висках Вити, заставляя наносить новые удары по лицу Холмогорова. Космос в долгу не остался — с первобытном ревом, сжав окровавленные зубы, выбросил перед собой кулак, попадая Пчёлкину в висок. Наверное, так наступает точка невозврата, когда ты осознаешь, что нельзя промолчать, нельзя бездействовать, и ты хватаешься за один единственный железный аргумент. Женя, лучший стрелок в старшей школе, уверенная, что никогда ей оружие не пригодится, сейчас схватила ТТ-шник Холмогорова. Когда щелкнул предохранитель, она не узнала своего голоса.       — Я еще помню, как стрелять. Не промахнусь. Так что не доводите до греха. Разошлись. Быстро. Наверное, только у семьи Филатовых каким-то чудесным образом удавалось развести в стороны Пчёлкина и Космоса. Пусть и использовали они хоть и разные, но далеко не мирные способы. Парни замерли, повернувшись как по команде в ее сторону. Женины глаза пылали гневом, болью и страшной обидой на каждого из них, каждого, кто уничтожал подробными сценами ее прежнюю. Никогда бы они не купились на этот ее аргумент, если бы не осознали — сейчас, в этой комнате, нет никого адекватного. Витя осел на пол, вжавшись спиной в диван, когда Холмогоров оттолкнулся от него, расправил помятую и влажную рубашку, выдыхая смиренно:       — Ты права, Жень. Не время. Но, — он полоснул взглядом по отрешенному Пчёлкину, игнорирующему стекающую по подбородку кровь, — я это просто так не оставлю.       — Это как? — оскалилась Женя. — В следующий раз миномет притащишь? Кос досадливо поморщился и нервно усмехнулся. Наградил ее тяжелым взглядом, грубо вырвал из ее руки свой ТТ и, не проронив больше ни слова, пошел на выход. Когда хлопнула входная дверь, Женя ощутила, что внутри нее лопнули какие-то ниточки, связывающие эмоции и рассудок. Душа горела адски. И она поняла, что рыдает, когда повисшую густую тишину в зале разрезал ее судорожный всхлип. Что это вообще сейчас было? Сердце скакало бешеным галопом, твердило, что надо было все по-человечески обсудить, не допустить хотя бы от себя такого безрассудства, но… а как иначе? Пчёлкина так и осталась стоять, потерянная, плачущая и абсолютно разбитая. Витя же не шевелился, даже боялся глаза поднять и увидеть рыдающую жену. И без того его душу резали ее жалобные и надрывные всхлипы, он зажмурился, сдерживая себя, чтобы самому не пустить слезу от бессилия. Каждый раз, когда ему казалось, что все в его жизни выравнивается, кто-то свыше бил по только что отремонтированной дороге в самый неожиданный момент, и Витя снова летел в яму. Потому что альтернатив не бывает. Движешься по прямой. Это потом, когда задумываешься, что все могло бы пойти иначе, начинают мерещиться развилки, как пучок молний. На самом деле, как бы Пчёлкин не старался уйти от кровавой дороги, он на ней оказывался вновь. Только теперь не в роли палача. А в роли подсудимого. Для Жени все слова в тумане, движения на автопилоте. Руки мужа обхватили тонкие плечи, голос в ухо:       — Ты мне веришь?.. Как тогда, в 91-м. После подрыва Сашиной квартиры. Тогда девушка даже подумать о причастности Вити не могла. А что теперь? Может?.. За дверь в ванной плескалась вода — Пчёлкин смывал с себя тяжесть этого дня. На самом деле стоял под мощной струей душа, ощущая, как горячие капли хлещут по подбитому лицу и смешиваются с редкими, но такими тяжелыми и постыдными слезами. Виктор Пчёлкин плакал. По-мужски, скупо, один, сам себя убеждая, что это всего лишь вода стекает по горящим от эмоций щекам. Сопел, порционно и быстро втягивая в себя разгоряченный воздух. Ему было страшно. Что-то тревожное и тягостное разъедало душу. Саша Белов разъедал ее. И Вите сделалось жутко, он распахнул глаза, будто бы даже сжался, воровато оглядевшись. От чего ему показалось, что Белый мечется по его квартире и тоже хочет что-то узнать? Головой Пчёла понимал, хоть и не желая того, что его лучшего друга Сашки уже не было среди живых, но изувеченное мыслями и эмоциями подсознание рисовало его душу, чуточку удивленную и, может, испуганную, которая металась, будто не желая видеть неожиданную, но логичную точку в своей не такой уж и длинной жизни.       — Сань, видит бог — это не я, — зажмурившись, выжимая из себя соленую влагу, шептал одними губами Витя. — Это не я, брат… А вода все плескалась, плескалась… Убаюкивала лежащую в спальне Женьку. Набухшие от слез глаза ее смыкались, и ей казалось, что она уплывает куда-то очень далеко. Так в полудреме прощалась она с Сашкой горько и крепко, потому что все же она его очень любила, потому что — зачем врать? — он был ей старшим братом, другом, частенько выручал из беды и пел хорошие песни, от которых земля казалась до грусти широкой, а на этой земле они все, все они впятером, были людьми самыми дружными и счастливыми.

