Братья по-любому. Вернуть всë

      Квартира Пчёлкиных теперь казалась какой-то тесной, заставленной, будто стены сами не понимали, как сюда теперь впихнуть еще одного человека. Маленького пока, конечно, но еще и с приданным — с кроваткой, пеленками, коляской и прочим детским арсеналом. Валера стоял посреди спальни, уперев руки в бока, и мрачно разглядывал кровать, коробку с кроваткой, комодик и гигантского плюшевого зайца, которого приволок вчера. Космос зашел следом, оглядел композицию и присвистнул.       — Не, ну, Фил… — он ткнул пальцем в зайца. — Ты головой думал, когда этого монстра покупал?       — А че?       — А то! У мелкого такой же инфаркт будет, как у меня от того робота-зайца из «Ну, погоди!». Помнишь? Где он такой рос в геометрической прогрессии и глаза горели! Фил хмыкнул.       — Нормальный заяц.       — Нормальный?! Да он больше меня! Космос подошел ближе, задел длинное ухо игрушки, и заяц медленно завалился ему прямо на плечо.       — Изыди! — Холмогоров дернулся в сторону. Друзья еще пару секунд ржали, потом одновременно замолчали. Потому что тесно действительно было адски: кроватку пришлось бы ставить вплотную к шкафу, пеленальный столик перекрыл бы половину прохода. А если сюда еще комодик… Космос почесал затылок.       — Ну давай организуем кроватку рядом с Женькой. Удобно же. Фил покачал головой.       — А потом? Когда мелкий расти начнет? Куда они расширяться будут? В гостиной? Это ж гостиная, Кос.       — Ну а че ты предлагаешь? — Кос развел руками. — Купим им трешку? Филатов медленно повернулся и прищурился. Космос аж бровью дернул:       — Че ты на меня так смотришь?       — А это вариант.       — Я ж просто так ляпнул!       — Иногда ты ляпаешь гениальные вещи! Холмогоров задумался. Тогда, перед свадьбой Оли и Саши, действительно получилось случайно. Сидели, бухали, обсуждали свадьбу Белого, и Кос выдал: «А че мы им квартиру не подарим?». Через две недели уже дарили ключи. Космос мечтательно вздохнул:       — Ну, справедливо. Я гений. Фил уже потянулся к телефону.       — Тогда запрягаем пацанов.       — Погоди, — Кос поднял палец. — А часики-то тикают. Через сколько Жеку выписывают?       — Я звонил узнавал. Пять дней у нас есть точно.       — Пять дней?! — Холмогоров округлил глаза. — Ты совсем охренел?! За пять дней квартиру купить, оформить и привести в чувство? Фил пожал плечами.       — Ну а кто, если не мы?       — Ну, конечно… — пробормотал Космос. — Всегда знал, что бывают братья по разуму, но не знал, что есть еще и по недоразумению… К вечеру уже началась движуха. Самара приехал вместе с Русом. Лев медленно прошелся по квартире Пчёлкиных, выслушал масштабы трагедии и выдохнул:       — Ну вы, пацаны, и монстры! Новую хату за пять дней до выписки — это мощно! Руслан стоял рядом и ржал:       — Я думал, у богатых свои приколы. Но это уже какой-то олимпийский уровень!       — Завались, — буркнул Космос. — Лучше адреса смотри. Нам нужен центр, и обязательно трехкомнатная. Шуршать пацанам пришлось в три смены, но питерские связи не подвели. Уже через два дня бригадиры стояли посреди огромной трехкомнатной квартиры в историческом центре, на Петроградке. Потолки под четыре метра, лепнина, паркет «елочкой» и огромные дубовые стеллажи, до самого верха забитые книгами.       — О, Космолет, тут целая Российская библиотэка! — Фил ходил вдоль стеллажей, проводя пальцем по корешкам.       — Ага, и нафталином попахивает, — Космос брезгливо сморщил нос, разглядывая старинную хрустальную люстру.       — Да ладно? А я думал, ты как домой попал, — хохотнул Валера. Намек на московскую профессорскую квартиру отца-астрофизика выкупили все.       — Ничё ты не петришь в красивой профессорской жизни! — скорчил пафосную мину Холмогоров, но сам не выдержал и улыбнулся: — Зато метраж — во! Мелкому будет где на трехколесном велике дрифт устраивать. Так, ладно, хорош базар-вокзал разводить. Какую комнату под детскую? Валера открыл дверь в небольшую темную комнату, прошел внутрь и остановился около окна, выходящего во двор.       — Давайте эту. Тут тише всего, машины шуметь не будут. Он вскинул голову вверх, к потолку, подергал старую темную портьеру.       — Но этот профессорский шик надо срочно ликвидировать. Женька у нас мадама современная, ей эти обои с вензелями девятнадцатого века на фиг не сдались.

***

      Мартовское солнце осторожно заглядывало в окно палаты. На подоконнике стоял букет тюльпанов, привезенный утром Дунаевым, рядом лежали пакеты с фруктами от братьев. Женька сидела на кровати, подтянув колени под больничное одеяло. В палате было тихо, только в руках Пчёлкиной причмокивал материнское молоко малыш. Сын. Ее сын. Женя уже второй день просыпалась с мыслью, что все это ей снится. Что сейчас откроются глаза — и снова будет обычная, привычная жизнь. Но потом взгляд неизменно падал на маленький комочек в руках. И сердце снова делало какой-то совершенно новый, непривычный кульбит. Дверь приоткрылась, и в проеме показался Малиновский. Он взглянул на Пчёлкину, и показалась она ему непривычно мягкой, уязвимой и бесконечно далекой от той девчонки, к которой он когда-то привык. Он мягко улыбнулся одними глазами.       — Можно? Женька обернулась на его голос и улыбнулась.       — Конечно. Вадим вошел в палату, прикрыв за собой дверь.       — Как себя чувствуешь?       — Немножко дискомфортно, — призналась она. Роды у нее были стремительными, пришлось провести дополнительное обследование и молодой мамы, и малыша, и решено было подержать их чуть дольше обычного срока. — Но, в целом, правда в порядке. Вадим кивнул:       — Это хорошо, — и подошел ближе. На мгновение задержался взглядом на младенце, мирно устроившемся у нее на руках. — Не буянит?       — Пока нет.       — Значит, готовится. Женька улыбнулась, осторожно поправила пеленку на малыше и подняла глаза на Малиновского.       — Вадим.       — М?       — Спасибо тебе, — в ее голосе звенела чистая благодарность. Вадим остановился у края кровати, заложив руки в карманы халата. На его губах скользнула едва заметная грустная улыбка.       — За что?       — За нас с сыном. Малиновский качнул головой.       — Это мой долг.       — Да, но ты хирург, — Женя слабо улыбнулась, чуть поправив пеленку. — А не акушер.       — Ну, что ж, по-моему, все было неплохо, — Вадим мягко, низко усмехнулся. — Может, стоит задуматься о переквалификации? Отец бы был не против. Женька удивленно моргнула.       — Твой отец? Ты никогда не рассказывал.       — Профессор Юрий Малиновский. Он всю жизнь, сколько себя помню, возглавлял кафедру акушерства и гинекологии, — пояснил Вадим, и в его голосе промелькнула застарелая, но теплая гордость. — Принял половину Ленинграда. Дома всегда шутили, что я пошел в хирургию исключительно из чувства подросткового протеста, чтобы не лезть в «отцовскую епархию». Видишь, генетика все-таки догнала. Пчёлкина улыбнулась шире.       — Он хотел, чтобы ты пошел по его стопам?       — Хотел.       — И что говорил?       — Что акушерство — самая честная специальность в медицине.       — Почему?       — Потому что остальные врачи постоянно воюют со смертью, а акушер первым встречает жизнь. Женька задумчиво посмотрела на сына.       — Красиво сказано… Он бы явно за такой порыв тобой гордился, — и снова преданно и тепло посмотрела на Вадима. Потом призналась: — Хотя мне до сих пор немного неловко. Вадим вопросительно выгнул бровь.       — Правда?       — Представь себе.       — После всего, что между нами было?       — Именно после всего, что между нами было. Малиновский тихо фыркнул, облокотился на подоконник и несколько секунд внимательно смотрел на Женю. А потом совершенно серьезно произнес:       — «Чего я там не видел», сказал бы я… Женька мгновенно закрыла лицо ладонью.       — Господи...       — …Да воспитание не позволяет. Она негромко и неловко засмеялась. И Вадим тоже улыбнулся.       — И потом... — он чуть склонил голову набок. — Помнишь наш разговор когда-то?.. Когда ты заболела, а я настоял на уколе. Женька сразу поняла, о чем речь, и снова смущенно посмеялась.       — Помнишь же. «— Ты зря оттягиваешь неминуемое. — Да как ты себе это представляешь! — смутилась Женька, нервно поправляя концы пледа на своих плечах. — Спросил юный медик у старого, — Малиновский времени старался не терять — с глухим звуком переломил горлышко ампулы и принялся набирать прозрачное содержимое в шприц. — Когда тебе предстоит вырезать паховый лимфаденит у представителя мужского пола, ты будешь пялиться на центральный орган? — Конечно, нет… — Именно, у тебя другая задача. Тогда с чего я должен допустить подобную мысль? — Потому что… В смысле, нет, конечно, не должен. — Как бы это двусмысленно не прозвучало, Филатова, но закрой уже рот и приспусти свои джинсы.» Женя закачала головой и с усмешкой выдала:       — А прикол-то в том, что орган действительно оказался центральный. На этот раз засмеялся уже сам Малиновский. Тихо, но совершенно искренне.       — Я попытался подавить уровень твоего смущения, как мог.       — Что ж, попытка достойная. Он поиграл бровями. На несколько секунд стало удивительно легко, словно между ними окончательно исчезло что-то старое, что-то тяжелое. То, что долгое время мешало нормально смотреть друг другу в глаза. Малиновский снова посмотрел на младенца, который пытался высунуть ручки и смешно шевельнул губами.       — Красивый парень. Женька автоматически улыбнулась, неосознанно, сразу всем лицом. Вадим осторожно коснулся пальцем крошечной ладошки мальчика.       — Как назвала? — спросил он тихо. Женька опустила взгляд на сына, и ее лицо озарилось какой-то особенной, глубокой нежностью.       — Думала, думала… Юра.       — Почему Юра? Женька вздохнула, баюкая мальчика, а мысли на мгновение улетели в Москву, в сталинку на Ленинском проспекте — в квартиру Холмогоровых. Женя, никогда не знавшая собственного отца, на подсознании всегда тянулась к строгой, академической мужской мудрости Юрия Ростиславовича. А рассказ о Малиновском-старшем натолкнул ее на еще одни мысли… Она снова подняла глаза на Вадима.       — Ну, раз в честь моего спасителя нельзя, можно в честь того, кто его родил. Малиновский замер. До него не сразу дошел двойной смысл ее слов, что Женька связывает имя его отца — Юрия Малиновского, принявшего сотни жизней, и имя Юрия Ростиславовича Холмогорова, ставшего для нее ориентиром благородства в Москве. Наверное, когда всю жизнь не знаешь своих родителей, начинаешь особенно ценить мужчин, которые умеют быть настоящими отцами.       — Логика у тебя, конечно...       — Безупречная? Они посмотрели друг на друга и одновременно улыбнулись.       — Безупречная, — Малиновский кивнул, глубже пряча руки в карманы халата. — Хороший выбор.       — Поэтому еще раз спасибо, Вадим. Он подмигнул ей с улыбкой и неожиданно мягко сказал:       — Я бы тебя не подвел. Всего пять слов. Но почему-то именно в них было столько тепла, сколько не поместилось бы ни в одно длинное признание.       — Отдыхай, Жень, — он развернулся и тихо вышел из палаты, унося с собой эту щемящую, чистую благодарность, которая наконец-то, кажется, вылечила их общее прошлое.

***

      Ремонт в новой квартире для Пчёлкиных шел полным ходом. Из глубины коридора показался Самара, бережно несущий огромный портрет сурового мужчины с бородой и орденами.       — Слышь, пацаны, а академика куда девать? Мне кажется, он на меня неодобрительно смотрит.       — На балкон его вынеси, не на мусорку же, совестно как-то, — отозвался Фил, отрывая от стены кусок обоев вместе с газетой «Правда» за 1964-й год. Глянул на валяющего балду Космоса и крикнул: — Так, хорош филонить, Космическое чудовище, у нас через три часа мебель привезут. Выносим хлам! Космос нашел в шкафу старую профессорскую мантию и конфедератку с кисточкой, нацепил их и с криком: «Именем президиума Академии наук, этот диван объявляется аннигилированным!» помог Самаре выпихнуть старую софу в коридор. Окна в спальне и в кабинете, который определили как будущую детскую, не открывались, кажется, со времен полета Гагарина. Их закрашивали белой масляной краской примерно раз в пять лет прямо поверх старых латунных шпингалетов и треснувшей замазки. Задача стояла суровая: ободрать этот вековой панцирь, помыть стекла и врезать современные резиновые уплотнители. Самара и Руслан, вооружившись стамесками и феном, яростно ковыряли слои краски на огромном окне, выходящем на Каменноостровский проспект.       — Какой хороший цемент, не отмывается совсем!.. — ругался Руслан, усиленно царапая шпателем по стеклу.       — Рус, аккуратнее, стекло треснет — мы хрен такое по размеру сейчас найдем, раритет! — сопел Лев, отдирая кусок от столетней рамы.       — Да тут краски больше, чем дерева! — парировал тот, вытирая пот со лба. В этот момент из темной кладовки, где Космос должен был разбирать антресоли, раздался дикий грохот, звон бьющегося старого плафона и торжествующий вопль. Через секунду в комнату влетел Холмогоров. Глаза горят, на голове старые пыльные авиационные очки, найденные в хламе, а в руках — тяжеленный картонный тубус.       — Пацаны! Ша, никто не двигается! Я нашел заначку академика! — он бахнул тубус на подоконник. — Там точно золото партии! Или чертежи секретной бомбы! Все бросили инструменты и обступили стол. Дунаев отвлекся от протирания соседнего, уже очищенного стекла, Фил аккуратно свинтил крышку тубуса, запустил туда руку и вытащил... огромный пожелтевший рулон. Развернули. На пацанов смотрел детальный чертеж в разрезе советского трактора «Кировец» и аккуратная надпись тушью: «Влияние вибрации на репродуктивную функцию механизатора». А на самом дне тубуса лежала заначка: три бутылки водки «Столичная» и пачка сигарет «Космос».       — Ну, тёзку нашли, — Фил похлопал Холмогорова по плечу. — Бомбы нет, зато трактористов спас. А водку изымаю — это стратегический запас для обмывания нашего труда. После окон пришла пора сдирать старые шторы в детской. Это был не просто текстиль, это был монумент. Тяжеленный, плотный, как брезент, советский бархат глубокого бордового цвета, который держался на старых стальных «косточках»-крючках, намертво заклинивших в ржавом карнизе. Вызвались на демонтаж Руслан и Андрей. Рус сразу заявил, что эту «сталинскую готику» надо сжигать на костре. Тамара передала Филу новые занавески — красивые, легкие, нежно-кремовые, из воздушного тюля, которые должны были наполнить комнату светом. Но чтобы повесить новые, нужно было победить старые. Руслан залез на хлипкую стремянку и потянул за край бордового монстра.       — Андрей, держи низ!.. Кабзда, что ж так тяжко-то… Они весят как танк! И косточки эти заржавели, не идут по пазу! — пыхтел он на верху. — Су-у-ка!..       — Тяни правее, я перехвачу! — Дунаев снизу изо всех сил упирался плечом в полотнище, утопая в облаке вековой пыли. В этот момент в детскую заглянул Космос с банкой пива.       — О-па, пацаны! А чё, Ленин в октябре уже начался? — он хохотнул и хлопнул Андрея по спине. — Слышь, Андрюх, хорош обниматься со знаменем, Фил там уже с обоями надвигается. От неожиданного хлопка Андрей пошатнулся и невовремя дернул ткань. И в этот момент весь этот бордовый массив сорвался с ржавых крючков и вместе с карнизом лавиной ухнул вниз, увлекая за собой Руслана вместе со стремянкой. Сверху всю эту конструкцию присыпало кусками старой штукатурки. В комнате воцарилась тишина. На полу лежал ровный бордовый кокон, из которого торчали только кроссовки Руслана.       — Рус?.. — позвал Дунаев, кашляя и склоняясь над ним. — Ты живой? Космос уже не просто ржал — он хрюкал на всю Петроградку. Из глубины кокона раздался глухой, зловещий и очень вежливый голос:       — Если этот придурок, — относился сей лестный эпитет определенно к Холмогорову, — сейчас же не перестанет ржать... я вылезу и задушу его этими кулисами. Фил вошел в комнату, мрачно разглядывая стены. В руках он сжимал увесистый, еще не распечатанный рулон плотных светлых обоев.       — Слышь, Космолет, ты долго будешь изображать из себя памятник архитектуры и мешать работе, а?       — Фил, ты не понимаешь, — Кос величественно обвел рукой пространство, чуть не сбив конфедератку на нос. — Я — мозг. Я осуществляю стратегическое планирование!       — А это что? — кивнул Валера на бордовый бугор на полу.       — Русик притомился, вздремнуть прилег. Валера сделал два быстрых, чисто боксерских шага вперед и с размаху, с глухим звуком припечатал тяжелым рулоном обоев Космоса прямо по заднице. Тот от неожиданности подпрыгнул, конфедератка слетела, явив миру взъерошенную шевелюру.       — Зоофил, ты че, страх потерял?! — воскликнул Холмогоров, потирая пострадавшее место.       — Это только начало!       — Но-но! Руки убрал! Космос, уворачиваясь от очередного выпада друга, молниеносно схватил с подоконника металлическую рулетку. С глухим щелчком вытянул стальную ленту на добрый метр, и та с задорным звоном застыла в воздухе, содрогаясь. Кос встал в классическую позу фехтовальщика — левая рука изящно закинута за спину, ноги врозь, а рулетка направлена прямо в грудь Фила.       — Сударь! — фальцетом, картинно выкатив глаза, проревел Космос. — Вы оскорбили мою дворянскую честь! Я вызываю вас на дуэль! Защищайтесь! И сделал выпад, стальная лента рулетки со свистом рассекла воздух и ткнулась Филу прямо в ребро. Андрей тем временем помог Руслану распутаться из кокона портьер, они скрутили шторы в огромный кокон и через пару секунд пыльный тяжелый удар настиг Космоса сзади прямо по голове. Тот чихнул, растерявшись, и оглянулся на помощника.       — Валера, добивай его! — заржав, скомандовал Валере Руслан. Хохочущий Кос, изо всех сил отмахиваясь от протянутых к нему видов бытового оружия, все же попытался отбиться.       — Андрюха, Андрюха! — кричал он смеющемуся Дунаеву, который присел на подоконник перекурить. — Хватай карниз, отбиваться будем от этой неотесанной деревенщины! Ай, бля! Дунаев, ну мы ж, интеллигенция, должны держаться вместе! Помоги-и!.. Они кружились по комнате, круша пустые коробки. Лента рулетки с резким шорохом то сворачивалась, то со свистом вылетала снова, Кос виртуозно уворачивался, его длинные ноги со смешными перекатами едва успевали уходить от тяжелых ударов обойного рулона и рулона штор. Из коридора донесся тяжелый, уставший вздох. В дверях, скрестив руки на груди, стоял Самара.       — Ясно, — констатировал он, переводя взгляд с одного парня на другого. — Пацаны, вам сколько лет? Как дети малые… Кос резко нажал на кнопку, и стальная лента рулетки с сухим щелчком спряталась в пластмассовый корпус. Он водрузил конфедератку обратно на макушку, одернул пиджак и невозмутимо выдал:       — Ну знаете, сударь, тяжелое детство, деревянные игрушки… А вот он, — кивнул на расправляющего рулон боев Фила, — раньше спортом занимался, так его та-ак часто по голове стукали!        — Да? Ну а у меня три ранения, контузия… Так что тоже имею право, — и Самарин отвесил удар по пятой точке Холмогорова упавшим карнизом. — Бегом работать, опричники!       — Да что ж вы все на мою жопу покушаетесь! — взревел Кос. — Извращенцы! С кем я дружу, боже мой!.. Пока Лев заделывал дыру от карниза цементом, а Космос, Фил и Руслан затаскивали новый диван в гостиную, самым ответственным атрибутом для малыша — детской кроваткой — занялся Андрей. Ему выдали новенькую, пахнущую деревом детскую кроватку в коробке, шуруповерт и благословили. Спустя час Фил зашел проверить, как дела, и застал Дунаева в глубоком экзистенциальном кризисе. Вокруг парня живописными кучками лежали деревянные перекладины, колесики, болты, а сам он сидел на полу, обхватив голову руками и невидящим взором глядя в глянцевую брошюру.       — Так, профессор, я не понял, — Валера оперся о косяк. — Малыш вырастет быстрее, чем ты эту люльку соберешь. Че за грация черепахи?       — Да ты посмотри на это! — глухо отозвался Андрей, тыча пальцем в инструкцию. — «Włożyć śrubę A w otwór B i dokręcić kluczem...». Тьфу, бля… Тут половина слов состоит только из шипящих, у меня челюсть сводит, пока я это читаю! Фил хохотнул, проходя в комнату и поднимая деталь:       — Дружище, ну ты ж медик! Высшее образование, языки учил, интеллигенция, все дела… Давай, поднажми извилины! Дунаев поднял на него усталый, но полный достоинства взгляд:       — Валерий Константинович, дорогой мой, я учил латынь! Мертвый язык римских цезарей и анатомических атласов. Если бы мне нужно было вызвать дух бывшего жильца-академика, я бы справился. Но здесь написано «wkręt»! Что такое «вкрэт», блин?! Это болт или гайка? В комнату заглянул Космос, все еще в академической шапочке, но уже слегка присыпанный побелкой.       — Че тут у вас? О, «Лего» для взрослых? — он бесцеремонно выхватил бумажку. — Так, «Uwaga» — это «атас», я в фильмах видел. «Kołysanka»... тяжко… Так вот же ж, пацаны, тут чертеж есть! Нахрена вам буквы, если есть картинки? Смотри, вот эта хреновина с дырками суется вот в ту хреновину без дырок.       — Кос, отойди от греха, — взмолился Андрей, отбирая у него шуруповерт. — Ты сейчас прикрутишь дно к потолку. Ладно, латынь так латынь... In nomine Patris!.. Пыль улеглась, карниз Самара укрепил намертво, и парни наконец развернули светлый тюль. После бордового кошмара он казался невесомым, как облако. Космос, правда, пытался доказать, что «пацану нужны шторы с машинами, а не эта девичья радость», но, когда нежный крем-брюле лег ровными волнами на окно, детская сразу превратилась из профессорского склепа в нормальную, светлую комнату для малыша. Комната младшего Пчёлкина была готова: пахнущие свежестью обои с ненавязчивыми облачками, идеально постеленный ковролин и победно стоящая в центре детская кроватка. Пока весь костяк совершал перекур на кухне, Фил, который не курил, оставил пацанов дымить, а сам пошел в спальню. Надо было перетащить финальный штрих. Через минуту в коридоре послышалось тяжелое, сердитое сопение, шуршание бархатных ушей по стенам и негромкий мат Фила. Первым в детскую с банкой пива зашел Самарин. Он замер на пороге, медленно отпил, не отрывая взгляда от игрушки, и аккуратно поставил банку на свежий пеленальный столик.       — Слышь, Валер… — Лев прищурился, разглядывая исполина, которого Филатов как раз усаживал в угол на новенький ковролин. — Это че за выкидыш советской легкой промышленности?       — Нормальный заяц! — огрызнулся Фил, вытирая пот со лба и усаживая зайца поудобнее.       — Ну, тебе виднее… — Самара подошел ближе и осторожно потрогал лапу зверя. В этот момент в комнату заглянул и Андрей. Он только что отмыл руки от вековой пыли, на ходу вытирал их полотенцем и вдруг наткнулся взглядом на плюшевого зверя. Полотенце так и застыло у него в руках.       — Мать честная… Кто эту контрабанду из Чернобыля притараканил? Из коридора тут же победно высунулся Космос, чуть не пролив пиво от радости:       — Во! Я не один в своем горе! Фил, слышал?! Даже медицина в шоке от твоего зоопарка! Дунаев подошел к игрушке почти вплотную, слегка наклонился к огромной морде, затем повернулся к Филатову и деликатно уточнил:       — Как твой друг, я обязан спросить: ты когда его покупал, у тебя температура была?       — Я лучше знаю, че моему племяннику надо! — фыркнул Валера. — Я вот в детстве о таком мечтал, между прочим!       — Так себе бы и покупал, че из мелкого заику делать? — подал голос Холмогоров.       — Че ты ко мне приебался?! Дунаев заглянул в стеклянные глаза-пуговицы зайца и вдруг, сделав страшное лицо, сымитировал жуткий, замогильный шепот:       — Малы-ы-ыш… иди ко мне…       — Ой, знаток прекрасного, захлопнись! — поморщился Фил. — Че вы докопались до плюшевой скотины? Че с ним не так-то?       — Да все с ним так, Фил, — ухмыльнулся Самара, пиная зайца кулаком в бок. — Они просто завидуют. Пока двое суток бригадиры и ко занимались ускоренным ремонтом без сна и практически без отдыха, в квартире происходил странный феномен. Каждые три-четыре часа по дому разносился тихий, дребезжащий телефонный звонок. Но старый дисковый аппарат в коридоре молчал. Звук шел откуда-то снизу, из-под паркета в гостиной.       — Пацаны, тихо! — скомандовал Андрей. — Опять звенит. Все замерли. Из-под пола в углу гостиной реально доносилось глухое: «Дзынь... дзынь...». Космос побледнел и перекрестился:       — Я говорил, тут дух профессора! Он звонит на тот свет, жалуется, что мы его буфет выкинули, а моську на балкон проветриваться отправили!       — Кос, кончай мистику, — Фил подошел к углу и присел. — Самар, ломик есть? Лев аккуратно поддел вековую паркетину. И парни обнаружили под полом, в аккуратной нише, выдолбленной в бетоне, старый, обмотанный изолентой военный полевой телефонный аппарат ТА-57 с ручкой-крутилкой. От него в стену уходил провод. Раздался очередной звонок, и Дунаев вдруг взял трубку и осторожно сказал:       — Алло? Академия наук слушает. Пацаны рядом весело хрюкнули. В трубке стояла глухая тишина. Ни гудков, ни треска — абсолютно чистая, пустая линия, какая бывает только на правительственных проводах. Где-то далеко-далеко в глубине кабеля раздался двойной механический щелчок, словно сработал древний шаговый искатель на законсервированной подземной станции... и снова тишина. Андрей замер, вглядываясь в пустоту перед собой. Затем медленно опустил трубку на рычаг.       — Ну че там, Андрюх? — тихо спросил Холмогоров у него. — Кто звонил? КГБ?       — Ага, сам Ленин.       — Да ты че? — Кос отодвинул его и потянулся к трубке. — Дай-ка наберу ему, пожалуюсь. Как на духу скажу: «Вова, мы все просрали!». Фил внимательно посмотрел на серый аппарат, отпихнул ручонки друга, а потом решительно забрал у Самары пассатижи.       — Так, пацаны. Советский Союз закончился четыре года назад. Нам этот филиал Лубянки под полом не нужен. Одним мощным движением Валера перекусил кабель. Проскочила слабая фиолетовая искра, где-то в глубине стены тихо лязгнуло реле, и аппарат окончательно умер.       — Все, — Фил швырнул пассатижи в ящик. — Самара, забивай паркет обратно. Сверху ковролин положим, хрен кто найдет. Все, тащите запасы академика, надо снять стресс от призраков госбезопасности. Пятеро мужиков — уставшие, грязные, с пятнами краски на лицах и клейстером на одежде — расселись в чистой гостиной прямо на полу. Самара принес шаурму и водку из морозилки.       — Ну что, пацаны, — Фил поднял рюмку. — За Женьку, Пчёлу и мелкого! Трешка на Петроградке готова к заселению.       — Ага, — прохрипел Космос, откидываясь спиной на бок дивана. — Только если Жека спросит, почему у них в спальне обои с обратной стороны газетой «Правда» просвечивают, скажите, что это винтаж. Мужики дружно заржали, а с балкона на них через стекло молча и одобрительно смотрел портрет советского академика.

