Братья по-любому. Вернуть всë

      Офис Белого был абсолютно пуст — все сотрудники и братки сейчас держали путь с кладбища к месту поминок. Пчёлкин поднимался по лестнице в главный кабинет следом за Космосом и Филом. Облаченные в черные плащи, которые легко развевались от каждого движения, они напоминали сейчас двух воронов, готовых очень скоро напасть на идущую позади них жертву и растерзать ее. За спиной поднималась еще троица пацанов из «Атлетико» во главе с Русланом. Люди, которые до последнего были верны клубу и Пчёле, сегодня подчинялись другой силе, которая в данный момент считалась правой, и сопровождали бригадира теперь не как телохранители, а как конвой. Фил толкнул дверь в кабинет Белого, резко стянул с себя плащ, бросил его на стол, сверху — «Стечкина», медленно обогнул Сашино кресло, на подголовнике которого в свете солнца, пробивающегося в щели жалюзи на окнах, поблескивала золотистая табличка с гравировкой «А.Б.». Валера похлопал по темной плотной коже, порывисто выдохнул и всё-таки присел бедром на угол стола, не стремясь выглядеть главным в этой ситуации. Космос поглядел на него быстро, тоже уперся поясницей в стол, скрестил перед собой руки, как вратарь, плотно обхватив рукоять своего «ТТ». Пчёлкина завели в кабинет следом. Чувствуя себя голым и незащищенным, Витя пересек половину кабинета и остановился. Глаза его лихорадочно пробежались по стволам, затем поднялись к лицам друзей.       — За дверью ждите, — приказал парням Фил. Руслан со своими людьми вышел из кабинета и плотно прикрыл за собой дверь. Витя же продолжил стоять напротив двух вулканов, с трудом сдерживающих непрерывно нарастающее внутреннее напряжение. Молчание было тяжелым. Порой оно становилось совершенно невыносимым — словно лодку в гигантскую воронку втягивало все быстрее и быстрее. Холмогорову эти молчаливые переглядывания порядком надоели. Он оттолкнулся спиной от крышки стола и рыкнул на Фила:       — Хули ты молчишь?       — А я не знаю, что спросить, Кос, — пожал плечами Валера. Он двое суток был настроен решительно и уверено — привезти, поговорить, разобраться. И по итогу сейчас не знал — что и, главное, как спрашивать? Требовать доказательства непричастности к смерти Белого? А нет доказательств — так пулю в лоб? Так до ужаса просто все должно решиться? В других разборках при других обстоятельствах прижать оппонента при помощи тесака или крепкого слова для Фила не составляло труда. Но друга… Было ясно одно — лидера, готового принять решение, с которым будет согласен второй, не было. Осталось лишь имя на опустевшем черном кресле, неподвижно стоящем за их спинами.       — Пчёлкин? — облокотившись на ногу, Валера надолго замер в такой позе и задумчиво поглядел в глаза стоящего напротив него Пчёлы. Взгляд его был настолько сосредоточенным, будто Фил пытался пробраться в черепную коробку лучшего друга. Понять, о чем он думает. Наверняка сказать непросто. Что может испытывать человек, подобный сброшенному с поезда на безлюдном перегоне? — Может, сам скажешь, пока есть шанс? Витя посмотрел на него далекими от всего окружающего глазами, не сразу понял, о чем его спрашивают. Он думал о смерти. Умирать страшно. Смерть и не бывает не страшной. Но ужаснее другое: что его парни, которых он знает восемнадцать лет, могут целиться в него с искренней верой, что берут на мушку врага. Но дружба и вражда — циклические явления. Если исчезнут причины дружбы, исчезнет и сама дружба. И сейчас вся троица, будто при первом знакомстве, вглядывалась друг в друга в попытке отыскать хотя бы одну причину. В какое-то мгновение Пчёла позволил себе предположить — Фил сам стрелять не будет. Не сможет. Хотя бы просто потому, что не сможет после этого смотреть в глаза Женьки. Космос? Есть вероятность, что Валера его порыв сдержит… Пчёлкин нервно дернул губой, над собой насмехаясь. Психика пыталась обмануть саму себя, лишь бы не тронуться окончательно. И вдруг присел на корточки и обхватил руками голову, будто надеялся таким нехитрым способом укрыться от всего происходящего. Какие у него доказательства? Свое честное слово? Смешно. Разговор с Введенским? И что он ему дал, кроме тонких намеков на толстые обстоятельства? Кос всплеснул рукой с зажатым пистолетом.       — Поделись, как планировал все, как исполнял? Че почувствовал, когда его гроб увидел? — он закипал снова с каждым словом, будто только один вид Пчёлкина нагревал его жилы от злости. — Говори! Или на это ты ответов не подготовил?       — Что бы он выиграл, если бы это был он? — Фил перевел на Космоса тяжелый взгляд. — Душевное удовлетворение? В том, что Пчёла окончательно скурвился, что подрыв Белого — его рук дело, Кос был убежден на все сто процентов. Но он совсем не был уверен в том, что так же считает и Валера. Наоборот, он видел, как он до сих пор мучается сомнениями, что он никак не может смириться с мыслью, что его ближайший друг, муж его младшей сестры —предатель.       — Пока ты своей мордой на камеру торговал, знаешь, че тут творилось? Этот жучара в лицо врал всем! — Холмогоров порывисто тряс зажатым в руке пистолетом в опасной близи от Витиного лица. — Когда я тебя про дарственную спрашивал, че ты мне ответил? Что я проебал? Ага, «проебал»! Момент я проебал, когда тебя можно было голыми руками задушить и не допустить гибели Белого! — полубезумным взглядом он теперь вперился в Фила, принявшись быстро загибать пальцы: — Что бы он выиграл? Ха! Да у него все ахуенно! Две доли в полумиллиардном проекте! Завязки с нефтяными и лаврушниками! Плюс банк! Да он не Пчёла, он крыса! И верить, что он бы простил Белому, что тот его башку чуть не снес?! Да никогда! Это было просто невыносимо. Под кожей все зудело и кровоточило от раздражения и обидной боли. Ощетинившись, Витя вдруг сиплым сдавленным голосом заорал:       — Да пошел ты на хер! Сколько раз повторять: это не я!       — Это еще разобраться надо, ты или не ты, — непримиримо проворчал ему Филатов и наградил Космоса жестким взглядом: — а ты не ори, как роженица на качелях!.. И снова посмотрел на Витю. Да, он отходил от дел пацанов, пытался пожить «нормальной» жизнью, да только мало что от этого поменялось. Аргументы Космоса имели место быть, да и сам Пчёла не отнекивался, лишь только в одном — к гибели Саши он не имел отношения. Но так ли это на самом деле? Пока Фил, как выразился Кос, «торговал мордой на камеру», вся эта троица успела несколько раз между собой перегрызться. Что делать? Чему верить? И кому? Он вспомнил и как Белый готов был удавить Витю, и как стрелял в него. Вспомнил и угрозы Пчёлкина в его адрес после этого. Видел, как Космос порывался сейчас разорвать несчастного мужа Женьки в любую секунду. Женька… Именно она сейчас тормозила старшего брата от каких-либо решительных действий. Даже если поверить в полную причастность Вити, у него просто не поднимется рука. И это понимали они все сейчас. Потому что быть родственниками оказывалось сложнее, чем быть врагами. Пчёла не понимал, что чувствует. Но понимал, что сейчас это все нужно закончить. Обвинения Холмогорова прибивали его по голове словно булыжники, и даже если каким-то чудесным образом все сейчас разрешится, как после этого они смогут стоять на одном гектаре? Пацаны просто оттягивают время. Фил не спешит что-то выяснять, потому что не знает как. Кос же торопится исполнить свою миссию карателя. Витя всю дорогу к месту, неизвестному на тот момент ему, думал только об одном: все, что он делал, было зря. Зря добивался и отвоевывал Женьку, зря портил ей жизнь, зря полез в самостоятельный бизнес, зря откололся от своих пацанов... Хотел как лучше, а вышло как всегда. Женька... Ее наполненные страхом глаза в момент того, как он садился в машину, отпечатались в сознании и преследовали его сейчас всю дорогу. Сколько раз еще в любимых золотистых глазах жены он увидит подобную эмоцию? Он не хотел этого. Если сам уйти от нее не может и отпустить ее не способен, пусть сделают это другие. А она… Она будет счастлива. Потом. Когда-нибудь... Она должна быть счастлива. А он... Он будет просто всегда оберегать её сверху. Нет, сверху не получится. За все его деяния он должен жариться в аду до золотистой корочки. Что ж, пусть, но тогда он сделает все, чтобы подогреть землю снизу, чтобы Женька никогда не замерзала. Чтобы никогда не замерзло ее сердце. Поэтому сейчас Пчёла, кажется, даже не собирался оправдываться и объяснять друзьям что-то, пусть уж пустят пулю в лоб и на этом кончится все.       — Говори! — Космос повернулся к нему полным корпусом, окинул его фигуру мрачным, тяжелым взглядом. Больше инстинктивно, чем осмысленно наставил пистолет на него и щелкнул предохранителем. — Говори, я сказал! Иначе я тебя прямо сейчас грохну! Витя взглянул на него исподлобья. На его щеках выступили пятна, глаза высохли. Он стиснул рот.       — У тебя истерика. Космос побагровел, и в его глазах мелькнуло уже знакомое выражение веселенького сумасшествия.       — Нет, не истерика.       — Ну тогда стреляй! — крикнул Витя, выгибаясь и разводя руками. — Стреляй в меня и убей! В глаза тебе говорю: я Белого не убивал! На самом деле Холмогоров и не собирался стрелять в Пчёлу. Не смог бы. Но ради самоудовлетворения он, специально целясь поверх головы друга, все-таки нажал на курок. Это произошло в ту же секунду, когда Валера перехватил его руку. А затем они оба страшными глазами уставились на Пчёлкина. Вернее, на застрявшую в белоснежной стене пулю над его зажатой руками головой.       — Ты совсем ебанутый?! — Фил наотмашь со всей своей лошадиной силой врезал Космосу в грудь, отчего тот знатно пошатнулся и влетел в стену. — Сходи к мозгоправу, попей колесики. Самосудчик херов! Фил играл желваками, глядя на белого как полотно Пчёлкина. Когда-то, еще в начале своей спортивной карьеры, Валера услышал хорошую фразу: «Даже если ты совершил ошибку, даже если не знаешь, простят тебя или нет, не сбегать — вот это настоящее мужество». У Вити было достаточно времени, чтобы сделать все подло-красиво, было достаточно силы убеждения, чтобы уговорить Женьку скрыться, было достаточно связей, чтобы подчистить следы… Но он упорно продолжать двигаться по намеченному пути на родине и никуда не спешил сбегать. Даже сегодня, когда для него был очевиден исход данной встречи, он приехал. Он сидел здесь. И он так же скорбел по Белому. Поэтому, в отличие от Космоса, Фил Пчёлкину верил. И верил, что как бы он не желал отомстить Сане за пережитые унижения, устранять его он бы не решился. Хотя у Коса были вполне обоснованные аргументы, в которые при нынешних реалиях стоило бы поверить больше, чем в свои мысли, основанные на вере в старую добрую братскую связку. И Валера, и неприкаянно маявшийся на корточках Пчёлкин выглядели так, словно на них основательно наступили, лица их казались плоскими и какими-то серыми, словно припорошенными землей. Космос подозревал, что сам он выглядит ничуть не лучше. Боевой азарт прошел, уступив место унынию. Он убрал за пазуху наган, который все еще держал в руках, и двинулся к столу, обойдя Витю, как неживой предмет. Пчёлкин с шумом выпустил из легких воздух, очумело помотал головой и подал голос:       — Есть мысль, что ноги с Лубянки растут… Космос вдруг нервно засмеялся:       — А че так мелко взял? Че сразу не из резиденции президента? Фил вдруг поднял расположенный близко к себе стул, размахнулся, держа его за спинку, и обрушил на крышку Сашиного дубового стола. Крепкий стул от вложенной в удар злой силы с грохотом развалился, и наступила тишина, похоронившая ненужное и раздражающее ёрничество Коса.       — С чего такие мысли, Пчёл? Витя обхватил свое лицо влажными ладонями, с тихим мычанием растер виски.       — Это как порнография — поймешь, когда увидишь. Кос просверлил его взглядом:       — Это «Лубянка» с тобой у могилы стояла?.. Справлялась об успешной операции, небось? Пчёлкин глядел на него исподлобья.       — Правительство от преступников мало чем отличается… — негромко и очень спокойно высказался Фил и спросил у Холмогорова: — Про «Белую стрелу» слышал?       — Читал, — фыркнул Космос. — Да бред собачий!       — Ага, менты, когда доказать не могут, им проще «пуф»! И ничего раскрывать не надо.       — Ага, а прокуратура им даёт лицензию на сезонный отстрел. — Кос плюхнулся в Сашино кресло, прикурил, столкнул со стола обломки стула, пододвинул к себе пепельницу. В наступившей нехорошей тишине вдруг с отчетливым щелчком включился и громко застучал компрессором мини-холодильник, скрытый в шкафу. — Федералы сами пачкаться не будут, они через третьи руки работают, — и снова нехорошо посмотрел на Витю. Фил проследил за его взглядом и нервно рыкнул.       — Тебе что, паранойя Белого через кресло передается? Кос проигнорировал друга и просверлил Пчёлкина взглядом. Он ему не верил. И тут неожиданно за дверью, где все это время царила гробовая тишина, послышалась какая-то возня и грянули басовитые возбужденные восклицания. Наконец, дверь распахнулась. Холмогоров поперхнулся втянутым в легкие сигаретным дымом. В груди аж спазмом все скрутило. Фил вытянулся:       — Кирюха?..       — Здесь сбор обвиняемых? — Активист перешагнул порог кабинета, плотно захлопнул за собой дверь.       — Явления Христа народу… — откашлявшись, наконец, просипел Космос. У него в этот момент так некстати перед глазами возникли Алёнка и картинки прошлой ночи. Вариантов появления Головина было не так много. И первый, который вдруг пришел в голову, это его младшая сестра. Головин хлопнул опешившего Пчёлкина по спине, потянул его за плечо вверх.       — Поднимайся, Пчёл. Хватит. Нечего себя хоронить. И нечего грызться, как бешеные псы. Мы теперь снова в одной лодке…       — Трое в лодке, не считая суку? — скривился Холмогоров, полоснув взглядом по Вите.       — Сук среди нас нет, — спокойно парировал Активист. — За это я ручаюсь. Так что убери пушку подальше. Если у Пчёлы доказательств нет, то у меня полные карманы.       — С чего так резко решил подсуетиться? — Кос усмехнулся. На Витю он не глядел по-прежнему, но его недавние варианты предполагаемых убийц их друга вспомнил. И Активист мог быть в их числе. — Побоялся, что и на тебя стрелки переведут? Или решил поиграть в благородство?       — Людям вроде нас такая роскошь, как благородство — не по карману. Но я за справедливость. Пчёлу можно нашпиговать свинцом за что угодно, но только не за Белого. Плевать бы я на все это хотел, но какой-то порядок должен существовать.       — Ха!.. Опять ты со своими бреднями. Порядок ему подавай. Где ты его видел, этот свой порядок?       — Нигде, — признался Активист. — Именно поэтому я пытаюсь навести порядок хотя бы в радиусе метра от себя. Он потянулся в карман своей ветровки, медленно вытащил из него диктофон.       — Есть занимательный диалог. Послушаем? Когда диктофон щелкнул, оповещая о завершении записи, в кабинете еще несколько секунд густой пеленой висела гробовая тишина. Все переваривали прослушанную информацию, которая не оставила сомнений — Сашу заказал бывший опер Каверин. Вот только на записи не было главного — ответа Головина на заказ.       — Значит, ты отказался? — адресовал вопрос Активисту Фил и шагнул к мини-бару, достал початую бутылку коньяка, четыре снифтера и с тяжелым звоном опустил их на крышку стола. — И почему?       — Последние шесть лет я только убивал и всё. Я убивал за свою страну. Убивал за свое «начальство». Убивал за свою семью… Но это не тот случай, чтобы соглашаться.       — У вас был конфликт с Белым…       — И мы его разрешили еще в канун нового года, когда он прилетал ко мне в Саратов.       — Но Каверин угрожал твоей сестре. Чем не повод согласиться?       — Я уже пережил подобное дважды, так что теперь вряд ли найдется тот, кто смог бы так легко играть на моих братских чувствах. К тому же, будь у него настолько подготовленные люди, способные справиться с моим сопротивлением, он бы не обращался ко мне с подобным предложением.       — Может, и есть, — продолжал закручивать гайки Валера, пока разливал по бокалам янтарную жидкость, — ты просто был наилучшим вариантом, знал всю подноготную изнутри… Кто-то же исполнил его заказ.       — Подложить тротил — много ума не надо. И первоклассник справится. Космос прорычал что-то нечленораздельное, затем отошел в сторону и несколько раз крепко приложился лбом о стенку. Пчёлкин сидел подавленный, вибрирующей ладонью удерживая на весу снифтер, и едва ли мог ощутить себя в безопасности, ощутить себя справедливо правым перед Косом, который теперь и сам не представлял, как просить прощение у него за происходящее всего четверть часа назад. Наказать легко, простить — трудно. Однако Холмогоров не выдержал, выхватил пистолет и развернулся на каблуках туфель, бросаясь обратно к столу, за которым сидела остальная троица. Активист вскочил, намереваясь перехватить его руку, но Космос оттолкнулся от него и неожиданно для всех рухнул с размаху на колени перед Витей. Рукояткой вперед он совал ему свой «ТТ-шник» и исступленно кричал:       — На, Витя, на! Убей меня, убей меня, придурка!.. Совсем я шизанулся, прости меня, брат, очень прошу! — ощущая, как Пчёлкин даже не шевелится, он схватил его руку и принялся хлестать ее себя по голове. — Бей меня, Вить, бей, бей, бей!.. Фил медленно вытащил из ослабевшего Холмогоровского кулака пистолет и молча протянул его Активисту.       — Я заряжу за него такую цену, что даже его отражение в зеркале будет хотеть его убить! — снова забормотал сдавленным голосом Космос. — Я эту тварь… На куски… Холмогоров с самого начала дружбы был для Вити чуть ближе остальных друзей. Даже то, к чему сейчас пришла вся бригада, когда-то начали они вдвоём. Потому что не было другого выхода, надо было сколачивать дело. Они шли вместе, пробирались через всё то дерьмо, которое сваливалось им на головы, и тем острее и больнее Пчёлкину было видеть, как Космос слабеет морально и предпочитает спрятаться от безысходности под толстым слоем белого дурманящего порошка, подкрепленным доброй порцией водки. Видеть, как их дружба раскалывается на протяжении последних лет. Как окончательно раскололась сейчас. Одновременно он понял, что почва пессимизма Космоса — не презрение к миру, а презрение к себе самому, потому что при всей уничтожающей беспощадности его суждений о заведенных порядках нынешнего времени или о близких когда-то людях, он никогда не считал себя исключением, свои стрелы он направлял в первую очередь в себя самого, он ненавидел и отрицал себя самого в первую очередь… Но имело ли сейчас это какой-то смысл? Витя медленно отодвинулся в кресле от замершего у него в ногах Коса, поднялся на деревянных ногах, осушил нетронутый снифтер Холмогорова и поплелся к двери. Парни молча следили за ним.       — Пчёл?.. — тихо окликнул его Фил. — Куда ты?.. Пчёлкин вцепился в ручку двери, перекладывая весь свой вес на руку. Тело его от пережитого стресса казалось чудовищно тяжелым и непослушным.       — На поминки. У нас сегодня друга похоронили, если кто-то забыл.       — Вместе поедем.       — Да пошли вы, — обессиленно и абсолютно бесцветно бросил Витя, потянув на себя дверь.