***

      Космос, присев одним бедром на капот своей новенькой, до блеска отполированной машины, смотрел на окна квартиры Пчёлкиных. Сам не знал, чего он выжидает… Винить Пчёлкина было легко, потому что были все основания это делать. Но вот винить кого-то еще… кого же? Саня, конечно, был костью в горле у многих конкурентов. Так же, как и у Кирюхи Головина. Но о нем бы Холмогоров не подумал ни за что, если бы Витя не напомнил про ту их с Белым стычку из-за Алёнки. Он посмотрел в салон своего автомобиля через лобовое стекло, спешно докурил восьмую по счету сигарету и прыгнул на водительское сидение. Алёна терпеливо ждала его все это время. Увидев его за рулем, посмотрела на его профиль, отмечая ссадины на переносице.       — Ты не натворил глупостей? Он встретил ее прямой бесхитростный взгляд. Ласковый и обещающий, утешающий. И под этим взглядом рушились все слова, вся интонация, с которой ему бы хотелось ответить. Потому что Космос понимал, что сейчас Алёнка Головина, та, которую он сам прогонял от себя из лучших побуждений, была единственной, кто ни при каких обстоятельствах не отказалась бы от него. Он до последнего верил, что есть еще один человек в этой жизни, который примет его любым и поймет — сестра Женька. Но слишком много произошло за пару месяцев, чтобы Пчёлкина смотрела на него так же понимающе, с сестринской любовью… Он сам виноват, что настроил ее против себя. С Алёнкой они были абсолютно разные: не сходились ни интересы, ни позиция, судьбы странно переплетались, и только из-за отвратительных, страшных обстоятельств. Но каким-то образом девушка полюбила его просто потому, что он появился в ее жизни. Не обещая ничего, не касаясь ее, а лишь находясь изредка рядом в разных состояниях. И она не могла его осудить, оттолкнуть… Просто любила. Даже после тех обид на него, даже после страшной заварухи, в которую влипла по своей глупости из-за неразделенной любви. И сейчас, когда в Холмогорове не осталось ничего от него прежнего, когда крупицы достоинства сейчас унизил в очередной раз Пчёлкин и взгляд Жени, Алёна продолжала его любить. Ее глаза будто не видели в нем наркомана, бандита и опустившуюся никчемность, не видели того, что он сам и его друзья в нем нашли.       — Мы давно натворили глупостей. — Кос повернул ключ зажигания, но с места пока не тронулся. — Скажи, Аленький… когда Белый приезжал к вам в Саратов, о чем они говорили с Кирюхой? Головина отвела глаза, вспоминая. Брат встретил Сашу, мягко говоря, подчеркнуто неприветливо. Она не подслушивала, но прислушивалась, боясь проявления чего-то страшного и агрессивного, когда мужчины вышли из квартиры. Единственное, что она могла расслышать в их нарочито негромком разговоре, это то, что Активист заверял Белова, что они квиты и ничего в его адрес со стороны бывшего порученца не будет. И тут же глаза ее чуть расширились. Уж не думает ли Космос, что Кирилл организовал это убийство?       — О чем — не скажу, не знаю… Но Саша спокойно уехал. Ты же не думаешь, что мой брат мог это сделать?       — А ты? В горле у девчонки засаднило. Потому что эта сестринская болезнь, иначе и не назвать, прогрессировала и у нее, и у Женьки — они видели своими глазами, как близкие им люди могут быть жестоки и безжалостны по отношению к другим, но упорно верили, что в глубине души они самые добрые и самые лучшие. Потому что родные. А родные не могут сделать кому-то плохо просто так. Не могут быть хладнокровными убийцами. Априори любящий человек не может верить в виновность того, кто дорог ему, даже если все до ужаса очевидно. Даже когда жизнь, не любящая критичных суждений, подкидывает повод усомниться в них. Конечно, в глубине души Алёнка могла осудить каждого, поругать их — и брата, и Самару, и любимого Космоса — но что делать, когда это единственные люди в ее жизни и без них ее жизнь сродни аду? Кому, как не Космосу, было знать, что Активист был настоящей машиной для убийств. Хладнокровный, решительный. Единственный раз, когда Холмогоров видел его вывернутую душу и несдержанность, — случай с похищением сестры. Только это иной раз подчеркивало, что, обуянный эмоциями из-за страданий родной души, он мстил с двойной жестокостью всем причастным. Но вот Белый… Мог ли Головин вынашивать целый год страшный план по его устранению? Вполне. Терпения и тактике Активисту было не занимать.       — Он знает, что ты здесь?       — Нет. Даже не догадывается. Головина, конечно, оказалась в Питере не случайно. Первая причина, само собой, любовь. Кто бы сомневался! Весь путь реабилитации Коса она была на связи с Юрием Ростиславовичем. Никто не знал, что старший Холмогоров и младшая Головина периодически созванивались, им обоим это было необходимо. Девчонка скрадывала одинокие вечера профессора астрофизики, а он в свою очередь давал ей хоть немного информации о своем сыне. В очередной раз Алёнка позвонила ровно через два дня после того, как Кос разбился. Приехать в Москву или в Питер она бы не решилась, пока Кирилл контролировал ее. И теперь она не противилась этому контролю, потому что все понимала. Но ей нужно было видеть Космоса. И когда Активист уехал, она осмелилась рвануть в Петербург. И только сейчас, сидя в машине любимого человека, Головина вдруг осознала, почему подозрения Космоса имею место быть — ведь старший брат уехал два дня назад в Москву. Зачем? Не сказал, конечно, но вопрос Холмогорова заставил задуматься. Как-то все сходилось само собой, и Алёне это не очень нравилось. Но причастность Кирилла к гибели Саши Белого она по-прежнему продолжала отрицать. Для своего же успокоения. Космос не понял, что испытал, увидев ее сегодня с утра на пороге: он будто не ожидал, и в ту же секунду так улыбнулся, будто только ее и ждал все это время. Алёнка изменилась. Что повлияло на это — он не знал. То ли ситуация с Воландом, то ли то, что он не видел девушку полгода, но она стояла совсем другая. И очень красивая. Целых полдня Холмогоров ощущал себя в другом, каком-то светлом мире, вырванном из общего контекста. Они катались по городу, когда от Фила пришло известие о Саше. И тогда Кос рванул к дому Пчёлкиных…       — Ты где остановилась?       — Нигде, — пожала Головина плечами. — Я вообще не рассчитывала на долгую поездку…       — Переночуешь у меня. Она только кивнула. Будто и не удивилась, не показала той детско-женской радости от его предложения. Потому что эта эмоция сейчас бы выглядела кощунственно на фоне горя бригадиров. У девушки мелькнула мысль, безумная и отчего-то возбуждающая, что, опьяненная этой радостью и чувствами к Холмогорову, она бы и слова не сказала, вскрой он ее и выпотроши.       — Когда ты поедешь в Москву?       — Завтра… Блять, не верится, что это все происходит на самом деле! — Космос до боли закусил костяшки пальцев и тут же саданул кулаком по рулю. Грудная клетка его тряслась. Он, как и Пчёлкины в доме напротив, не мог поверить, что их Сани Белова больше нет. — Хочешь чего-нибудь? У меня дома шаром покати…       — Нет.       — Я бы выпил… — хотя желание было нажраться. — Ты как?       — Только если составить тебе компанию.       — Что ж, этого давно никто не делал… Поехали.