***

      Раздвижные двери клиники закрылись за Женькой с легким плавным стуком, и холодный мартовский ветер налетел сразу же, но пробивающиеся лучи солнца пытались дотянуться до счастливого лица Пчёлкиной. Женя спускалась медленно, осторожно ступая по крыльцу и бережно прижимая к груди голубенький конверт с Юркой. Мир вокруг после почти недельного заточения в палате казался оглушительно огромным и непривычно ярким.       — Женька! Женька! — хором грянула команда поддержки. Пчёлкина расплылась в широкой улыбке, наблюдая, как к ней стремительными шагами приближаются Дунаевы и старший брат. В руках у каждого были цветы. Милена бросилась вперед быстрее, расцеловала подругу в щеки:       — Жека! Родная! Ну наконец-то! Поздравляю! — и первой заглянула в конверт: — Господи, какой крошечный… Неужели Варька такой же была? Пчёлкина рассмеялась.       — Не такой уж и крошечный, три восемьсот!       — Да богатырь целый! — Фил вырос рядом бесшумной скалой, поцеловал сестру в щеку и в макушку и протянул огромные, надежные ладони: — Ну-ка, дай будущего спортсмена дядьке! Дунаев подошел ближе, протянул подруге букет белых тюльпанов, которые только он находил в любое время года, и поцеловал Женю в висок:       — Поздравляю, кареглазая, — и ласково обнял ее за плечи.       — Спасибо, Дунаев, — зарывшись носом в белые, нераскрывшиеся до конца бутоны, улыбнулась Пчёлкина. Милена с улыбкой разглядывала новорожденного Юрочку, затем вынесла вердикт:       — Ну вылитый Витя, честное слово!       — Такой же жук вырастет! — Андрей тепло улыбнулся, легонько коснувшись крошечного носика Юрки, и перевел взгляд на сияющую Женьку: — Я любя, кареглазая, ты же знаешь. Его зеленые глаза выдавали искреннюю, теплую радость, на что Женька только клюнула лбом в его плечо и потрепала друга по плечу ласково.       — Так, а сейчас все замерли, нужно сделать фото для истории! — скомандовала Милена, потянулась к своей бездонной сумке, откуда вытащила фотоаппарат.       — Ой, Милка, опять ты со своим фоторужьем! — расхохоталась Женя. — У меня еще после выпускного травма не прошла, ну ты погляди, как я выгляжу!       — В кого ж ты такая ворчунья, ужас! — поморщилась театрально Дунаева, затем махнула ожидающему у машины Самарину: — Лёва, идем!.. Ну, Валера, скажи ему!       — Давай, давай, Самар, эти женщины не отстанут! Лев, улыбаясь, отпочковался от «Шевроле», приблизился в воодушевленной компашке, крепко обнял Женьку за свободное плечо, заглянул в конверт:       — Поздравляю, Жень.       — Спасибо, Лёв.       — Замерли! — скомандовала Милена, затем пихнула мужа в эпицентр событий. — Давайте, улыбаемся красиво! После недолгой, но живой фотосессии все наконец расселись в машине, и Самара мягко тронул машину с места. Сначала ехали по привычному, знакомому маршруту, но на одном из перекрёстков Лев уверенно крутанул руль и свернул в сторону центра. Женька растерянно нахмурилась, укачивая Юрку:       — А мы разве не домой? Лёв? Валера, ухмыляясь, обернулся с переднего сиденья и подмигнул:       — Скоро узнаешь, Жека. Сюрприз, потерпи. На углу Невского и Лиговского «Шевроле» замер перед красным сигналом светофора. Самара бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида, а потом плавно поднял глаза к огромному столичному баннеру, где обычно вешали рекламу или лозунги.       — Жень? — негромко позвал Лев, кивнув на стекло. — В окошко глянь-ка. Все вместе с ней машинально припали к окнам машины. Женя подняла голову и… забыла, как дышать. С огромного, ярко освещенного щита на фоне весеннего неба на нее смотрела ее собственная фотография. А рядом красовалось выведенное красивым, ярко-красным шрифтом признание: «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! СПАСИБО ЗА СЫНА!».       — Господи… — прошептала Женька. Слов не было, только эмоции. Дунаев тепло рассмеялся.       — По всему городу с утра висят, мы пока с Милкой добирались — штук девять насчитали точно.       — А я не видел, слушайте! — Фил покачал головой, рассмеявшись. — Ну Пчёла… Ну дает, а! Женька ощущала такой жар в груди, что не могла сдержать эмоции, и слезы украдкой все-таки потекли по ее щекам. И это было только начало: пока они ехали до нового дома, точно такие же баннеры встретились им по пути еще раз семь. Город буквально кричал о Витиной любви. Пчёлкин не мог быть рядом физически, но он умудрился заявить не только жене, но и всему городу: «Я все равно здесь». В это же время между гостиной и кухней в квартире Пчёлкиных суетились Тамара, Ольга Николаевна и Космос. Филатова-старшая командовала парадом, ловко нарезая свой домашний пирог с вишней. Тамара заправляла салаты, параллельно следя за окончанием приготовления утки в духовке.       — Космик, неси к столу, — Ольга Николаевна, ласково улыбнувшись, протянула Холмогорову тяжелые тарелки с нарезками свежих овощей, фруктов и колбасы с сыром. — Только аккуратно, Христа ради.       — Теть Оль, я само изящество, обижаете! Космос, балансируя с тарелками, сделал шаг в гостиную, но все-таки зацепился за огромную корзину с белыми хризантемами и едва не полетел на пол, чертыхаясь сквозь зубы.       — Тьфу, блин, вашу мамашу! Оранжерею из квартиры устроил! Вся гостиная была буквально завалена цветами. Орхидеи в кадках, тяжелые охапки тюльпанов, хризантемы всех мастей — все это пахло так густо и сладко, что кружилась голова.       — Вот нет его рядом, а на грубость нарваться умудряется! В прихожей оглушительно и раскатисто залился новенький дверной звонок.       — Приехали! — заорал в кухню Космос, мгновенно забыв про орхидеи, быстро расставил тарелки на столе и ломанулся в коридор, едва не сбив по дороге вешалку. Дверь распахнулась, впуская в квартиру холодный воздух, смех, шорох пакетов и всю шумную толпу. Женька вошла первой. Она окинула взглядом залитую светом прихожую, новенький паркет, стены, а когда заглянула в гостиную и увидела этот филиал сочинского дендрария, остановилась как вкопанная.       — Мама родная… Это откуда все?       — А это твой муж решил весь цветочный фонд Питера обчистить! А-а-ай, малая, иди сюда, обниму вас! — Космос подошел, осторожно обнял подругу и чмокнул в щеку.       — А че ты на Пчёлу все стрелки-то переводишь? — заржал от дверей Фил, занося сумку с детскими вещами. — Твоя идея вообще была цыган с медведями к роддому подогнать, хорошо Дунаев тебя вовремя остановил! Кос картинно прижал руку к сердцу, оборачиваясь к Дунаеву.       — А Андрюха предлагал салют над Петропавловкой бабахнуть, но я напомнил ему про уголовный кодекс! Пока мужчины шумели в своем обычном, привычном стиле, Ольга Николаевна подошла к Женьке. Без лишних слов обняла крепко, по-матерински, прижимая к себе.       — Поздравляю, доченька. Дай на внука-то поглядеть! Женька аккуратно опустила конверт на большую кровать в спальне и откинула кружевной уголок. Вся толпа мгновенно сгрудилась вокруг, затаив дыхание. Юрка, почувствовав тепло, зашевелился, сморщил крошечный носик и издал забавный кряхтящий звук.       — А почему он такой маленький? — громко прошептал Кос, разглядывая его поверх голов сгрудившихся вокруг друзей.       — А все дети такими рождаются, — отозвалась Тамара.       — А правду говорят, что они видят все вверх ногами?       — Правда, — со знанием дела кивнула Милена.       — Гляньте, лоб какой… Умный будет! И нос… Жека, ну нос же вылитый Пчёла! Такой же шнобель пчёлкинский.       — Ну какой это тебе «шнобель»? — пихнул Коса в бок Фил. — Носик аккуратный!       — Посмотрите на губки — Женькины же. И волосики так же вьются, — подал голос Дунаев. — Настоящий красавец растет.       — Главное, чтоб здоровый был, — мудро отозвалась Ольга Николаевна. — А уж на кого похож — жизнь покажет. Пойдемте к столу, ребята, пусть малыш отдохнет от вас. Через полчаса гостиная наполнилась звоном бокалов, столовых приборов и теплым, домашним гулом. Женька сидела во главе стола, Ольга Николаевна пыталась ее накормить вопреки отказам, сетуя на нелегкие роды и настаивая на восполнении витаминов, Тамара и Милена вторили ей, а пацаны — Кос, Фил, Самара и Дунаев — шумно и наперебой рассказывали, как искали квартиру и в рекордно короткие сроки наводили здесь марафет. Женька смотрела на них сквозь хрустальный бокал с морсом, слушала их родные голоса, расслаблялась и тихо радовалась. Квартира ей правда понравилась, здесь было настолько уютно и светло, что и поверить было трудно, что еще меньше чем неделю назад здесь все было по-другому, а ребята умудрились своими силами за три дня сделать из академического склепа настоящее уютное гнездышко.