***

​      Активист на своей машине догнал Витю через квартал от офиса — он шел не оглядываясь, только с поднятой рукой, чтобы поймать попутку. Машина Головина затормозила у обочины, опустилось стекло в двери.       — Садись, Вить. Пчёла замер, все еще глядя отсутствующим взглядом прямо. Затем оглянулся назад — из-за угла медленно выплывал «мерседес» Фила. Болезненно вздохнул. Но все-таки дернул на себя ручку двери и тяжелым грузом плюхнулся на переднее пассажирское. Кирилл тут же вдавил на газ, вероятно желая чуть оторваться от следующего позади автомобиля бригадиров.       — Спасибо, Кирюх… — немного помолчав, наконец поблагодарил бывшего своего бойца Витя. Активист только поморщился.       — Да хорош… Я лишь отсрочил неизбежное. Все там, — он помотал указательным пальцем, направленным вверх, — рано или поздно будем. Скорее всего, рано. При нашей жизни год за два, как у подводников. Ресторан «Наш двор», выбранный местом поминок Белого, был как маленькая часть Армении, которая умело скрылась от суеты и шума в самом центре Москвы. Поминки затянулись на несколько часов. Двухэтажное заведение, в котором гостей потчевали кавказской кухней, попросту не могло вместить всех желающих помянуть Белого. На поминки съехалось гораздо больше людей, чем присутствовало на похоронах. Если на кладбище, по подсчетам негласно присутствовавших там оперативников, пришло около трехсот человек, то здесь оказалось вдвое больше. Машины «авторитетов» и такси были припаркованы на улице в три ряда. Приехали представители от Москвы до Киева, от Майами до Владивостока, из Белоруссии, из Грузии, из Узбекистана… Пацаны из Владивостока попросили слово, сказав, что им нельзя отказать: они летели несколько часов, чтобы проститься с человеком, которого уважали. Были и представители творческой интеллигенции, разбавлявшие «черную кожу» и «малиновые пиджаки». Когда Пчёла и Активист оказались в ресторане, где освещение было намеренно приглушено и царила атмосфера, наполненная меланхолией и глубоким чувством утраты, первое что увидели — портрет Белого, который не соответствовал стереотипному образу влиятельного человека. На фотографии он был запечатлен ни в костюме с иголочки, ни с золотой цепью на шее, а в спортивной олимпийке с яркими синими вставками, ныне выглядящими монохромными, однако те, кто помнил юного Сашу, помнили и цвет этой повидавшей жизнь ветровки. С огромного портрета Белов улыбался с искренностью и жизнерадостностью, характерной для него каких-то пять лет назад, когда он выглядывал из окна своего дома и приветствовал друзей, ожидавших его у подъезда. Такую улыбку помнили считанные единицы: тетя Катя, Ольга, увидавшая его впервые лицом к лицу в электричке; Женька, всю жизнь до этого считавшая Сашу Белова самым главным оптимистом при любом раскладе… И помнили парни, гуськом вошедшие в поминальный зал. Женька, несмотря на первоначальное намерение не пить, не смогла устоять перед слезами Кати и Оли и потоком приторных слов Сашиных «коллег» и опрокинула пару рюмок. И чем дольше лились эти неискренние и лживые слова братков, тем больнее ей становилось. Каждый поднимался, болезненно вздыхал, говорил, как хорошо знал Сашу Белого, каким он был… а она, Женька, знала совсем другого Саньку. И скорбела не только по его физической утрате, но и по утрате юности, которую уже не вернуть. Одновременно ее мысли были полны тревоги за мужа и нечаянных подозрений в его отношении, озлобленности к брату и Космосу, которые в такой тяжелый день решили первым делом поквитаться с Витей… Когда ладонь мужа, подрагивающая и горячая как печка, легла на ее спину, Женя вздрогнула, осознавая в моменте, что муж жив, хоть и вид его совсем нездоровый. Проследила глазами за братом, Космосом и Активистом. Они сели напротив, Фил только согласно кивнул младшей сестре, мол, все в порядке, расслабься. И Женя ощутила, как не выдерживает — в глаза будто в ту же секунду насыпают битое стекло, и остается лишь держаться, чтобы не моргнуть и не зарыдать навзрыд от этой дикой несправедливой жизни, от этого странного болезненного облегчения за близкого человека, которого она тоже в глубине души подозревала, и одновременно от разъедающей боли за Сашу.       — Не пей больше, — тихо шепнул ей на ухо Пчёлкин.       — Угу… — только и смогла кивнуть Женька и все-таки выпила.       — Малыш, я прошу тебя…       — Давай помолчим. За все время покой криминальных авторитетов никто не нарушил, попыток проникнуть на мероприятие со стороны правоохранительных органов не совершалось. Партии людей сменялись друг за другом, и только к одиннадцати вечера все закончилось. Женская часть смертельно устала. Оля, покрытая мертвецкой белизной, не плакала ни разу за столько часов, держала лицо, и только когда за столом остались самые близкие из Сашиного окружения, уронила голову на сложенные перед собой руки, и ее тело сотрясла мелкая дрожь. Катерина уткнулась лбом в ее плечо и медленно провела ладонью по худой спине. Женька стояла на крылечке ресторана, прислонившись к деревянной колонне, курила. Фил вышел к ней, накинул на ее плечи свой длинный плащ, склонил голову, чтобы увидеть лицо сестры, и встретился со взглядом, полным слез.       — Хочешь мне что-то сказать? — горько усмехнулась Пчёлкина.       — Пора ехать.       — И все?.. Ее такое подвыпившее состояние в последние годы тревожило Валеру. Он порой терялся перед младшей сестрой, не зная, как она может отреагировать на то или иное слово или тактильный контакт. Поэтому приходилось оставаться кротким.       — Собирайся, пожалуйста. Сегодня был очень тяжелый день. Тебе пора отдыхать…       — Тяжелый… Да… — Женька сделала еще затяжку, порционно выдыхая в ночную тьму сизый дым. — Особенно после того, как вы на пару с Косом хотели, чтобы на одну вдову сегодня стало больше.       — Что ты такое говоришь? — болезненно поморщился Фил. — Это был лишь необходимый разговор с твоим мужем. Его нельзя было откладывать.       — Под стволами пистолетов, разумеется? — она вспомнила, как вчера Космос ворвался в их квартиру и с обезумевшим видом принялся размахивать стволом.       — При каких обстоятельствах состоялся разговор — тебя касаться не должно. Тебе недостаточно, что твой муж в целости и сохранности явился сюда?       — Мне нужно сказать за это «спасибо, братики»? Спасибо, что не убили, да? А ты вообще смог бы? — зашипела рассерженной кошкой Женя, резко швырнула бычок на асфальт и повернулась всем корпусом к Филу, сжала в кулаке воротник его рубашки. — Ну скажи, смог бы это сделать?! Она совсем не была глупенькой девушкой, но так же, как многие предоставлена самой себе, одному своему крошечному опыту. В ней была жажда правды, личной правды, женской правды, человеческой правды.       — Молчишь?.. — она сильнее сжала черную хлопковую ткань в пальцах и в упор наступила на парня. — Когда ты успел превратиться в одного из этих головорезов, которых сегодня было больше, чем посетителей в мавзолее?.. Да на них пробы ставить негде, с ними на одном гектаре стоять страшно, а ты их приветствовал-то как! Руки пожимал! Водку им в рюмки наливал!.. Мне противно даже стоять сейчас с тобой! Валера очень устал. Ему категорически не хотелось вступать в эту полемику с Женькой, в голове был сплошной винегрет, и к нему с каждой минутой добавлялись все новые и новые мысли — как же дальше быть? Оставлять Каверина безнаказанным нельзя, останавливаться нельзя, нужно решать с их общим бизнесом, с незавершенными делами, оказывать поддержку Ольге и крестнику, укреплять тыл, потому что федералы тоже на месте не сидят… Как бы Филу самому хотелось откреститься от всего и не вариться в этом огромном чане дерьма и грязи! Но у него не было выхода. И осуждение со стороны сестры он понимал, но молча глотать это все уже не мог. В конце концов, Женька должна осознавать все риски, у нее сегодня был яркий пример того, что в одночасье она может стать копией Ольги. Поэтому он не выдержал и рявкнул:       — Противно стоять, говоришь? А что ж тогда сидела весь вечер за столом, м? Что ж не сбежала от Пчёлы? Или он исключение? С ним тебе в постель не противно ложиться?.. Чистоплюйка нашлась! Наша жизнь такая, какая сейчас есть, нравится тебе это или нет — тебя никто не спросит, хоть обчитайся здесь своих бабских моралей! Когда шла в ЗАГС — ты подписывала не только бумажки о согласии на вступление в брак! Ты подписывала себе приговор! И если ты вовремя ни хрена не услышала, что тебе говорили, и готова сейчас растерзать меня за своего мужа, который ничем не лучше нас, так продолжай терпеть, потому что тебе ничего больше не остается!.. Женька сглотнула, не мигая глядя в глаза родного брата. Горячие эмоции враз схлынули, оставив после себя дикую пустоту в душе и холодную ненависть ко всему, что ее окружает. Пчёлкин вышел из дверей ресторана. Повисшую густую тишину, полную искрящего напряжения между братом и сестрой, можно было потрогать руками.       — Малыш, поехали, — Витя аккуратно вклинился меж ними, обхватил жену за плечи. — Я отвезу вас с Олей к ее бабушке за город. Женя не двигалась.       — Я хочу в Питер… Мне нужно в Питер…       — Поедем, но позже. Пока придется побыть в Москве, и это не обговаривается. — Покидать родной город сейчас рано, нужно разобраться во всем. А отпускать Женьку одну было нельзя. — С твоим институтом я все решу. В конце концов, ты там уже создала такую репутацию умной и принципиальной, что можно тебя немного скомпрометировать. Женя тихо шмыгнула носом, сняла с себя плащ и бросила его в руки брата. Валера поймал его и, не глядя на девушку, кивнул Вите:       — Отвезешь их и езжай в офис. Мы с Косом будем там.