***

      Квартира его оказалась именно такой, какой Алёна себе и представляла, под стать Космосу: большой, красивой и одинокой. Здесь было пусто и, несмотря на различные безделушки, закрадывалась мысль, что дом необитаем. Кос включил везде свет, и его яркие всполохи разогнали ночную тьму по укромным уголкам дома, и Головиной показалось, что серое, безликое одиночество убегает по коридору в самое нелюдимое место квартиры — в спальню. В храм боли, самобичевания и глубокой тоски. Представила, как это самое одиночество юркает под одеяло, сворачивается клубочком и ждет, когда хозяин дома ляжет в кровать, чтобы принять его в свои холодные эфемерные объятия. И в ту же секунду Алёна ощутила ревностное желание не отпускать Холмогорова из своей скромной компании, чтобы он только не пошел туда, в самую дальнюю комнату… Космос выставил на журнальный столик две бутылки джина и тоник для Головиной и прошел на кухню. Девчонка тем временем занималась нарезкой цитрусовых и сыра для закуски. Быстро орудовала ножиком, нарезая ровные и аккуратные дольки. И ничего особенного в этом не было, но Кос, прижавшись к проему двери, наблюдал за ней с какой-то щемящей сердце теплотой, благодарный ее появлению в такой тяжелый и страшный день.       — Спасибо. Она обернулась на него через плечо, улыбаясь сдержанно и мягко.       — За что?       — Что ты есть у меня. Эта смелая фраза горячими объятиями обволокла девичье сердце. Головина взяла тарелку, приблизилась к парню и, задержавшись около него на пару секунд в непростительной близости, посмотрела в его глаза.       — Тебе тоже. Что наконец-то увидел это. Его рука машинально поднялась и захотела перехватить ее запястье, но Алёнка, будто дразня, ловко обогнула его высокую фигуру и юркнула в зал. Космос хмыкнул и пошел следом. Пили молча как-то время, Холмогоров контролировал свой объем потребления алкоголя, опасаясь опьянеть быстро и глупо, но так привычно за последние годы. Он и так ударил в грязь лицом, это скрывать было глупо, Алёна видела его и угашенного в хлам, и пьяного в стельку, но утонуть в грязи окончательно он боялся. Боялся, что напугает единственный, неожиданного заглянувший в его склеп лучик света, и он исчезнет.       — Скажи, Аленький… я реально такое дерьмо? Реально чудовище?.. — это говорили не градусы в нем, говорила безмерно уставшая и израненная душа. — У меня реально нет шансов от этого отмыться?       — Ты неправильно выразился. Не ты, а с тобой случилось много чудовищного дерьма. И кто я, чтобы винить тебя в этом?       — Ты? Близкий человек.       — И давно ты меня считаешь близкой?       — Всегда считал…       — Поэтому и отталкивал?       — А как еще тебя можно было спасти?       — А Женю ты пытался спасти? Космос опустил взгляд, наполнил бокалы. Молчал. Наверное, пытался в самом начале, но результатов это не дало. Их общие попытки обезопасить сестру накрылись медным тазом, когда они решили вклиниться в ее жизнь через полгода ее отъезда в Петербург. А потом Космос толкал и толкал Женьку в объятия Пчёлкина, считая тогда, что из лучших побуждений. Ну раз люди страдают друг без друга, продолжая любить долгое время, надо помочь им! Холмогоров считал себя хорошим другом и братом, организовывая их счастье, помогая Вите в делах сердечных и денежных. Ведь тогда вся их игра в крутых гангстеров казалась красивой и перспективной… Да много тогда чего казалось. А сейчас Космос пытался что-то исправить, отмотать назад пленку, чтобы стереть свои грехи, но делал только хуже.       — С Женькой я облажался. Поэтому с тобой был шанс не допустить подобной ошибки. Пойми, я не хотел портить тебе жизнь. Алёна только улыбнулась. Снисходительно, с тоской. Потому что, на самом деле, как бы ей не было страшно и неприятно осознавать, что жизнь ее и ее брата могла повернуться по-другому, не случись тогда в Ростове одной встречи с бандитом-соседом, но уже как шесть лет Головины другой, не криминальной жизни не знали. Им оставалось лишь приспособиться, чтобы выжить.       — Нельзя испортить то, что давно уже начали портить другие обстоятельства. Космос, я сестра чистильщика. Семья лучших друзей — тоже семья чистильщика. Кирилл и Лев убивали людей. На войне. После войны. Убивали за меня тоже. Я живу под одним потолком с убийцей, не боясь его, потому что он мой родной брат. В наших жилах течет одна и та же кровь. И я знаю, что никогда от них не откажусь, потому что рядом с ними я чувствую себя в безопасности. Потому что рядом со мной они другие. Понимаешь, насколько хренова моя жизнь, если для меня настоящие киллеры — родные люди? А ты пытался оттолкнуть меня лишь потому, что ты — криминальный авторитет с хреновыми пристрастиями? Немножко мало для глупой и влюбленной в тебя девочки… Космос не отвечает, да она и не ждет. Все говорит взгляд.       — За что ты меня любишь, Аленький?       — А разве любят за что-то?.. — хмыкнула Головина, не в состоянии выдержать его долгого синего взгляда. Потому что он никогда не смотрел на нее так долго и так заинтересованно. А она никогда не чувствовала себя мудрее, чем ее собеседник. Но сейчас ей казалось самой, что она может так размышлять, потому что научилась понимать, рефлексировать, потому что многое осознала. А Космос… Он казался сейчас загнанным в угол, испуганным и растерзанным черным котом, которого все шпыняли только за его окрас. И хотелось его прижать, хотя больше хотелось самой прижаться. — Вот дети как любят? Маленькие, у которых еще родничок не зарос… Они любят просто так. Не нарочно. Холмогоров только кивнул, осушил свой стакан, тяжело выдохнул и, закрыв глаза, потому что так было легче, спросил:       — Я могу тебя обнять? Алёнка вспомнила, как два года назад, стоя на кухне их с Кириллом квартиры, она так же, нерешительно и мягко, спросила его о том же. Ох, сколько же эмоций она тогда испытала, прижимаясь к его груди, обнимая его спину, ощущая, как бешено колотится его раненое сердце!.. А сейчас он сам просил об этом.       — Зачем ты спрашиваешь? Она только попыталась подняться с дивана, чтобы шагнуть к нему, но руки Космоса, горячие и крепкие, удержали ее, а сам он опустился перед девушкой на колени. Его голова прижалась к ее обнаженным ногам, и Головина кожей почувствовала мужское прерывистое дыхание, подрагивание ресниц… И ей хотелось взять все и столько же дать ему сейчас, пока они еще вместе, пока пропасть между ними не превратилась в яму, у которой нет дна и которую невозможно перепрыгнуть. Если у них есть только сегодня, пусть оно принесет им все, что не даст завтра.       — Космос?.. Космос, посмотри на меня, пожалуйста. Холмогоров поднял голову, их взгляды снова встретились. И впервые у обоих в глазах было одно и то же — нежелание отпускать друг друга. Благодарность за то, что этот человек рядом. Толика испуга от того, что в следующую секунду один из них допустит слабость, а второй не сможет не поддержать его в этом. И в этот самый момент, этот и никакой другой, Кос понял, что Алёнка никогда от него не откажется. Люди могут говорить что угодно, его друзья и ее брат могут говорить что угодно, но у него всегда будет человек, в глазах которого он не окажется ничтожеством и конченным наркоманом. Поезд, на котором еще можно было сдать назад, уехал окончательно, когда Космос нежно погладил щеку Алёнки, а девушка прижалась к его руке с тем естеством, с которым соприкасаются с теми, кого знают очень давно, с теми, кого любят и берегут. Головина чувствовала его натянутость, все еще сильное желание удержать ее на расстоянии вытянутой руки — на расстоянии от себя. Она гладила его волосы так, как гладила бы мать, ласкающая ребенка, но потом чисто по-женски пропускала волосы сквозь свои пальцы. И желание Космоса продолжать держать дистанцию таяло, таяло, таяло… Как их лица оказались в опасной близости друг от друга, Кос не помнил сам, только помнил эту дурманящую вспышку в голове, когда он, не выдержав ласки ее прикосновений, тихо рыкнул, обхватил тонкую шею и смял пухлые губки поцелуем. А у Головиной весь воздух из легких в этот момент вышибло. Горячий, пьянящий пуще любого алкоголя поцелуй углублялся, она чувствовала, как смешиваются в одно их дыхания с округлыми и мягкими нотками можжевельника и лимона после выпитого джина. А потом, когда Алёнка почти задохнулась, воздух ворвался в носоглотку, но дыхание опять сбилось, потому что губы Космоса теперь нетерпеливо исследовали ее шею и ключицы, прикрытые воротником футболки. Этот воротник мешал, и хорошо, что мешал, но его преграда была такой хлипкой и ничтожной, что длинные пальцы оттянули его, и Головина ощутила поцелуи на выемке между ключиц и как зубы отодвигают золотую цепочку с крестиком.       — Скажи, чтобы я остановился… — его наждачно-хрипловатый голос опалил жаром кожу. — Скажи это!..       — Не могу… Сопротивляться его внезапному, но такому нужному желанию — это одно, но желание, разделенное на двоих, сводило с ума. Космос был близок ей и до этой ночи, до того, как умоляющий и потерянный прижался к ее ногам. До того, как осмелился поцеловать ее, вчерашнюю школьницу. Головина любила его всего и прежде, она принимала его, но никогда они не переходили грань, откуда нет возврата. Алёна поймала на загривках затуманенного его лаской сознания боязнь стать для него одной из многих, и пока они не слились в этом поцелуе, просто так, без обещаний, сидя друг напротив друга, девушка чувствовала себя особенной. Но… Но остановить его она не могла. Потому что не хотела. Потому что ей, черт возьми, это было нужно самой. Урвать хотя бы эту ночь, а дальше гори все огнем! Космос сам не знал, какой силы воли ему стоило оторваться от нежной розовой кожи, оттолкнуться от девушки и вскочить на ноги. Зарычал, зарываясь пятерней в волосы, наливая себе чистого джина, отворачиваясь, чтобы не смотреть на Головину. Потому что ему было стыдно. Это ненормально! Сегодня погиб его друг. А он решил окунуться в омут с головой с сестрой того, кто, возможно, был причастен к его гибели? Все это походило на театр абсурда.       — Космос… Все нормально.       — Нет.       — Да. Повернись. Вернись ко мне. Холмогоров зажмурился, зажал уголки переносицы до боли. Выпил. Выдохнул. И все-таки повернулся. Застыл, не понимая, как спокойно реагировать на то, что видит: Алёнка, не прерывая с ним зрительного контакта, стояла уже без футболки и спускала с плеч лямки бюстгалтера, позволяя ему спасть с худеньких плеч на застеленный ковролином пол. Космос проводил его взглядом, следя за каждым миллиметром открывающейся кожи. Головина, его Аленький цветочек, раскрывалась перед ним. Он видел ее розоватое тело, ждущее его, знающее, что за все приходится расплачиваться болью. Холмогоров стоял, боясь сделать к ней шаг. И она сделала его сама. И еще один. И еще. И остановилась в паре сантиметров, подняла глубокие зеленые глаза, и сейчас, кажется, он пропал и сошел с ума окончательно. Потому что не отодвинулся, не заставил ее одеться, не накинул сам на нее свой пиджак… А просто обнял ее. Осторожно и при этом крепко. Грудью она чувствовала напряженность его мышц, скрытых рубашкой. Алёнка запрокинула голову, и ее губы очертили поцелуем его острый подбородок. Она приподнялась на носочки, касаясь горячим дыханием его уха, и Космосу достаточно было движения одной руки, чтобы обхватить девчонку полностью, второй рукой подхватить ее под бедра и поднять так, чтобы их лица вновь оказались рядом. И желание, одурманивающее, одновременно и отрезвляло, потому что перед ним Алёнка. Его Аленький. Человек, с легкостью впустивший в свою жизнь, ждущий его во всех смыслах даже на расстоянии, чуткий к хмурому настроению, никогда ни о чем не спрашивающий. Принимающий таким, какой он есть. Рита тоже принимала… Но брала взамен страшную цену. И за их любовь он расплатился слишком дорого. Рита! К черту, не сейчас, пожалуйста, не сейчас! Космос с жаром ответил на поцелуй Головиной, желая каждой клеточкой, чтобы девушка выпила из него ту боль, то имя, по которому он скорбел два года, которое не покидало голову, только периодически блекло, но не исчезало до конца. Чтобы свет Алёны разогнал тот эфемерный темный силуэт в углу комнаты, очертания которого выстраивались в высокую стройную фигуру в красном шелке. И Алёна целовала, выбивала из него дыхание, вместе с ним наружу вылетало то, что болело. Пусть не навсегда, пусть лишь на эту ночь. Но Космосу будет легче. Он уже слишком распалён, чтобы отказаться от девчонки. Он уже раз отступил, но она не позволила. Теперь Космос и сам не в силах отступить, удержать примитивные помыслы, справиться со звериным желанием обладать этим светом. В руках Холмогорова девушке хорошо и совсем не страшно. Она хватает парня за плечи, страшась, что он снова исчезнет, и тянет вниз. Там, на полу, под тяжестью его тела, она ощущает себя в безопасности.       — Ты пожалеешь, Аленький.       — Пусть.       — Ты очень пожалеешь. Пугает этой избитой фразой, потому что больше никак не может ей запретить любить и хотеть его. А сам понимает, что не посмеет сделать ей больно. Он уже этого боится, еще не слившись с ней так, что нет обратного пути. А она в ответ только снова целует, выгибается ему навстречу, неумело, наощупь расстегивает пуговицы на его рубашке, тянет рукава вниз с его плеч. А он помогает, смахивает с себя ненужную преграду, не прерывая поцелуя, прикусывая ее припухшую нижнюю губку, ловит с ее языка тихий стон. Его левая ладонь оглаживает хрупкое тело, гладит выпирающие ребра и тазовые косточки, задевает пальцами последнюю преграду — белые трусики. Алёна, облизывая губы, откидывает голову, чтобы взглянуть на Космоса, когда он замирает на мгновение, и кивает, говоря, что он может продолжать. Конечно, может. Головина никогда не скажет ему «нет», даже если сознание начнет мутиться и клинить, как сломанный фотоаппарат. Каждая клеточка тела отзывается на его прикосновения, и девушка едва не мурлычет от удовольствия. Внизу ноет только от ожидания ласки, а каждое касание оставляет ожоги. Она выгибается дугой в его руке, полностью обхватившей ее спину, когда пальцы начинают ее дразнить, оглаживая и проникая внутрь.       — Больно? — шепчет он.       — Нет, — отвечает одними губами и чувствует, что хватка на ребрах усиливается, а пальцы уже слишком глубоко, растягивают, и все пронзает сладкой и тянущей болью. — Ты не сдерживайся… Делай, как нравится. Как любишь.       — Дурочка… — потому что так, как ему нравится и как он любит, она не вынесет. И с ней нельзя так. — Маленькая дурочка… Он целует, усыпляет, переключает внимание, и когда чувствует, как расслабляется ее тело, толкается в нее, и ее пальцы, холодные от оттока крови, сжимают его плечи. Космос хватается за протянутые руки, потому что не представляет, что выражение лица Алёны сведет его с ума так, что почва уйдет из-под ног. Это умоляющее и ждущее, зовущее выражение, требующее не останавливаться и продолжать, заставляет парня быстрее двигать бедрами, и Головина подается ему навстречу.       — Я люблю тебя, — задыхаясь, шепчет она. Эти слова опасны, потому что все в Холмогорове отзывается на них яростным рыком. Он крепче сжимает ее ребра, в моменте ощущая, что его хватка способна сломать ее, уничтожить и извести, потому что она слишком чиста, слишком нежна, слишком… не такая. И от этого ему еще больше хочется ее, потому что это дает надежду, что он еще достоин такой девушки. И такой ее любви. Она боли и рычания не замечает. Как и того, что, крик, вырвавшийся из ее груди, совпадает с временем, когда его семя орошает ее тело. Космос тяжело задышал, ощущая, как вибрирует все его тело, и сложился, как карточный домик, утыкаясь лицом в горячую маленькую грудь девушки. В ухо забился ее бешеный пульс. И этот звук успокоил. Ему почему-то было страшно его не услышать. Боялся, что он действительно убьет собой эту малышку. Повернул голову, все еще не отрывая ее от груди, скосил затуманенные глаза на женское бедро, по которому змейкой ползла темная кровь. Первый… Он для нее первый. Будто сомневался!       — Космос… — тихо, ласково. — Космос, все в порядке? И это она еще спрашивает у него! Дурочка…       — Ты как? — осмелился поднять голову и взглянуть на нее. Но теперь смотрел как-то по-новому.       — Все хорошо… Насколько может быть в нашем случае. Замолчали, все еще не решаясь встать и отстраниться друг от друга. Он не мог ей ничего предложить, она не могла ничего просить. Сколько прошло времени, пока так пролежали в абсолютной тишине — неизвестно, когда наконец Космос поднялся, протянул руку, помогая Алёнке встать.       — Иди в душ. Чистое полотенце там есть, белое такое… Волновался, она чувствовала. А если волновался, значит, отзывается в нем что-то к ней. И это пока единственное, за что можно было ухватиться. Головина кивнула, развернулась и, пока не скрылась из гостиной, Кос разглядывал ее худенькую спину, испещренную сотней красных полосочек от ворса ковра. Холмогоров даже не готов был думать и задавать себе вопросы о том, что произошло, потому что любая мысль об этом свела бы его с ума в эту самую минуту. Считал ли он себя подонком? Скорее, нет. Утешал ли себя, что все они уже взрослые люди? Скорее, да. Будет ли он жалеть об этом уже завтра утром?.. А она?.. Допил прямо из горла остатки джина, закусил долькой лимона, жмурясь, ощущая, как ядреная кислота бьет в голову и заставляет вытеснить ненужные вопросы, на которые все равно он не готов себе дать ответ. Достал из шкафа в спальне футболку, подошел к двери ванной комнаты и, выждав пару секунд, постучал. Дверь открылась, и из теплого воздуха шагнула прекрасная, румяная нимфа. Влажные рыжие волосы рассыпались по плечам, прикрыли грудь, а глаза, как два изумрудных сапфира, блеснули в полумраке. Красивая. Это все, что успел подумать Холмогоров, прежде чем протянул ей футболку.       — Идем спать, Аленький.

***

      Женя проснулась разбитая. Голова ее ныла после литра выплаканный слез. Витя же не сомкнул глаз ни на минуту. Когда он выбрался из ванной, жена, шмыгая и тревожно сопя, уже спала, и он присел с ней рядом, взял за руку и держал ее всю ночь. Будто от этого ему было легче. А сам думал о клинике… Судьба ее сейчас была под вопросом. Наверное, хорошо, что вчера он не успел рассказать об этом Жене. Ведь сейчас была одна проблема — с взрывом Сашиной машины все стрелки сходились на него. Можно было справиться с пьяным бредом Коса, если бы он так думал один, но как справиться с остальной братвой, которая знала о конфликте между Белым и Пчёлой?       — Ты давно встал?       — Я и не ложился, — Пчёлкин перебрал в своей ладони ее пальцы, поднес их к губам и мягко поцеловал. — Вставай, малыш, сегодня очень… много дел. Я пока сварю тебе кофе. Не знай Женя его, решила бы, что Витя слишком спокоен для человека, пережившего накануне несколько сильнейших моральных ударов. Но ей достаточно было факта, что он не спал всю ночь, чтобы понять — муж сжирал себя мыслями беспрерывно. У девушки на душе был тот же осадок. Вязкий, тяжелый, он сжимал все внутренности так, что дышать было больно. Не хотелось шевелиться, хотелось провалиться куда-нибудь надолго, в какую-нибудь спасительную темноту, но у мобильника были свои планы. Он разразился громкой трелью, и Женя, не сдерживая обреченного стона, достала его с прикроватной тумбочки и поднесла к уху.       — Привет, Женёк… — Фил. Судя по голосу, он тоже всю ночь не спал. И ему, как и сестре, тоже хотелось исчезнуть из этого безумного мира. — Проснулись?       — Нельзя сказать, чтобы и сильно спали…       — Сам так же. С Кабаном полночи базарили… Есть маза, что сука среди своих…       — Валерка, — Пчёлкина до боли вжала кулак в нос, чувствуя, как в ноздрях противно покалывает, и голос ее угас до шепота, боясь назвать имя собственного мужа, — ты же не веришь, что это… Филатов слишком тяжело и громко вздохнул, опаляя через телефон ухо сестры своим дыханием, и произнес то, что подтвердило то, о чем она договорить не успела:       — Я позвонил Русу, он скоро с пацанами подъедет к вам. Собирайтесь, поедете вместе в аэропорт.       — Это что, конвой?       — Для вашей же безопасности, — уклончиво ответил брат. — Нет времени болтать, Женек, у меня голова и так кругом. На мне тут и так вся братва, Ольга с мелким и Катя. Сама понимаешь — задачка со звездочкой… В Москве вас встретят. И отсоединился быстро, чтобы сестра не успела ничего больше спросить. Хотя и так было понятно — Фил тоже подозревает Витю. Пчёлкина заставила себя подняться и поплелась на кухню. Один на один с собой муж безостановочно чертыхался, суетился и выплескивал волны раздражения. Кофе почти убежал из турки, Пчёла схватился за ручку, позабыв про прихватку, ошпарился, снова сматерился, но турку все-таки уберег от неотвратимого падения.       — Давай я, — Женя подошла к нему, намереваясь перехватить инициативу в свои руки, но Пчёлкин отстранил ее, указывая на стул:       — Сядь. Ща все будет… Кто звонил?       — Валера. — она взяла чашку, отхлебнула горячего кофе и, пользуясь моментом, что глаза можно спрятать за фарфоровой стеночкой чашки, выпалила на выдохе: — Он пришлет людей. Мы поедем с ними. Сказал, это… для нашей безопасности. Витя в немой ярости сжал зубы.       — Какая забота!.. Я тронут. Видно было, что спокойный тон дается ему крайне тяжело. Потому что вчерашняя сцена в коридоре с наставленным на него пистолетом вызывала флешбэки, унося в апрель, когда и Саша держал его на мушке. Пчёлкин ни раз был под дулом автомата или же у острия ножа, но таких сильных эмоций не вызывал ни один острый момент в его жизни. Потому что от врагов это ожидаешь. Врагов ты априори не переносишь на дух. А как быть с теми, кто пятнадцать лет был твоим братом, а потом нацелился на твою голову и даже спустил курок? И самое обидное, что после этого ты же и остаешься крайним. Без вины виноватым.       — Вить, я все понимаю… — на это Пчёлкин, не сдержавшись, только ядовито посмеялся. Женя продолжала сохранять невозмутимость. Зачем-то. — Но в такой момент можно обойтись без язвительного тона? Он сейчас не уместен…       — В «такой» — какой? — прошипел он, чувствуя, как от злости скрипят зубы. — Когда я проснулся первым подозреваемым на деревне?..       — Вот именно. У тебя не то положение сейчас, чтобы…       — Чтобы что? Высказывать своё «фи» по поводу совместной поездочки с нашими головорезами? Действительно, не то положение, как я мог забыть!.. Странно, что мне вообще позволено ехать — я же убийца! Как-то неприлично, наверное, скорбным лицом у гроба торговать. Как считаешь? Так много болючего сарказма в его голосе, что Жене становится плохо. Она не хочет верить в то, что больше нет Саши. Она не хочет верить, что Кос обвинил Витю в этом. Она не хочет верить, что Витя реально причастен. Не хочет верить, что родной брат послал людей сопровождать их, как каких-то преступников! Но сейчас так невовремя всплывают все слова мужа: «Мы уже не те… это для тебя мы все еще мальчишки… На наших руках столько всего!..». Как же все это дико! И разговоры эти, и вся ситуация…       — Знаешь, что мне сказал Саша в нашу последнюю встречу? Что ты для него по-прежнему брат. Он сожалел, что тогда так обошелся с тобой. Что стрелял в тебя… — Заметив краем глаза, как голова Пчёлкина поворачивается в ее сторону, она закивала: — да, я все знаю, он рассказал мне… Я была в ужасе, не могла поверить… Потом винила себя, что тебе не дала тогда высказаться. Но я сейчас думаю о том, что… ты же не мог это просто взять и проглотить. Не в твоем характере это. Витю будто кипятком ошпарило. Он, кажется, даже слышал, как что-то внутри него с хрустом осыпалось от ужаса. Неужели Женька, которая никогда и ни за что не могла поверить в страшные сущности, живущие в каждом из четверки парней, сейчас тоже обвиняла его? Он посмотрел на нее так убийственно прямо, будто сам обвинял в чем-то.       — Ну что ты молчишь? — ее глаза быстро забегали по каменному лицу Пчёлкина. — Скажи мне, что это не так. Что ты ни при чем. Скажи хоть что-нибудь!..       — Это не так. Я ни при чем. Голос его как у робота — без эмоций, приглушенный, и Женя почувствовала раздражение где-то совсем близко к горлу. Захотелось в эту же секунду вскочить, схватить парня за грудки и закричать, выбивая из него правду. Только бы не слышать такой его голос, не видеть таких его глаз. Но вместо этого лишь сжала кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони, и процедила:       — Ты можешь сейчас отнестись к моим словам серьезно?       — Серьезно? — Пчёла сложил руки на груди и, глядя в одну точку на противоположной от него стене, хмыкнул: — Настолько же серьезно, как ты подозреваешь меня?       — Я слишком долго ходила дурой, Кос прав. Может быть, я и сейчас дура, потому что жалею вас всех… Может, вы уже давно этого не заслуживаете. Но вы моя семья, так уж вышло, что потерять кого-то из вас так же больно, как и осознать, что кто-то из вас пошел на такой страшный шаг. У тебя есть возможность рассказать мне все. Обещаю — выслушаю, не сбегу.       — То есть, мне нужно сказать тебе «спасибо» за то, что ты еще и сомневаешься?! — щеки его пылали. Но если сначала в этом румянце был намек на злость, то сейчас это было унижение. Такое чистое. Такое больное. — Окей… Хочешь серьезно — давай серьезно. Я скажу как есть… Тебе жалко всех, всегда. В курсе, ты у нас добрая душа. Но мои нервы ты жалеть не торопишься. Я не хочу тут строить из себя хрен пойми что, но дружба с пацанами рухнула тогда, когда я попытался все изменить в жизни ради тебя. Потому что очень тебя люблю. Потому что до сих пор помню глаза маленького Тёмки и боюсь когда-нибудь увидеть такие же глаза у нашего сына. Я сделал все, чтобы ты могла мне доверять, чтобы не мучилась каждый вечер вопросом: приду я или нет. Но не я виноват, что Белый трижды не поддержал меня по одним только ему известным причинам. А я все ломал башку, да что ж нет так-то! Не я виноват, что Кос выбрал страдания, а не заняться делом. Он только ходил и ныл, ходил, мать его, и ныл! Когда у него под носом все бумаги торчали два года! Я в курсе, инициатива ебет без вазелина, но я, в отличие от двух наших друзей, не ныл, а работал. Не подозревал никого, а наоборот хотел сделать все по-нормальному. И, тем более, не «воспитывал» никого шуточными выстрелами. Он поднялся, обошел кухню в поиске пачки сигарет. Те, как назло, не находились. К черту!       — Ты ушла от меня весной почему? Потому что тебе напели, что я якобы украл твой паспорт, да? А что бы ты сделала, если бы я в тебя шмальнул? — Витя склонился к столу, и его глаза, наполненные жгучей обидой и болью, чуть ли не выжгли дыру на Женином лице. Она, сама того не ожидая, поежилась от его взгляда. — А потом перекрыл бы тебе везде кислород. Так, для метафоры, сравню — бросил бы зимой голую в реку. Уж вряд ли бы ты захотела меня хотя бы раз в жизни увидеть! Ну, так? Женя опустила глаза под тяжестью его взгляда и выдавила:       — Допустим.       — Допусти. Итак, все вполне смахивает на хорошую такую причину для мести. Но вопрос, самый главный: это бы заставило тебя убить меня?       — Дурак?!       — Вот! Я, значит, дурак, раз посмел задать тебе такой вопрос… Так почему ты мне задаешь подобный?.. Если бы мы после каждого конфликта убивали людей, то на планете не осталось бы никого в принципе! Да, вот здесь, — Пчёлкин громко постучал по груди в том месте, где бешено колотилось сердце, — я еще не отошел, не простил… Да хер бы с этим, кого волнует? Обвинить меня легче, потому что все знали о нашем с Белым разладе. Но я давно понял — глупо убивать тому, кому есть мотив. Это все равно, что мишень на себе рисовать. Но не в этом дело! Я и так знаю: если поеду в Москву, я могу угодить в крупную задницу. Но не поехав, влипну еще больше. И что бы там не случилось, ты должна знать: я этого не делал. В любом случае, даже если меня грохнут. Ведь действительно могут. Даже разбираться не будут, достаточно подозрений. В этом Пчёлкин был уверен, слишком много уже за столько лет повидал подобных инцидентов. От Витиных слов ощущалась вполне физическая боль. Заныла голова. Женя уронила ее на руки и обессиленно выдохнула. А Пчёлкин наконец нашел сигареты. Нервно чиркнул зажигалкой, крепко затянулся, прикрыл глаза. И ощутил себя таким одиноким, что впору было завыть. Человек, которого он любил и ради которого так много дел натворил, кажется, еще продолжал сомневаться. В целом, сам в этом виноват. Сам пошатнул ее доверие, а Космос только помог. И если Женя не поверит, примет только ей известное решение, значит — все было зря. Все жертвы напрасны. И что тогда?..       — Господи, какой же бред! Когда же это кончится… — только и смогла прошептать она. Витя поиграл желваками, докурил, затушил сигарету в раковине и спокойно выдохнул:       — Для Белого уже кончилось. Для меня кончится скоро. Так что потерпи, малыш, недолго осталось. Она захотела вполне праведно огрызнуться и даже шлепнуть его по лбу за такие слова, но Пчёлкин уже ретировался с кухни. А через пару секунд в коридоре раздалась трель звонка в дверь. И послышался призыв:       — Собирайся… Они приехали. Объясниться, конечно, необходимо. Это он в моменте монолога точно понял. Как и понял, что не знает, чего ожидать от собственных пацанов. А ему, черт возьми, хотелось жить.

***

      В открытые кованные ворота въехал лимузин-катафалк. За ним неторопливо двигался народ. Атмосфера на кладбище в момент похорон никогда не могла похвастаться спокойствием, но сегодня она накалялась прямо пропорционально шагам Пчёлкиных по дороге, вымощенной раскаленным от жары асфальтом. Женя, крепко вцепившись в руку мужа, мельком осматривала всех людей, пришедших проводить Александра Белого в последний путь. Она едва ли могла найти кого-то знакомого среди этих отталкивающих лиц. Может, отталкивающими они ей казались потому, что все они являлись представителями криминального мира, а, может, потому что некоторые из них смотрели с нескрываемым подозрением на Витю. Пчёлкина готова была биться об заклад, что каждый из них так или иначе исполнял то, в чем подозревал друга покойного, но просто еще не был в этом уличен. Не пойман — не вор, не убийца, так ведь? Гроб с Сашей принялись выгружать из лимузина, и его стал окружать караван людей с зажатыми в руках четным количеством цветов и траурными венками… Все мелькало и троилось в глазах самых близких для покойного людей. Когда Фил кивнул Пчёлкину подойти ближе, и тот шагнул вперед, утягивая за собой жену, Женя поняла, что не может двинуться с места. Она могла спокойно бывать в морге на практике, присутствовать на операциях с летальным исходом, но сейчас понимала, что просто не может взглянуть на мертвого друга, когда поднимут дубовую крышку. Она смотрела куда угодно, только не на то, как несут гроб. Смотрела на окаменевшего Валеру, на безликого Космоса, который, к слову, за весь день не решился завести прежнюю шарманку и вообще как-то напомнить о произошедшем в квартире Пчёлкиных. На почерневших от горя Олю и Катю. Когда гроб с Белым поставили на постамент около вырытой могилы, Екатерина Николаевна, запрокинув голову, грузно осела на руках подхвативших ее братков, которые до этого стояли по бокам от нее.       — Женщине плохо… — прошелся шелест голосов за спиной Пчёлкиной. — Нашатырь есть у кого-нибудь?.. Или вода?.. Женя, давая понять, что отойдет, сжала руку Вити и ушла назад, в толпу, где на скамейку у соседней могилы неравнодушные люди уже усадили Катерину. Девушка, бросив коротко «я врач, отойдите», опустилась на корточки рядом с женщиной, быстро достала из сумочки необходимое и поводила ваткой у носа Кати. Та, моргая опухшими от слез глазами, покачала головой.       — Кать, выпей, — Пчёлкина передала ей протянутую из толпы воду. — Держись… Пожалуйста. — А у самой голос сипел и дрожал. — Я прошу тебя, Кать… Ольгу трясло и качало. Казалось, она готова была сама упасть в вырытую яму. Совсем накрыло ее в тот момент, когда гроб стали опускать — она разревелась в голос так громко, что сама испугалась. Качнулась снова, и Витя, наплевав на конвой сзади, на возможные странные взгляды друзей, подхватил ее за плечи. Оля ахнула и уткнулась в его грудь лицом. Горе сближает, связывает прочно канатом. Даже если однажды дороги расходятся, ты продолжаешь помнить того, кто обнимал, когда это было так необходимо, молча поддерживал в тот момент, когда было не до слов. Она не винила и не подозревала Витю, у нее даже не было ни одной подобной мысли. Только мысли о том, как ей теперь дальше жить. Пчёлкин беспорядочно гладил ее спину, а сам смотрел только на жену. Женя держала Катерину. Осиротевшую, потерявшую самых дорогих людей и утратившую остатки себя прежней. Вечно боевая, неутомимая и неунывающая женщина стала лишь тенью себя. И только сейчас, когда Пчёлкина посмотрела на опускающийся гроб, до нее вдруг дошло — его так и не открыли.       — Его собирали по кусочкам, как мне сказали… — на выдохе срывающимся голосом отозвалась Катерина, прижимая к губам мокрый платок. — Господи, Женька!.. Сначала Таня, теперь… Ольга кинула горстку земли и замерла прямо у края ямы, когда Витя и Фил попытались ее оттащить. Это оказалось чертовски сложно — девушка будто вросла в нагретую от палящего солнца почву под ногами и совсем не собиралась двигаться.       — Оль, идем… Оль, пожалуйста… — доносилось до ее сознания словно сквозь вату. — Оль, мы мешаем, его не могут… закопать… Его. Закопать. Его. Закопать. Закопать! Кажется, чем больше Белова повторяла это у себя в голове, тем сильнее срывалась на вой. Тихий, но такой страшный, что даже у всех братков, по шеренге выстроившись сзади бригадиров, мурашки побежали по коже. А остальные люди, уже кинув землю в могилу, вереницей стали двигаться к молодой вдове. Подходить, заботливо класть ладони на ее руку, говорить набивающие оскомину формальности… О, как же много и часто это кладбище видело такие похоронные процессии, таких людей, таких рыдающих и нежелающих утешаться молодых девушек и матерей! Сколько таких криминальных авторитетов, не дожившим и до тридцати, лежало в этой земле…       — Отойдите, отойдите же, ну! — Женя протиснулась к Ольге, обхватила ее руками, как крыльями, пытаясь укрыть от всех. — Ей же плохо! Валера! Брат и сестра наконец смогли оттащить от могилы Белову, усадить ее в машину с кондиционером, напоить успокоительным и водой. Космос же, очень серьезный, будто переродившийся за одну ночь, двинулся к Катерине. Перед этим бросив охране: «Глаз с него не спускать» и кивнул на Пчёлкина. Витя стоял около могилы Саши. Долго стоял, не шевелясь, наблюдая крем глаза, как растет огромный бугор из цветов и венков. А сам повторял у себя в голове одно: «Даст бог, брат, я успею найти того, кто это сделал. Если не даст, скоро увидимся…». И он даже не сразу обратил внимание на то, что рядом с ним снова кто-то поравнялся. Только когда мужская рука положила две гвоздики прямо около черно-белого портрета улыбающегося Саши, и хозяин этой руки продолжил стоять рядом, Пчёлкин медленно повернул голову. Он узнал этого человека. На крестинах Ваньки с ним здоровался Белов. Что он тогда сказал? «Один хороший человек… Из Министерства добрых дел…».       — Примите мои соболезнования, — сухо, чеканно. Если бы Введенский еще добавил слово «искренние», Пчёлкин бы нервно рассмеялся. Игорь Леонидович, склонив голову, всматривался в лицо Белова на снимке: — В нём был стержень. Слишком крепкий… Но, к сожалению, даже такие стержни ломаются. И результат вы видите.       — Это что, предупреждение с доставкой на могилу?.. — фыркнул Витя, не в состоянии удержаться от шпильки. — Какое интересное Министерство добрых дел… Стало ясно сразу — этот человек не пришел размениваться на мелочи. Он пришел с конкретным заявлением. И у Вити были догадки, почему он подошел именно к нему: Пчёлкин был тем, кто мог «наследовать права» всего их огромного бизнеса. Не Космос, о пристрастиях которого известно половине Москвы и такой же половине Питера. Не Фил, который занимался исключительно безопасностью и делами киношными. А именно Пчёлкин всегда решал с Белым все важные дела, заключал сделки, мотался заграницу на переговоры и договаривался о поставках. Правой рукой покойного, даже после произошедших разногласий, оставался только он. Но в том, что дела бригады будут процветать дальше, Введенский в открытую сомневался, подчеркивая каждое свое слово:       — Вы слишком вспыльчивы, Виктор Павлович, — факты сыпались на голову Пчёлы от человека, ни разу не имевшего с ним никаких контактов, и сыпались уверенно, доказывая, что Введенский знает о нем больше, чем он о себе сам. — Ваш друг, царство ему небесное, нравом от вас не отличался, но мудрости в нем было не по годам…       — Можно сократить эти наигранные хвалебные оды и сказать прямо, чего вы хотите? Игорь Леонидович повернулся к Пчёлкину всем корпусом, заставляя и Витю наконец взглянуть ему в глаза. Два жестких взгляда схлестнулись.       — Хочу напомнить, что рано или поздно король и пешка оказываются в одной коробке. На пешку вы не похожи. Скорее, на слона. По диагонали ходите превосходно, так же превосходно оказываете давление, и в последнее время избегаете прямых ударов, но ваш король вот, зарыт… Переплюнуть его у вас не получится.       — Конкретики бы…       — Не пытайтесь воспроизвести ваши дела заново. Чревато. Шестеренки в голове Пчёлкина начали вращаться с бешеной скоростью, и осознание ударило по голове так сильно, что солнечный удар, легко орудующий в такую жару, на его фоне казался цветочками.       — Это ваших рук дело… — слетело с губ раньше, чем Витя успел обдумать все. У Введенского, как у каменного исполина, не дрогнул ни один мускул на лице. Зато в голосе выразилась вся победоносность:       — Какие громкие заявления, Виктор Палыч… Насколько мне известно, все считают это вашей «заслугой». Ваши друзья в первую очередь. Кто же заправит такой империей? По весу подходите только вы. Грызни вам не избежать, хотя очень хочется. Поэтому совет — сворачивайте лавочку, — он обернулся на стоявших около машины Холмогорова и Филатова: — если, конечно, успеете. И, не привлекая внимания. пошел медленно по выложенной плиткой тропинке прочь от свежей могилы. Витя же отсутствующим взглядом еще какое-то время глядел на венки и цветы. У него на руках не было никаких доказательств, да и война со спецслужбами никому сейчас не приносила победы… Все было ясно, все лежало буквально на ладони, но оперировать этим было невозможно. Зато многое становилось ясно: Саша вынужденно сотрудничал с ФСБ, но гнул свою линию… А незапланированные войны с Черновым и Воландом здорово смешали все карты, поэтому Белый так упорно отказывался от всех дел, которые шли бы в разрез с задуманными планами, потому что все в их бизнесе контролировал сраный фсбшник! Саня-Саня, почему же ты раньше нихрена об этом не сказал?! Весь недолгий путь от могилы до машин Пчёлкин лихорадочно соображал, как убедить пацанов в своей непричастности и попросить его выслушать. У «Мерседеса» его ждали Фил и Космос. И Женька ждала. Вся бледная и заплаканная, складывалось ощущение, что от произошедшего всего за пару дней она как будто постарела лет на десять. И ее глаза… Любимые глаза смотрели со страхом. Кажется, сейчас она наконец осознала: то, что говорил ей дома муж — не шутка, не для красного словца. Сейчас пацаны, ее братья, повезут на свой личный «допрос» ее мужа. Вите даже не дали подойти к собственной супруге, потому что Фил заградил сестру своей широкой спиной, бросая ей лишь:       — Поедешь в машине с Ольгой и Катей. Мы подъедем позже. Обманчивый спокойный тон Женя раскусила сразу. Но ничего не могла сделать. Только видела, как муж подходит к открытой двери Валериной машины, на заднем сидении которой у окна сидел один из головорезов.       — А вы… куда? — еле дыша спросила она.       — А мы пока прокатимся.