***

      Поздним вечером, когда все разъехались, в квартире осталась только Ольга Николаевна. Они вместе с Женей искупали и уложили маленького Юрку. Малыш, убаюканный мерным гулом родных голосов, крепко спал в своей новенькой деревянной кроватке, смешно раскинув крошечные ручки. В гостиной горел только торшер, заливая комнату мягким янтарным светом. Густой аромат орхидей и тюльпанов за вечер немного рассеялся, уступив место теплу обжитого дома. Женька и Ольга Николаевна сидели на мягком диване, тесно прижавшись друг к другу. Пчёлкина положила голову на плечо матери, чувствуя знакомый, родной с детства запах ее простых духов. Силы, державшая ее весь день, иссякли, уступив место тихой грусти.       — Мам… — негромко позвала Женька. — Я боюсь… Ольга Николаевна бережно погладила ее по волосам, перебирая волнистые пряди:       — Чего ты боишься, Евгеша? Все ведь хорошо. Ты наконец дома, ребята рядом, сыночек здоровый…       — Боюсь не справиться, — Женя повернула голову, преданно и с надеждой заглядывая матери в глаза. — Боюсь быть плохой матерью. Вдруг во мне проснутся эти… дурные гены? Я как представлю, что могу стать такой, какой была наша с Валерой та мать… Меня аж дрожь бьет. Вдруг я чего-то недодам Юрке? Ольга Николаевна замерла, а потом крепко прижала ее к себе, мягко поглаживая по волосам.       — Глупенькая моя девочка… Ну что ты такое придумываешь? Ты будешь самой лучшей мамой для своего сына. Я это точно знаю.       — Я хочу быть как ты, мам… Чтобы я смогла дать Юрке столько же тепла, сколько ты нам дала.       — Ну, я тоже не идеал, Евгеша, — тихо вздохнула Ольга Николаевна, и на ее лице появилась грустная, но теплая улыбка. — Знала бы ты, как я боялась, когда вас с Валеркой из детдома забирала… Знаешь, как я плакала по ночам на кухне, когда мы с вами вдруг ругались поначалу? Переживала сделать что-то не так, сказать не то, обидеть вас, детей, которые жизни-то еще не видели, а уже волчатами смотрели. Ничего, справились. Любовь — она всему научит, доченька.       — Ты самая лучшая, мам… — Женька крепко обняла ее за шею, зажмурившись. — Спасибо тебе вообще за все… Ольга Николаевна поцеловала ее в макушку и плавно перевела тему, ласково похлопав по плечу:       — Ну ладно тебе, расчувствовались… Расскажи лучше, как прошли твои роды? Мне мальчишки мельком сказали, что в «скорой» принимали? До больницы не доехали?       — Да, — Пчёлкина слабо улыбнулась, вспоминая ту безумную ночь на Лиговском. — Прямо в салоне. Ольга Николаевна нахмурилась по-матерински, вглядываясь в ее бледное лицо:       — Вот и осложнения потому и были... Мне Лев говорил, что ты сознание теряла, крови много было… Врач-то хоть понимал, что делает?       — Лёва со страху преувеличил, — хохотнула Женя, но все-таки вздохнула тяжело. — Может, не все идеально было, но врач в этом не виноват, мам. Вообще он хирург, а не акушер… Это Вадим был. Малиновский. Филатова-старшая удивленно приподняла брови, но перебивать не стала, внимательно слушая.       — Он теперь мой начальник, представляешь? — продолжала Женька, чувствуя, как с души падает последний тяжелый камень. — Мы поговорили… Простили друг другу все старое. И я простила, главное… Он сильно помог мне с Юркой. Ольга Николаевна облегченно выдохнула и ласково погладила дочь по руке:       — Это главное, Евгеша. Ты у меня умница. Я горжусь тобой, сильный мой человечек. В этот момент в тишине квартиры резко и требовательно затрещал мобильный телефон. Женька вздрогнула. Время близилось к полуночи.       — Ох, неужели Витенька? — Ольга Николаевна понимающе улыбнулась и поднялась с дивана. — Пойду-ка я к внуку, проверю, как он там. А ты поговори. Женя благодарно кивнула и быстро пошла в коридор, где лежал мобильник. Нажала на кнопку и прижала трубку к уху:       — Алло?       — Привет, мать моего сына! — на том конце провода голос Пчёлкина звучал чуть хрипло, растянуто и непривычно расслабленно. — Привет, родная моя.       — Привет, отец моего сына! — Женька улыбнулась, опираясь плечом о стену. — Ты чего такой сонный? Или… Пчёлкин, ты что, пьяный? В трубке раздался тихий, виноватый, но жутко довольный смешок Вити:       — Ну… есть грешок. Я чутка тут выпил с парнями… не сдержался. Ты извини. Но повод-то какой, а? Я отец, Жека! У меня сын!.. Как ты? Как мелкий?       — Все хорошо, Вить, — Женьке стало так тепло, будто он стоял прямо сейчас за ее спиной. — Мама со мной, помогает. Пацаны весь день тут со мной крутились…       — Я очень жалею, что не рядом. Женька закрыла глаза, она сама думала об этом весь день. Когда увидела баннеры, когда вошла в новую квартиру, когда брала Юрку на руки. В каждом счастливом моменте чего-то не хватало. Точнее, кого-то. Мужа.       — Я знаю. Но ты сделал все, чтобы я… мы с сыном ощущали твое присутствие. Спасибо.       — За что?       — За все. За рекламные афиши… На том конце раздался мягкий смешок.       — Понравились?       — Это было что-то с чем-то! Я обалдела, когда увидела… Пока ехали, насчитали семь штук…       — Их по городу двадцать восемь.       — Что?! Господи... Полгорода теперь знает, что ты меня любишь, — рассмеялась Пчёлкина смущенно.       — Полгорода и раньше знало. А цветы, понравились? Я парням строго-настрого наказал самые лучшие везти.       — Очень понравились, сумасшедший ты мой, — по-доброму рассмеялась Женька, вытирая набежавшую слезу. — Но Космос обещал тебя убить.       — В первый раз как будто, — фыркнул Пчёлкин.       — Он раз десять о корзины споткнулся. Витя на том конце провода весело и раскатисто хохотнул:       — Мало. Женька улыбнулась.       — Главное, чтобы у Юрки аллергии не было.       — Не будет никакой аллергии, исключено! — авторитетно заявил Витя. — Он же Пчёлка. Наши к цветам генетически устойчивые. Женька снова мягко засмеялась, ощущая все же, как покалывает в носу. Потому что именно сейчас расстояние ощущалось особенно остро, когда хотелось просто почувствовать рядом его руку, уткнуться носом в плечо, посмеяться вместе. Посмотреть на сына вдвоем.       — Мы тебя любим, Вить. На том конце стало совсем тихо. Настолько, что она даже испугалась.       — Вить? Когда он заговорил снова, голос прозвучал хрипло. Предательски хрипло.       — Я вас тоже люблю, малыш. Очень. Сильнее всего на свете. Отдыхай, я же чувствую, как ты устала… Обними за меня сына. Мы совсем скоро встретимся, родная. Я обещаю!       — Обниму… Мы ждем тебя, Вить.       — Спокойной ночи, малыш. Женька прикрыла глаза, слушая его голос через тысячи километров океана. Она знала, что впереди еще три месяца разлуки и неопределенность, но прямо сейчас, в этой светлой квартире на Петроградке, под покрывалом любви своего мужа, она была абсолютно, по-настоящему счастлива.