***

      Елизавета Андреевна не спала — укачивала маленького Ванечку, напевала ему колыбельные, а сама поглядывала в окно. Ночь окутала мягким покровом тишины дачный поселок, и в этом безмолвии женщина чувствовала, как ее сердце бьется в ожидании Оленьки. Как же сильно проклинала старшая Сурикова тот день, когда ее любимая внучка связалась с этим бандитом Беловым! Единственное, за что ему можно было сказать спасибо — за маленький комочек счастья, за правнука, в котором она теперь души не чаяла. То, что случилось с Сашей, Елизавета Андреевна ждала, кажется, с самого первого дня их с Олей свадьбы. Сказать, что пожилая женщина желала своему зятю смерти — нельзя. Но, узнав о гибели Белова, она испытала какое-то странное и неправильное в такой ситуации облегчение. Голову не покидали мысли «а что, если бы в машине с ним оказалась Оля с сыном?». Слава богу, что ее девочку миновала такая участь. Уж лучше быть вдовой, чем разделять каждый день с таким человеком, как Саша Белый, и пребывать в страшном ожидании, что он не вернется домой или поставит под угрозу всю свою семью.       — Прости меня, Господи, за мысли мои такие… — шепотом покаялась Елизавета Андреевна, поглаживая Ванечку по животику. Малыш уже уснул сладко и крепко, когда к дому наконец подъехали два черных внедорожника. Свет фар и хлопки дверей разрезали мирную тишину. Сурикова-старшая прикрыла дверь в спальню, тихонько спустилась со второго этажа, пошла открывать двери. Оля вошла в дом первая и тут же угодила в ее худощавые морщинистые руки. Бабушкино сердце сжалось от жалости к внучке, она тихо запричитала и прямо с порога принялась утешать ее, не замечая, как Беловой вовсе некомфортно сейчас быть в чьих-то объятиях, даже родных.       — Оленька, моя девочка, я рядом, рядом…       — Елизавета Андреевна, здравствуйте, — откашлявшись, подал голос Витя, обнимая за плечи Женьку. Сурикова-старшая от его голоса будто очнулась и только сейчас обратила внимание, что за спиной Оли топчется семья Пчёлкиных и двое охранников. Она недовольно прищурилась.       — Господи, когда же вы оставите нашу семью в покое?..       — Ба! — с нескрываемым укором в голосе возмутилась Ольга, отстраняясь от бабушки и чуть отодвигая ее. — Это Сашины друзья. Женя — крестная нашего Вани. Перестань таким тоном… — голос ее сорвался резко и вполне предсказуемо. Пчёлкин аккуратно перешагнул порог и, стараясь быть максимально тактичным, принялся объяснять:       — Елизавета Андреевна, я прекрасно понимаю, что мы доставили вам неудобство, но Жене нужно пожить какое-то время в вашем доме. А ребята — это просто охрана, — и кивнул на двух амбалов позади себя, — вам помогут по хозяйству или еще чего там… В общем, эксплуатируйте их, как угодно.       — Они что же… в доме жить будут? — ахнула недовольно Сурикова.       — Не, мы и в машине переночуем, — подал голос один. — Не переживайте. Ольга измученно простонала:       — Я устала, — и поплелась по лестнице вверх, откуда уже приглушенно донеслось: — Пока, Вить. Елизавета Андреевна досадливо и зло поморщилась, махнула рукой и посеменила за внучкой следом, оставив непрошенных гостей на пороге. Витя тяжело выдохнул, на миг прикрывая глаза. Затем глянул на охранников:       — В машину идите. Когда пацаны уселись во внедорожник, Пчёла повернулся к жене, снова обнял ее, безучастную ко всему и отстраненную, уткнулся лбом в ее висок и тихо зашептал:       — Будь здесь, хорошо? Никуда не надо ездить, отдохни, отоспись, проведи время с Ванькой… Я завтра приеду, навещу вас. Это ненадолго, обещаю… Женя не верила обещаниям. Ничему уже не верила. Но в эту минуту ей просто захотелось замереть вот так, с ним, и чтобы время остановилось. Не хотелось отпускать Витю никуда. Она и так его сегодня чуть не потеряла. И от осознания этого, от осознания всего дня, от осознания слов родного брата, Женька будто очнулась, оттаяла, крепко вжалась в грудь мужа и обхватила его спину руками крепко-крепко.       — Не делай ничего, Вить… — ее горячее дыхание опалило его грудь сквозь рубашку. — Зло всегда возвращается злом. Не губите себя, я не хочу еще кого-то из вас терять… Не хочу, слышишь? Пожалуйста, Вить… Пожалуйста…       — Малыш…       — Мне страшно… Мне так страшно!..       — Ты в безопасности. Верь мне. Она отрицательно закачала головой.       — Остановись, пожалуйста. Останься… Я же с ума сойду так… Выпитое на поминках разбередило всю Женькину душу, пробудило в ней то, что до сих пор не было полностью убито — внутреннего ребенка. Который не просто просил, а умолял. Который был готов плакать навзрыд. И Витя чувствовал, что это единственный момент, когда Женя позволяет себе проявить слабость. Больше такого не повторится. Но ему придется уехать. Тем самым вновь подорвав хрупкое доверие жены. Потому что то, о чем она просит, сделать невозможно. Невозможно отступить.       — Мы только обсудим дела, которые не успел разрешить Саня. Кто-то же должен все это доделать. Ты же у меня умница, малыш, все понимаешь… Женя фыркнула с горькой насмешкой:       — Когда женщине говорят, что она умница, это означает, что она — круглая дура…       — И в мыслях не было. Впервые за такое долгое время Пчёлкина нуждалась в ощущении защиты. Именно в ощущении, потому что тело давно было не в ладах с ее душой. Душа женщины непредсказуема и чувственна, и с ее природой невозможно поспорить. Сколько раз она была надломлена, сколько раз искалечена, но восстанавливалась вновь. И сейчас в руках мужа у нее было именно это ощущение защиты. Хотя о безопасности в присутствии него Женька даже не думала. Вот ведь парадокс! Сумбурные чувства затопили сердце. Женя понимала, что не могла доверять никому — ни мужу, ни брату, но какая-то неосознанная сила все равно заставляла ее вжиматься в грудь Вити сильнее.       — Мне ехать пора, малыш. А тебе — отдыхать.       — Не уезжай…       — Пчёлкина, соберись… — он выдохнул в ее висок, опаляя горячим дыханием, заставляя ее запрокинуть голову, с мольбой взирая с синие глаза, — я тебя люблю. Зажмурившись, быстро поцеловал ее в чуть распахнутые губы и стремительно зашагал к машине.