***

Апрель 1995-го

      Прошло чуть больше двух недель после выписки. Новая квартира на Петроградской стороне уже пахла не штукатуркой и клеем, а детской присыпкой, теплым молоком и ромашковым чаем. Женька потихоньку обживалась. Парни превратились в какое-то сумасшедшее подобие усатых няней. Раз в два дня у дверей вырастали горы пакетов из магазинов, с Юркой нянчились, возились, довозили необходимые вещи, которые ему требовались. Гуляли поочередно с Женькой, таскали огромную коляску вверх-вниз… Пчёлкина понимала, что осталось ждать мужа не так долго, и каждый день признания с рекламных щитов уверяли ее — Витя рядом. Как и уверял в день, когда узнал о том, что будет отцом — «Ты не будешь видеть, но ты поймешь». Был уже поздний тихий вечер, когда в дверь раздался звонок. Женя, задремавшая около кроватки, дернулась, глянула на Юрку — он не проснулся. Прикрыла за собой дверь в детскую и медленно пошла к входной двери.       — Кто?       — Свои, Жень. На пороге стоял Самара. Собранный, хмурый, в наглухо застегнутом пальто.       — Извини за позднее вторжение, привет, — Лев прошел в коридор. — План такой: поедешь со мной. Прямо сейчас. Только без лишних вопросов, ладно? Собирай сына. Одевай потеплее, там холод под ночь собачий… Женька замерла. Внутри все мгновенно скрутилось в тугой, панический узел.       — Без лишних вопросов не получится. Лёва, что случилось? — ее голос дрогнул, она невольно сделала шаг назад, к детской комнате. — С ребятами что-то?.. Или?..       — Жень, — Самарин мягко перехватил ее за плечи, заставляя посмотреть себе в глаза, — все нормально. Пацаны живы-здоровы. Ничего криминального. Просто доверься мне. Собери мелкого. Быстро. У нас очень мало времени. Напряжение Самары передалось Пчёлкиной физически. Ничего не понимая, в каком-то глухом ступоре, она натянула на спящего Юрку теплый комбинезон, перекинула через плечо сумку с вещами первой необходимости и пошла за Львом к выходу. На улице их ждал верный «Шевроле». Они ехали по Приморскому шоссе больше часа. За окнами мелькали черные силуэты вековых сосен и редкие огни загородных ресторанов. Юрка мирно сопел на заднем сиденье в люльке, а Женька сидела как на иголках, до боли сжимая пальцы. Самара молчал, напряженно вглядываясь в темную дорогу и то и дело проверяя зеркала заднего вида.       — Может, ты хоть сейчас объяснишь? — после долгого молчания обернулась на него девушка.       — Немного терпения, Жень. Наконец машина свернула на глухую, скрытую деревьями проселочную дорогу и остановилась перед высокими коваными воротами огромного загородного особняка. Чуть дальше, за полосой сосен, глухо шумел Финский залив, дышал ледяным весенним приливом. Там же, у частного деревянного пирса, мягко покачивался на волнах силуэт баркаса с выключенными ходовыми огнями. Ворота беззвучно разошлись, пропуская «Шевроле». Вокруг территории рассредоточились бойцы, профессиональные и безэмоциональные. Женька вышла из машины, прижимая к себе сына. Ветер с залива мгновенно бросил в лицо пригоршню соленых брызг. Вся эта обстановка — глухой особняк, вооруженная охрана, близость порта — не могла не пугать.       — Лёва, ты куда нас привез, а? Что это за место? — нервно оборвала тишину Женька, оборачиваясь на Самару.       — Спокойствие, Жень. Верь мне, — тихо, одними губами ответил Лев, слегка подталкивая ее вперед, к крыльцу. У двери их ждал Петр Иващенко. Он шагнул навстречу, его суровое лицо при взгляде на Пчёлкину и младенца в ее руках слегка смягчилось.       — Здравствуй, красавица. Поздравляю с богатырем. — Он осторожно заглянул в лицо ребенка и скупо улыбнулся: — На папашку похож, кстати.       — Здравствуйте, — Женька постаралась, чтобы ее голос не дрожал, хотя сердце колотилось где-то в районе горла. Сама инстинктивно спиной она жалась к плечу Самарина. — Спасибо. Но может, вы объясните, что происходит? Иващенко кивнул на массивную дубовую дверь особняка.       — Проходите в дом. Женя, все еще пребывая в состоянии полного непонимания и нарастающей тревоги, шагнула в теплый, пахнущий дорогим табаком и деревом холл. Петр Иванович прошел чуть вперед, подозвал жестом одного из своих «кашемировых».       — Поднимайся на второй этаж, красавица, третья дверь по коридору налево. Тебя проводят. «Кашемировый» вежливо сделал приглашающий жест, указывая на лестницу. А Иващенко тем временем повернулся к Самаре, хлопнул его по плечу:       — А мы с тобой внизу присядем, опрокинем по стаканчику хорошего виски. Самарин устало выдохнул, стягивая перчатки:       — Я за рулем.       — Ничего страшного. От пары бокалов не окосеешь. Боец Иващенко беззвучно довел Женю до двери на втором этаже, мягко открыл ее и тут же отступил назад. Пчёлкина, подозрительно оглядевшись, все-таки вошла. Комната была просторной, но погруженной в глубокий, густой полумрак. Горел лишь один небольшой ночник в углу, отбрасывая длинные тени на тяжелые портьеры. Окна были плотно занавешены, защищая пространство от любого взгляда с улицы. Тихо шумел залив за стенами. Дверь за ее спиной с сухим щелчком закрылась. Недоверие, напряжение, полумрак и звенящая тишина окончательно доконали и без того взвинченную молодую мать. Ей показалось, что это какая-то ловушка.       — Черт возьми! — нервно вспыхнула Женька, вскидывая голову, и сильнее прижала к себе Юрку. — Что за дурацкие игры?! Лёва! Она уже развернулась, чтобы рвануть ручку двери назад, когда из темноты занавесок соткался высокий силуэт. Крепкие, горячие руки мгновенно обвили девушку со спины, утыкаясь носом в ее макушку. Знакомый до боли запах табака, океанской соли и кожи ударил в легкие.       — Только не бей… — раздался над самым ухом наждачный шепот, от которого у Женьки подкосились ноги. — Это я. Женя развернулась в его руках, бережно придерживая локтем Юрку. Пчёлкин смотрел на нее сверху вниз — уставший, с темными тенями под глазами, небритый, но такой до чертиков родной. Он опустил взгляд на спящее личико Юрки. Малыш забавно сморщил нос — точь-в-точь как отец, когда тот злился или о чем-то задумывался. У Вити перехватило дыхание. Он прижал этот крошечный комочек к своей широкой груди, утыкаясь носом в мягкий комбинезон, и зажмурился. За эти три недели в Хартфорде душа его ревела от бессилия. А сейчас, держа сына на руках, Витя чувствовал себя самым сильным человеком на земле.       — Мой… — прошептал он. — Мой пацан. Жека… спасибо тебе. Спасибо, родная моя. Женька сделала шаг вперед, вжимаясь в его бок, обнимая мужа за пояс. Она уткнулась лицом в его рубашку, вдыхая родной запах. Витя свободной рукой намертво прижал ее к себе, зарываясь пальцами в ее растрепанные волосы, целуя ее в макушку, в виски, ловя губами ее слезинки.       — Ты сумасшедший… Пчёлкин, ты просто безумный! — шептала она, покрывая поцелуями его колючую щеку. — Тебе же нельзя! Как ты смог, а?..       — Да клал я на них, малыш, — Витя поднял голову, и его голубые глаза, сейчас слегка влажные, встретились с ее взглядом. В них не было страха, только дикая, голодная нежность. — Я не мог там сидеть. Слышишь? Не мог. Я бы сдох в этой Америке, зная, что не смог увидеть вас в первые дни Юркиной жизни… Пропустить это вот все не мог.       — Но… как? Как тебе удалось?       — Солидный дядька внизу ж тебя встречал?       — Ну?       — Это Иващенко. Он и помог.