***

      К моменту, когда Витя оказался второй раз за этот день в кабинете Саши, Космос, Фил и Активист уже успели опрокинуть в себя полторы бутылки водки. Мозги их шевелились в направлении плана дальнейших действий — возмездия. И с каждой рюмкой этот план обрастал все более витиеватыми и даже фантастическими деталями. На очередное изощренное предложение, вылетевшее в сердцах у Кирилла, даже Космос ужаснулся:       — Да ты маньяк!       — Сказали мне в военкомате и записали в ВДВ… — невесело усмехнулся Головин и тут же поморщился, роняя свою лысую голову в ладони. — Нет, все это, конечно, херня на постном масле… Давайте конкретно. И Активист, преданный враг, и Космос, не раз отхватывающий от Белого и разбитый в пух и прах, и приехавший на «конвенцию» Витя понимали одно — ответке быть. Пусть Саша и сомневался в них, пусть… однако из-за того же Активиста, того же Космоса он подставлялся несколько раз и получал по голове не только от других криминальных лидеров, но и от спецслужб. И выбирал помочь своим, а не плясать под чужую дудку. А пацаны всегда были за него. И сейчас, после его гибели, будут стоять до последнего. Пчёлкин, машинально поглядев на дырку от пули в стене, медленно пошел к столу. Внутри до сих пор вибрировало эхо сегодняшней грызни. Услышав шаги, Активист оглянулся:       — Ну как ты, Пчёл?       — Чет плохо соображаю до сих пор, — признался тот, присаживаясь в свободное кресло. — Как по пояс деревянный…       — Это отголоски паники, — Головин притянул с середины стола шоколадную плитку и пододвинул к Вите. — Вот, возьми шоколадку.       — Она как-то поможет?       — Нет, но она вкусная. Пчёлкин фыркнул и отмахнулся. Космос все это время смотрел на него. Ясное дело, что оба друг друга за смуту в жизнях обоих не простили. Но в чем Пчёлкин выигрывал на фоне Коса — он никогда не желал его убить. А Холмогоров за два дня предпринял достаточное количество попыток, чтобы закопать себя. И теперь не знал, как из этой ямы выбраться. Поэтому не нашел ничего лучше, как наполнить рюмки снова, первую поставить напротив Пчёлы. Выпьет — чуть подобреет, тогда уж…       — Да ладно ты, Пчёл… Выпей лучше. Фил молча намазал Вите огромный бутерброд с икрой, подал ему и поднял свою рюмку:       — Прости нас, брат. Вот наломали бы мы дров!..       — Белый…. — Пчёлкин вдруг запнулся и с трудом договорил: — Белый там простит... Они молча подняли рюмки и не чокаясь выпили. Мозговой штурм по сбору исчерпывающей информации о Каверине, включая его место жительства, круг общения и возможные связи, был возложен на Активиста и Руслана. Только после этого бригадиры могли определить наиболее оптимальный способ разрешения ситуации. А пока шел уже второй час ночи, и к этому времени вся троица была пьяна в дым.       — Эту сволочь если бить, то прямо в глаз, как белку! — изрядно окосевший Космос бесцельно блуждал по кабинету, все матеря Каверина, а Витя с Филом, обнявшись, сидели на диване.       — Ну, как ты сейчас? — ласково поглаживая Пчёлкина по голове, невнятно пробормотал Валера.       — Отошел... практически... — с трудом ворочая языком, вяло кивнул тот. Фил прижался лбом к виску друга и шумно вздохнул:       — А мы с Косом... ты даже себе не представляешь, как мы переживали! Ты прости, брат, ладно? Еще раз…       — Да ладно… Я бы тоже на меня подумал… Знаешь, когда этот придурок лагерный пушкой махал, — Витя кивнул на Космоса, — думаю: «Да похер, пусть стреляет, заебало все!»… А когда выстрелил — чуть в штаны не наложил…       — Да ты че… Я б ему не дал. А Жека… Как ж Жека без тебя?.. — Фил опять его по голове потрепал, шмыгая носом. Вспомнил сестренку и что ей в порыве злой усталости наговорил. — Я ее опять обидел… Ты это… Извинись за меня, а?..       — Не… Сам. Ты — брат.       — Да… Ща пацанов в цветочный зашлем… Пусть купят миллион алых роз!..       — Тюльпанов, — поправил его Витя. — Женька любит тюльпаны…       — Значит, тюльпаны. И пошлем туда… Пусть там все этими тюльпанами усыпят. Да?..       — А лучше все вместе поедем с утра и извиняться будем, — вклинился и Космос. — Я ей тоже это… нервы потрепал.       — Вот и валите, братишки хреновы, — с грустной улыбкой фыркнул Витя. — А то вечно херню нагоните, а мне отдуваться… Холмогоров остановился как вкопанный и немедленно двинулся к нему.       — Забыл конвенцию, Пчелиный глаз? — дурачась, грозно спросил он. — Мы же с первого класса вместе, так? — и, навалившись на него сзади, отвесил ему щелбан.       — Ну, Космодром, завязывай... — неуверенным движением Фил попытался перехватить руку Космоса. Тот неожиданно ловко увернулся и, отвесив Пчёлкину второй щелбан, с пьяной назидательностью продолжил:       — И за все, что мы делаем, мы отвечаем тоже вместе! А почему? А потому что мы — бригада! — и завершил свою бравую мушкетерскую клятву третьим щелбаном. Пчёлу, наконец, пробрало, и он взревел:       — Да заебал, ну!.. Больно же.       — Бью — значит люблю. Ты ж мой друг…       — Кто я? — крякнул Пчёлкин. Кос чуть пошатнулся и насколько смог, настолько гордо и повторил:       — Друг мой.       — Друзей в табло прикладом не бьют…       — Только самых близких.       — Вот придурок! — отклонившись назад, Витя вцепился в шею Космоса. Фил с пьяным смешком попытался оттащить Холмогорова в сторону от Пчёлы. В итоге все трое сцепились в единое целое и, не удержавшись, рухнули с дивана. В таком положении их и застали вернувшиеся Кирилл и Руслан. Громко откашлявшись, Активист наконец обратил на себя внимание трех пар пьяных глаз.       — Завтра с утра встречаемся с Потёмой. Потолкуем.

***

      Активиста начали вести еще от офиса, где он и ночевал, и о том, что он забил днем стрелку с какими-то важными людьми, люди Введенского знали заранее. Когда Головин приехал к «Олимпийскому», там уже стояла неприметная «девятка» с двумя оперативниками. В ожидании встречи братков один вертел в руках видеокамеру, второй, постарше, смачно чавкая, уплетал апельсин. В назначенный час Кирилл вылез из машины и неторопливо огляделся. Через пару секунд из стоящего чуть поодаль «джипа» так же неспешно вышли трое мужчин, подошли к нему и обменялись рукопожатиями. Оперативники мгновенно подобрались: тот, что постарше, торопливо вытер заляпанные соком пальцы о лацканы куртки и схватился за бинокль, второй поднял к глазам камеру.       — Ого, да это же Потёма! — удивленно присвистнул старший. — Смотри-ка, тузы подключились!.. Давай камеру включай быстро!       — Стойка мешает! — сердито буркнул напарник.       — Так пересядь!.. По губам читать умеешь?       — Плохо.       — А что ты хорошо-то умеешь? — фыркнул старший. — Вот увидишь, Леонидыч тебя попрет из конторы.       — Напугал!.. Тебя самого скоро в участковые переведут.       — Ладно, не трынди. Докладывай, о чем разговор... Твою мать, Потёма объявился, вот номер-то!..       — Короче, Активист говорит... есть ли что на опера?.. А этот... лысый...       — Какой лысый? Там все лысые!       — Ну который слева! Он говорит... братва про него мало что знает… С Беком тёрся… Потом за свой бизнес… блин… что-то мутил… Активист говорит... Да твою мать!       — Прям так эмоционально?..       — Да это я говорю! — оперативник сплюнул от досады, опустил камеру и с недоумением взглянул на индикаторы. — Не тянет!       — Ты аккумуляторы когда заряжал, урод?! — рявкнул старший.       — Кончай орать, я-то здесь при чем?!.. Гляди! Все четверо братков направились к серебристому «джипу» и полезли в машину.       — Э, а куда это они? — насторожился старший.       — А ты гавкай больше!.. Я пропустил, — огрызнулся напарник. Серебристый «джип» тронулся с места. Сидевший за рулем старший повернул ключ зажигания. Движок «девятки» жалобно заурчал, но не завелся. Водитель тут же повторил попытку — без результата.       — Бесполезняк — стартер дохлый, — не без злорадства заметил напарник. «Джип» вырулил на проспект и резво покатил в сторону Сущевского Вала. Старший оперативник злостно вдарил кулаком по рулю:       — Твою мать!.. Вот это влипли...       Проспавшись, Витя занялся документацией в Сашином офисе. Он еще ничего не решил, но что-то ему подсказывало — так или иначе, но порядок навести необходимо. Он разбирал бумаги, уничтожал лишние, прикидывал: какие операции Фонда, куда влез Белый с Зориным, надо свернуть немедленно, какие средства надо перевести на секретные счета прямо завтра... Активист медленно открыл дверь — проверил. Фил дремал в кресле, Кос дрых, растянувшись на кожаном диване. Заметив бодрствующего и очень вдумчивого Пчёлкина, он кивнул вопросительно, спрашивая разрешения войти.       — Заходи... Головин устало потер бритый затылок, обошел кресло с сопящим Филом и присел на свободный стул.       — Встретился я сегодня с Потёмой… Пробить, где хата Каверина — пробили.       — Где?       — На Новом Арбате.       — Нехило. Что по связям?       — Конкретно ничего не ясно. По слухам — открыл какую-то шарашкину контору, но, если б все было так просто, люди бы уже давно все про него знали. Тут другое… братва не знает, липа или нет, но есть слушок, что Белый на крючке у фсбэшников был…       — Да в курсе… На похоронах вчера узнал.       — А если так — у нас на хвосте по-любому висят.       — И про это я в курсе… — Витя, положив на стол перед собой сцепленные кулаки, сумрачно и нетерпеливо зыркнул из-под бровей. — Так что по существу сказал Потёма? Активист повел бровями, мол, все очевидно:       — Он и братва просят не включать ответку. По крайней мере — сейчас.       — И ты того же мнения? За спинами завозились пацаны, Кирилл мельком глянул на них и снова повернулся к Вите.       — Я только передал. Что порешали — то порешали. Ты тормозить не станешь, я заднюю давать — тоже. Все очевидно… Но тыла у нас нет. Вот и все. Пчёлкин сумрачно усмехнулся и только покачал согласно головой:       — Если единственный выбор является неправильным, то это скорее не выбор, а судьба.              В то же время двое незадачливых оперативников из службы наружного наблюдения отчитывались в кабинете подполковника Введенского.       — Игорь Леонидович, упустили мы их… — с виноватым видом говорил тот, что постарше. — И на видео зафиксировать не получилось — в камере аккумуляторы сели... Введенский, изо всех сил сдерживая закипавшее раздражение, пружинистым шагом прохаживался по кабинету.       — А в машине стартер ни к черту, — подхватил второй. — Я уже сто раз говорил, но никому ж ничего не надо... Когда наконец Игорь Леонидович взглянул на них, они окончательно завяли, как двойки перед королевским покером.       — Вы, господа, в корне неправильно подходите… — неслышно скрипнув зубами, покачал головой он. — В наружке что главное? Спецсредства?.. Нет. Предвидение поведения объекта. А если взять еще шире, то того же Белова мы не то что на пять минут, на пять лет вперед просчитали… Просчитать его дружков — в разы проще. В ответ слышалось только сосредоточенное сопение проштрафившихся оперативников. Игорь Леонидович взглянул на их понурые лица и коротко взмахнул рукой:       — Ладно, проехали. Кто там был?       — Потёма, двух других не знаю, — четко доложил старший. — Все уехали в сторону Марьиной Рощи.       — Когда Активист вернулся за машиной?       — Через два с половиной часа. Привезли те же. Введенский задумчиво потер начинающий обрастать вечерней щетиной подбородок.       — Похоже, плохи дела у осиротевшей бригады, а?..       — Почему? — осторожно полюбопытствовал молодой оперативник.       — По кочану, — машинально буркнул Введенский, записывая что-то в блокнот. — Вы свободны. Оставшись один, он ткнул пальцем в кнопку селектора.       — Да, Игорь Леонидович? — ответил ему мужской голос.       — Воскобойникова и Коноваленко ко мне.       — Есть! — донеслось из селектора. Спустя несколько минут в кабинет вошли двое серьезных и сосредоточенных молодых людей, даже на первый взгляд выгодно отличавшихся от предыдущих разгильдяев. Введенский, не предложив им присесть, вышел из-за стола. Взглянул сначала на Воскобойникова и четким, отрывистым голосом принялся ставить перед ним задачу:       — Твоя цель — тихо, аккуратно, но уверенно прощупать источники в негативной среде, прокачать ситуацию по дружкам Белова. Кто, что, куда, зачем… А ты, — взгляд упал на Коноваленко: — осторожно, но доходчиво побеседуй с будущей грозой хирургии. Может, не доведем до греха, как думаешь? — Коноваленко в ответ только кивнул. — Вопросы есть? Вопросов не было.