Двумя неделями ранее

Пчёлкин сидел перед камином в своем доме в Хартфорде, уставившись на трубку телефона. На часах в Коннектикуте было три часа ночи. В Питере — десять утра. Он не спал нормально с тех пор, как узнал, что Женька родила. Внутри все горело, выламывало ребра от осознания, что его жена вместе с сыном там, пока он здесь, как породистый пес на привязи, пытается дожить и считает дни до окончания своей ссылки, не имея права даже видеть свою семью, видеть своего Юрку в первые дни и месяцы его рождения, просто элементарно не сделать ничего, как нормальный отец. Три месяца впереди — это вечность. ФСБ обложил все легальные каналы, аэропорты просвечивали как рентгеном, как и обещали. Оставался один путь. Витя хмыкнул, потер воспаленные от бессонницы глаза и решительно набрал один знакомый номер. В трубке раздался глубокий, чуть хриплый мужской голос:       — Иващенко на проводе. Слушаю. Витя затянулся сигаретой, выпуская дым в потолок, и заговорил тихо, без своего прежнего задора:       — Петр Иваныч, это Пчёлкин. Не разбудил? На том конце провода повисла короткая, весомая пауза. Слышно было, как Иващенко переложил какую-то бумагу на столе. Он не удивился, напротив, в его глухом голосе скользнула едва заметная удовлетворенность.       — Не разбудил, красавец, — спокойно ответил он. — Что, можно поздравить с сыном? Ну, значит, поздравляю… Чего звонишь? Телефон не самый чистый, давай по делу.       — Мне нужно в Питер, Петр Иваныч, — Витя прижал трубку плотнее к уху, подавшись вперед. — Хоть на пару часов. Только жену увидеть и малого. Не высижу я тут еще три месяца, сдохну. Вы говорили перед моим отъездом, что могу обратиться, если прижмет… Вот, прижало. Иващенко молчал долго. Слышно было, как он щелкнул зажигалкой, затягиваясь сигарой. Бывший замминистра морфлота Эстонии, теперь один из криминальных авторитетов Санкт-Петербурга, конечно, мог организовать своему компаньону такую нелегальную вылазку.       — Из Бостона через три дня выходит «Балтийский Ветер», — медленно, взвешивая каждое слово, заговорил Иващенко. — Мой сухогруз. Везет партию немецкой оптики и медоборудования для наших клиник. Заправляет всей этой песней капитан Савельев, мой человек, еще в Таллине со мной ходил. Документы тебе сделают на имя экспедитора или помощника карго-мастера. Пойдешь через Атлантику, Северное море, потом Датские проливы. Десять-двенадцать суток хода.       — Таможня в Кронштадте? — коротко спросил Витя, внутри у него отчаянно забился пульс.       — В Кронштадт судно не зайдет, — ровно, как по писаному, ответил Петр Иванович. — Оформим вынужденную стоянку на рейде из-за «поломки» генератора. Ночью к борту подгоним катер. Он тебя привезет ко мне на дачу в Репино. Там частный причал, никто туда нос не сует. Пока судно разгружаться будет — время в твоих руках. Потом обратно, сухогруз снимается с рейда и идет в порт. Но учти, красавец… Если что — головой рискуешь ты, а не я. Витя облегченно, с хрипом выдохнул, чувствуя, как разжимаются тиски в груди:       — Понял. Спасибо. В порту кого искать?       — На третьем пирсе найдешь старпома, скажешь, что от меня. Дальше они сами все сделают. Собирайся, красавец. И не наглей там. Трубка отозвалась короткими гудками. Витя откинул ее на журнальный столик, поднялся с ковра и впервые за четыре дня улыбнулся. Порт Бостона встретил его глухим шумом погрузочных кранов, криками чаек и тяжелым запахом мазута, соли и ржавого железа. Витю туда привез Джон на рассвете, пожелал удачи. Натянув на глаза глубокую спортивную кепку и подняв воротник куртки, Пчёла зашагал вперед, к третьему пирсу. Паспорт на имя Виктора Плясунова — экспедитора с липовой таллинской пропиской — лежал во внутреннем кармане. Старпом «Балтийского Ветра», хмурый мужик со шрамом на переносице, встретил его у штормтрапа. Окинул быстрым оценивающим взглядом, сплюнул за борт слюну и кивнул:       — От Петра?       — От него, — ответил Витя.       — Живо в трюм, во вторую каюту по левому борту. На палубу без моей команды нос не совать, пока из тервод штатов не выйдем. Понял, экспедитор?       — Понял. Две недели в океане превратились в анабиоз. Огромная железная коробка сухогруза «Балтийский Ветер» шла под флагом Либерии, но изнутри насквозь пропахла тем самым советским портовым бытом, который Витя помнил еще по началу девяностых, когда вместе с Космосом и Лерой выезжали в порты на сделки — дешевым куревом, флотским борщом, сыростью и соляркой. Первые трое суток, пока судно выбиралось из территориальных вод США, Пчёлкин послушно без вылазок сидел в тесной полуторной каюте по левому борту. Из удобств здесь были только узкая шконка с байковым одеялом, привинченный к полу столик и желтая лампочка под потолком, которая круглосуточно ходила ходуном, вычерчивая на переборках безумные тени. Витя лежал на спине, закинув руки за голову, и невидящим взглядом смотрел в ржавые подтеки на стыках железа. И курил. Курил-курил-курил… На четвертый день, когда сухогруз вышел на глубокую воду Атлантики, старпом разрешил Вите выходить на бак. Океан встретил его оглушительным ревом ветра и бесконечной свинцовой пустыней до самого горизонта. Атлантика в марте была злой, ледяной и туманной. Огромные, зеленовато-черные валы с грохотом обрушивались на нос судна, взрываясь мириадами соленых брызг, которые мгновенно застывали коркой на леерах и палубных механизмах. Витя стоял у борта, намертво вцепившись в обледеневшее железо, подставив лицо хлесткому, пронизывающему до костей ветру. На нем была тяжелая флотская штормовка, выданная старпомом, и глубокая вязаная шапка, но холод все равно пробирал до костей. Капли океанской воды оседали на его светлых ресницах, губы потрескались и солонили. Он курил одну за другой сигареты, пряча огонек зажигалки в кулаке от шквальных порывов, и швырял окурки в кипящую пену за бортом. Вода под килем казалась бездонной мрачной могилой, но Вите было плевать. Каждая миля, которую сухогруз с тяжелым скрипом преодолевал, приближала его к Питеру. На седьмые сутки океан окончательно взбесился. Судно попало в затяжной шторм на подходе к Ла-Маншу. «Балтийский Ветер» швыряло, как щепку: нос с грохотом проваливался в очередную водяную яму, винты с вибрирующим воем обнажались в воздухе, а потом многотонная махина с глухим ударом снова обрушивалась на волну. В трюмах глухо перекатывался и крепился груз — ящики с немецкой медицинской оптикой. Витю швыряло от стенки к стенке каюты. Спать было невозможно — приходилось упираться ногами и локтями в бортики шконки, чтобы не вылететь на пол. В эти часы Пчёлкин только зло, сквозь зубы матерился, глядя в задраенный иллюминатор, за которым бушевала черная водяная стена. «Только попробуй потонуть, корыто гребаное, — думал он с диким упрямством. — У меня там Жека. Я доплыву». К одиннадцатым суткам шторм наконец утих, оставив после себя густой, как кисель, европейский туман. Прошли Ла-Манш. Потянулись бледные, едва различимые берега Франции и Англии, мимо проплывали огни редких встречных танкеров. Судно шло осторожно, постоянно подавая хриплые, протяжные гудки в серую пелену. Датские проливы Скагеррак и Каттегат проскочили на тринадцатую ночь под проливным холодным дождем. Вода здесь стала другой — более мелкой, серой, с грязноватым оттенком. Балтика встретила их короткой волной и той знакомой сырой хмарью, от которой у Вити внутри сладко потянуло под ложечкой. Этот запах талого снега, мокрого гранита и дизеля был запахом Финского залива. Когда на горизонте сквозь рваные клочья тумана наконец показались бледные мигающие огни Кронштадта, Пчёлкин уже стоял на мостике рядом с капитаном Савельевым. Сердце в груди колотилось как сумасшедшее, выбивая рваный ритм. Пальцы в карманах куртки мелко дрожали от дикого предвкушения. Сухогруз плавно сбросил ход, загремела огромная якорная цепь, уходя в черную воду залива. Машины затихли, и над палубой повисла оглушительная тишина, нарушаемая только тихим плеском волн о железный борт.       — Всё, Плясунов, приехали, — Савельев посмотрел на циферблат часов. — Три часа ночи. Давай к правому борту, трап там уже сбросили. Витя крепко пожал капитану жилистую руку:       — Спасибо, командир. До встречи. Он выскочил из ходовой рубки и быстро спустился по скользким железным ступеням на палубу. За бортом, в густой непроглядной темноте глухо урчал форсированный мотор баркаса. И тут у самого подножия штормтрапа показалась знакомая физиономия Самары в нахлобученной на лоб вязаной шапке. Лев придерживал баркас у ходящего ходуном борта сухогруза, уверенно балансируя на палубе.       — Здорово, Палыч, — негромко, стараясь не форсировать голос, бросил он, протягивая вверх крепкую ладонь, чтобы помочь Вите перешагнуть через леера. Пчёлкин, наконец, поравнявшись со Львом, крепко обнял его.       — Здорово, брат…       — Через пару часов судно уходит обратно в Бостон, — Пчёлкин осторожно переложил Юрку на просторную кровать, обложив подушками, а сам повернулся к Женьке. — Я вернусь в Хартфорд, досижу эти чертовы три месяца. Но пока у нас есть эта пара часов… Слышишь? Не думай ни о чем. Иди ко мне. Он перехватил ее за талию, приподнимая, впечатал жену в свою грудь и впился в ее губы жадным, долгим поцелуем, в который вложил всю свою тоску, всю любовь и весь страх потерять ее. Женя отвечала с той же силой, обвивая его шею руками, растворяясь в его тепле. У них было всего пара часов в этой полутемной комнате под шум Финского залива. Всего пара часов перед тем, как Витя снова наденет чужую шкуру, спустится к пирсу и уйдет в холодное море, растворяясь в питерском тумане. Но эти два часа стоили всей оставшейся ссылки.       — Витька… как же я соскучилась… — шептала она между поцелуями, теряя голову от близости его горячего тела. Пчёлкин рывком подхватил ее на руки, перенося на широкий диван в углу, подальше от спящего Юрки. Его руки быстро, но ласково избавляли ее от лишней одежды, путаясь в пуговицах кофты. Он покрывал поцелуями ее шею, ключицы, спускаясь ниже, туда, где под кожей бешено бился пульс. Женька выгнулась навстречу его рукам, чувствуя, как внутри разливается сладкий и мучительный пожар. Но вдруг Витя замер. Его тяжелое, рваное дыхание опалило ее щеку. Он приподнялся на локтях, заглядывая в ее темные, расширенные от желания глаза. На его лице отразилась глубинная, чисто мужская забота, пополам со страхом причинить ей боль.       — Малыш… постой, — тихо, с хрипом выдохнул он, удерживая свои руки на ее талии. — Ты же только из роддома… Несколько недель всего прошло. Тебе… ну, можно уже? Врачи там ничего такого не говорили? Я ж не зверь какой, Жека, я потерплю, если надо. Мне просто обнять тебя — уже счастливый до соплей. Пчёлкина посмотрела на него — такого взъерошенного, любящего, готового наступить на горло собственному желанию ради нее. Сердце ее окончательно растаяло. Она слабо, но так открыто улыбнулась, потянув его за воротник рубашки обратно к себе:       — Пчёлкин, не болтай лишнего. Врачи сказали, что все нормально. И вообще… я сама сейчас без тебя сдохну. Иди сюда. В этой близости не было прежнего юношеского желания что-то доказать. Это была глубокая, зрелая и до предела чувственная страсть двух людей, которые прошли через ад разлуки и выстояли. Каждое прикосновение Вити было одновременно невероятно сильным и бережным. Его пальцы оглаживали ее округлившиеся после родов бедра, ласкали набухшую грудь, заставляя Женьку тихо, прерывисто дышать, пряча лицо в его плечо, чтобы не разбудить сына. Когда он вошел в нее — медленно, нежно, но глубоко, Женька закусила губу до боли, сжимая его спину до побеления на коже. Это было единение на каком-то высшем уровне, которого еще у них не было. Витя двигался плавно, в такт шумящему за окном шторму, полностью растворяясь в ее тепле. Не давая даже передышки жене, постоянно целовал и прикусывал ее припухшие губы. Они двигались вместе, как единый механизм, задыхаясь от близости и вкуса друг друга на губах. Когда огонь страсти наконец утих, сменившись звенящей, умиротворенной тишиной, Пчёлкин аккуратно поднялся с дивана. В полумраке комнаты его подтянутый силуэт казался огромным. Он быстро натянул боксеры, подошел к кровати и бережно, стараясь не разбудить, перенес тихо посапывающего Юрку обратно к Женьке. Они устроились все вместе на широком ложе, накрывшись пледом. За окном всё так же глухо шумела вода, баюкая их маленькую, временно отвоеванную вселенную. Витя лег с краю, бережно подгребая Женьку к себе под бок. Его горячая ладонь легла ей на спину, и он начал медленно, успокаивающе поглаживать ее через тонкую ткань майки, ведя пальцами вдоль позвоночника. Другой рукой он осторожно придерживал сына. Пчёлкин замер, уткнувшись носом в крошечную макушку Юрки, прикрытую мягким чепчиком, и шумно, с надрывом потянул носом воздух.       — Жека… — негромко, с какой-то детской ошарашенной нежностью выдохнул он. — Слушай, а чем он пахнет-то так? Чем-то сладко-молочным… сумасшедший запах, у меня аж башку ведет. Я в океане этот момент сто раз прокручивал, а сейчас лежу — и не верю, что вы рядом. Женька тихонько, уютно рассмеялась, утыкаясь лбом в его крепкое плечо и переплетая свои пальцы с его свободной рукой.       — Пчёлкин, он пахнет обычным новорожденным человеком. Витя улыбнулся в темноте, аккуратно коснулся указательным пальцем крошечного кулачка сына, и Юрка тут же рефлекторно и крепко обхватил отцовский палец своими микроскопическими пальчиками.       — Ух ты, ни хрена себе хватка… — Пчёла затаил дыхание, боясь пошевелиться. — Жека, глянь, он меня держит!.. Расскажи про него, а? Как он вообще эти три недели? Характер-то отцовский, или в тебя? Женя вздохнула, ее ладонь легла Вите на грудь, прямо туда, где стучало его сердце.       — Пацаны в один голос твердят, что он копия ты, особенно когда хмурится во сне. Но вообще он у нас парень серьезный. Если проголодается — кричит так, что во всем доме слышно. Космос один раз пришел, когда Юрка расплакался, так его чуть кондратий не хватил, орал: «Малая, делай что-нибудь, он же ультразвуком шпарит!». Пчёлкин тихо, утробно посмеялся, стараясь сдерживать плечи, чтобы не потревожить малыша:       — Кос — придурок, сам как ультразвук. А ест как? Нормально?       — Ест за двоих, — улыбнулась Женька. — Молока, слава богу, хватает. Ночью, кстати, спокойный. Дает поспать часа три-четыре стабильно. Я думала, хуже будет, накручивала себя в роддоме, дура… Боялась, что не справлюсь… Гены-то у меня те еще… Витя перестал гладить ее по спине. Его ладонь переместилась на ее затылок, он настойчиво притянул жену к себе и крепко поцеловал в лоб, а потом в губы — жестко, будто заземляя.       — Слушай сюда, Пчёлкина, — твердо, без тени сомнения сказал он, глядя ей прямо в глаза в этой полутьме. — Чтобы я про эти гены от тебя больше ни одной мысли не слышал. Поняла меня? Ты — лучшая мать на свете. А то, что я сейчас не рядом… это моя вина, малыш. Мой косяк. Но я исправлю, клянусь тебе. Женька прикрыла глаза, растворяясь в его уверенности, которая всегда действовала на нее как самое сильное снотворное.       — Я, знаешь, успокаивала себя… Сама себе каждый день говорила, что всего пара месяцев — и ты вернешься, и заживем… Гуляем с Юркой, а на меня с рекламных щитов твои слова смотрят. И легче становится. Господи, Вить, у меня чуть сердце не остановилось, когда я из машины свою физиономию на весь проспект увидела! Лёва ржал, что фсбшники это за шифровку примут. Витя довольно ухмыльнулся, его глаза азартно блеснули.       — Пусть расшифровывают, мудаки… И пусть видят, что Пчёлкин под них не прогнулся. Они еще долго лежали так, тихо переговариваясь ни о чем и обо всем сразу. Пчёлкин расспрашивал про новую квартиру, про пацанов, а Женька говорила, говорила, стараясь выговорить все, что копилось в ней месяцами, а Витя слушал, не отрывая взгляда от ее лица, бережно перебирая ее волнистые локоны. Он пытался запомнить каждую черточку, каждую интонацию ее голоса, чтобы увезти этот дефицитный запас тепла обратно в Хартфорд. Время неумолимо утекало сквозь пальцы, как песок. И вот в дверь раздался глухой, тактичный стук — это Самара давал понять, что баркас на причале уже прогревает моторы и до рассвета им нужно отплыть к сухогрузу. Витя тяжело, с хрипом выдохнул, закрывая глаза. Пальцы на спине Женьки судорожно сжались, впиваясь в ткань майки. Ему казалось, что отдирать себя от этого тепла придется прямо с кожей.       — Пора, малыш… — тихо произнес он. — Лёва сигналит. Женька лишь молча, сжав зубы до скрежета, прижалась к его широкой груди, впитывая последние секунды его присутствия. Она знала: эти несколько часов с сыном и с ней в этом Репино стал для них обоих тем самым якорем, который удержит их лодку в любой шторм на ближайшие три месяца. Теперь они точно выдержат.