***

​      Вчера, перед тем как провалиться в тяжелый и мутный сон, Пчёлкина подумала: «Как бессмысленна жизнь! Ни трудна, ни сложна, ни жестока. А именно — бессмысленна. Ну просто абсолютно. До смеха...». И сегодня проснувшись поняла, что необходимо спасать себя от этих мыслей, иначе сойти с ума уже не кажется такой невыполнимой задачей. Поэтому ранним утром, минуя спящих в машине охранников, Женька понеслась прочь из дачного поселка в Москву, по местам своей давно минувшей юности… В 1988-м, теперь кажущимся таким далеким, году Женя выбирала из трех медов Москвы: Сеченова, Пирогова и Семашко. Она съездила тогда в каждый. И лучшее впечатление на юную абитуриентку, окрыленную мечтой стать лучшим хирургом Москвы, произвела Пироговка. Строгое серое здание с огромными золотистыми буквами «медицинский институт», знаменитое панно, большой конференц-зал, люди в белых халатах, принадлежащие к особой касте… Все вызывало восторг. Ну как тут устоять? Несмотря на то, что проучиться Жене в Пироговке удалось всего лишь год, и что университет Павлова в Санкт-Петербурге стал для нее родным и основным, душу окатила теплая волна при виде первого своего института на улице Островитянова. Здесь будто все осталось прежним, как и пять лет назад, когда Женька, вынужденная забрать документы и готовиться к переводу в Ленинград, последний раз стояла на пороге. Вот только покидала она Второй Московский ордена Ленина медицинский институт им. Н. И. Пирогова, а сейчас стояла у дверей храма знаний, уже преобразованного в Российский государственный медицинский университет. Эх, мед! Ты преподносишь столько уроков на тему «как спасти жизни». Вот только по-прежнему ни одного «как продолжать жить». Пчёлкина походила по аллее, постояла под навесом, под которым в день зачисления в эти стены спасалась от проливного дождя и под которым узнала имя своего будущего лучшего друга. Девушка едва вышла за порог института, когда сверху что-то раскололось, загромыхало. Женька пронзительно взвизгнула, бросилась под крышу. По лестнице потекла вода, прическа осела, как мартовский сугроб, платье прилипло к телу до полной прозрачности. Стоять под крышей или пробежаться до остановки, там переждать? И тут над головой Филатовой внезапно выстрелил зонт-автомат, а затем прозвучал тот спокойный голос:       — Что, любишь мокнуть под дождем? Рада зачислению в сие богоугодное заведение? Я тоже, давай радоваться вместе! Ты, я и вон тот господин, который — гран-мерси ему — пожертвовал своим зонтом ради вас, ради нас, я хотел сказать, он первый заметил, а я быстрее подбежал. Как же Женька скучала по нему, словами не передать! Ее жизнь настолько погрузилась в непроглядную тьму, что просто необходимо было появление светлого лучика. Эх, Дунаев, может, нужно было получше к тебе приглядеться? Усмехнулась… Заморочки глупые, конечно. Андрей навсегда останется сакральным и неизменно главным человеком в Женькиной судьбе. Видимо, в жизни все должно складываться именно так — Женька Филатова страдает, Андрей Дунаев утешает, ничего не требуя взамен. Встретила бывших преподавателей. Двое вовсе не узнали сначала — слишком изменилась Евгеша: глаза потеряли озорной блеск, стиль из девчонки-сорванца вырос до статусной леди… Спросили про новую жизнь в новом городе, вспомнили и балабола Дунаева, и Пчёлкина поведала, что он уже год как отдает долг Родине, но вернется и доучится обязательно, потому что теперь никем, кроме как хирургом, он себя не видит…       — Евгения Константиновна? Женька от неожиданности вздрогнула и обернулась. Высокий мужчина в светлом плаще вырос будто бы из-под земли, она даже не слышала его приближающихся шагов. А лейтенант Коноваленко всегда ходил крадучись. Легкая ухмылка, тонкий с горбинкой нос, серые изучающие глаза, глядящие на нее поверх солнцезащитных очков — все в его образе что-то нечаянно навевало тревогу, хотя ничего опасного внешне и не было. Преподавательница по истории медицины, видимо, почувствовала, что ей пора и поспешила попрощаться:       — Что ж, не буду вас задерживать. Рада была увидеть тебя, Женя! Пчёлкина ответила взаимностью и застыла, глядя куда-то в сторону, но только не на незнакомца. Коноваленко осмотрелся и снова обратился к ней:       — Пройдемся, Евгения Константиновна? Обещаю, я не задержу вас надолго. Все нутро подсказывало, что отказываться или сбегать нельзя. Женя в напряжении сжала кулаки, сунула их в карманы своего светлого плаща и кивнула, равняясь шагом с высоким лейтенантом. Когда они неспешно покинули территорию Пироговки и свернули за угол, девушка наконец подала голос:       — Вы так и не представились.       — Считайте, мы ваши друзья. — услышав Женино скептическое «хм», подручный Введенского принялся разъяснять: — Мы с вами находимся на одной стороне. Стороне закона… Так вот откуда ты! Пчёлкиной бы впору и успокоиться немного, да только внутри все сильнее в один тугой узел сжалось. Она тяжело вздохнула, но промолчала. А Коноваленко продолжал свою наставническую речь:       — Но вам не кажется, что это несколько неправильно, что ваш супруг не на верном берегу?.. Нам кажется. Только вот добрых советов от нас он не принимает. Потому что никого, кроме вас, другом не считает. Значит, нам ничего не остаётся, как попросить вас, Евгения Константиновна, заставить вашего мужа прислушаться к совету о правильном шаге. Женя замедлила шаг и остановилась, заставляя его затормозить и посмотреть ей в глаза. И испуга в них Коноваленко не видел.       — Знаете, меня в детстве учили не общаться с незнакомцами. Но, судя по всему, не так уж мы и не знакомы... Следовательно, вы в курсе, что я советовала.       — Так оно так... — не стал спорить Коноваленко. Поправил свои очки и, по-прежнему дружелюбно, но абсолютно неискренне улыбнулся: — Но сейчас, насколько мы все знаем, ваш друг Александр Белов погиб. Как считаете, это — весомый аргумент? Пчëлкина бы не ответила, но вопрос будто не мог остаться без её комментария.       — Более чем.       — Рад, что мы поняли друг друга. В конечном счете от ваших стараний в разговоре с супругом зависит и ваше будущее. Уверен, оно вам небезразлично. — Он чуть засучил рукав своего плаща, глянул на наручные часы. — Что ж, тогда не смею больше вас задерживать. Всего доброго. И, насадив повыше на переносицу очки, неспешно зашагал прочь от озадаченной, хотя внешне абсолютно невозмутимой Жени. Она покусала нижнюю губу и осмелилась его окликнуть:       — А если убедить… не получится? Коноваленко остановился и поглядел на нее через левое плечо.       — В ваших же интересах, чтобы получилось. — серьезным тоном произнес он, испытывающе глядя на Пчёлкину. — Или, в противном случае, нам с вами придется встретиться снова. Только разговор будет отнюдь не в дружелюбном ключе. А мне, как и вам, этого очень не хотелось бы.       — Это угроза? Лейтенант вновь улыбнулся краешком губ.       — Удачных переговоров, Евгения Константиновна.