Братья по-любому. Вернуть всë

Санкт-Петербург

      Утром Майю пасли от дома до самой клиники. Самара даже стесняться не стал — шагнул следом за ней по лестнице на второй этаж. Хубер спиной чувствовала это давящее, почти осязаемое присутствие. Лев будто дышал ей в затылок, буквально конвоируя до кабинета Малиновского. Когда Майя подошла к нужной двери, она все же решилась обернуться. Лев стоял чуть поодаль. Взгляд его был тяжелый, исподлобья. Он едва заметно кивнул на дверь, невербально отдавая приказ действовать. Женщина сглотнула, без стука толкнула дверь и вошла. В кабинете главврача, как всегда, пахло антисептиком и кофе. Вадим сидел за столом, полностью погрузившись в изучение историй болезни. Плотная тишина прерывалась лишь тихим, методичным шуршанием переворачиваемых страниц. Когда он наконец перевел взгляд на вошедшую, Майя уже стояла посреди кабинета, бледная, с лихорадочно блестящими глазами. Она подошла к столу вплотную, резко выпрямилась и, не тратя времени на приветствия, требовательно процедила сквозь зубы:       — Дай мне бумагу и ручку. Малиновский молча выгнул правую бровь. Медленно придвинул к ней чистый бланк и положил сверху ручку. Майя схватила ее, и в тишине кабинета раздался резкий, царапающий скрежет пера по бумаге. Она писала быстро, почти яростно, словно вымещая на бланке всю накопившуюся злость. Закончив, с сухим стуком бросила ручку на стол и подтолкнула листок к Вадиму. Малиновский аккуратно взял заявление об увольнении по собственному желанию. Пробежал глазами по строчкам, на секунду задержался на ее размашистой подписи и суховато выдал:       — Неожиданно. Майя горько усмехнулась. Ее руки заметно подрагивали от переполнявших ее эмоций.       — Для меня тоже, — выдохнула она, и в ее голосе прорезался отчетливый, злой сарказм. — Твоя Россия — рассадник бандитов, Вадим. Мое решение ехать сюда следом за тобой было верхом идиотизма. Вадим откинулся на спинку кресла. Его лицо оставалось пугающе спокойным.       — Надо же... — лениво протянул он. — Очнулась.       — Ты слышишь, о чем я говорю?! — Майя подалась вперед, упираясь кулаками в дубовую столешницу. Ее лицо покрылось нездоровым пятнистым румянцем. — Меня вынудили!       — Вполне, — сухой, нейтральный ответ, от которого Майю передернуло еще сильнее. Малиновский аккуратно закрыл ручку колпачком. — Слышу.       — И это все, что ты мне скажешь?       — Кто тебя вынудил? — почти буднично спросил он.       — Люди твоей обожаемой Пчёлкиной! — Майя почти выплюнула эту фамилию, кривя губы в презрительной усмешке. — Вся эта бандитская шваль, которая трется на посту охраны! И ее личный конвоир, этот бугай. Она выдохнула рвано, царапнула губами пересохшую нижнюю губу.       — Конечно, тебе насрать… Но все равно, в знак того, что между нами было… хотя бы ради старой памяти, я хочу тебя предостеречь. Тебе тоже стоит побояться ее саму. И ее муженька, и его ручных псов. Но в ответ на свою реплику она не увидела в его глазах ни страха, ни злости — только холодную, выжженную пустоту.       — Вопрос у меня только один, — Вадим заглянул ей прямо в глаза. — Во вчерашнем инциденте с Пчёлкиной виновата ты? Майя судорожно сглотнула, но гордо вздернула подбородок:       — Нет.       — Ну, поскольку ты очень плохо разбираешься в нынешней политике партии современной России, я тебе объясню, — Малиновский сухо усмехнулся одними уголками губ. — Для тех людей, которые вынудили тебя написать это заявление, не составляет никакого труда провести расследование и выявить настоящих виноватых. И если ты стоишь сейчас здесь, а передо мной лежит это заявление — именно это мне и подсказывает, что ноги вчерашнего беспредела растут исключительно от тебя.       — Да что ты? — прошипела Хубер по-змеиному. — Ну, раз на нее работает целая ФСР, как они еще не прознали, что ребенок-то у нее от тебя? В кабинете на несколько секунд повисла мертвая, звенящая тишина. Майя тяжело дышала, глядя на него в упор, ожидая увидеть на его лице хоть какую-то эмоцию. Ей отчаянно хотелось разрушить его эту невыносимую идеальную стабильность. Но Малиновский смотрел на бывшую любовницу, как на сложный, но безнадежный клинический диагноз.       — Я пытаюсь понять, Майя… В какой именно момент твоя хваленая профессиональная этика превратилась в банальную бабью дурость?.. Ребенок у Евгении от законного мужа. Майя открыла рот, чтобы высказать ему всё напоследок — про его слепую любовь к молодой жене криминального элемента, про ее растоптанную жизнь, про то, как она ненавидит эту клинику и его самого. Но в этот момент дверь кабинета без всякого стука размашисто распахнулась. Внутрь уверенным хозяйским шагом вошел Самара, на ходу расстегивая тяжелую кожаную куртку.       — Не помешал? — уголок его губ слегка дрогнул в усмешке. Хубер, будто прошибленная током, отскочила от стола Малиновского и, злостно стуча каблуками, вылетела из кабинета. Вадим опустил взгляд на ее заявление. На Льва он смотреть вовсе не хотел. Тот же прошелся чуть вперед, глянул на его рабочий стол и кивнул:       — Помочь подписать, что ли?       — Послушайте, — процедил Вадим, медленно поднимая голову, — как вас… Лёва? Самарин лениво усмехнулся.       — Ну кому Лёва, а кому Лев Борисыч.       — Что ж, Лев Борисыч… Я нисколько не умаляю вашей… «помощи». Но я в состоянии сам разобраться со своим персоналом. В сторонних консультациях по кадровым вопросам я не нуждаюсь. Самара усмехнулся и сделал шаг вперед, опираясь ладонями о край стола.       — Чего ты в состоянии? — он наклонился, вторгаясь в чужую зону комфорта, и хищно прищурился. — Бумажки заполнять? Малиновский не отстранился. Напротив, он медленно откинулся на спинку кресла, в глазах его зажегся холодный огонек.       — И перестань мне тыкать, ты, — раздельно, почти рыком произнес он. — Это моя клиника. Здесь я устанавливаю правила, особенно в общении с моими подчиненными. Ваше поле — там, на улице. Или где вы еще привыкли кошмарить население?.. Мне казалось, мы разграничили сферы влияния. Достаточно того, что ваши головорезы денно и нощно пасутся на посту охраны.       — Правильно пасутся, — отрезал Самара. — Потому что, если бы не паслись, как ты выразился, доктор, здесь бы уже творился полный беспредел. Мои люди его хотя бы минимизируют. Твоя клиника, говоришь? Так это не твоя заслуга, Вадим Юрич. И занимаешь ты это кресло только потому, что в свое время звезды так сошлись. Конъюнктура, знаешь же слово такое. Он выпрямился, заложил руки за спину и прошелся по кабинету, по-хозяйски разглядывая дипломы на стене. Вадим сухо усмехнулся:       — Я смотрю, вы слишком многое на себя берете.       — Работа такая, — просто ответил Лев.       — Боюсь представить вашу должностную инструкцию. Наверняка там есть пункт «быть затычкой в каждой бочке». Самара резко нахмурился. Желваки под кожей дернулись, выдавая подступающую агрессию.       — Только из-за Жени и из-за ее благополучия здесь мы окружили это заведение непрерывным контролем. Иначе бы, руководи здесь только ты со своей стерильной моралью, от клиники в первые же месяцы камня на камне не осталось бы. Усекаешь, к чему я веду? Вадим молчал. Он слишком хорошо знал себе цену как хирургу и как управленцу, чтобы вестись на дешевое взятие «на слабо».       — А теперь о твоем мастерском руководстве, — Самарин резко повернулся, зафиксировав взгляд на главвраче. — Твоя женевская шлюха могла навлечь большую беду на Женю и на ребенка. А ты был в курсе конфликта. И нихрена не сделал. Оскорбление было прямым и грязным. Лев бил туда, где, по его знанию, у мужчин ломается эго. Вадим почувствовал, как внутри закипает холодная ярость.       — Майя — мой сотрудник, — ровным голосом произнес он. — И даже если она перешла границы, решать вопрос должен был я.       — Но не решил же! Не знаю, педантичность ли это твоя или ты просто по жизни размазня, раз бывшую телку приструнить не смог.       — Вы закончили?.. Или вам просто нравится демонстрировать силу там, где она не нужна?       — Да господь с вами, Вадим Юрич! — Самара картинно развел руками. — Я вообще человек мирный. Но когда беременная жена моего друга оказывается под угрозой всяких сплетен и, тем более, под физической угрозой — у меня быстро настроение портится. Уж извини, но у меня приказ ликвидировать последствия в зародыше. Если ты так трясешься за свою женевскую подстилку — так не вопрос, дело хозяйское, можешь ехать следом за ней. Билет даже оплатим! А если просто переживаешь за освободившееся место нейрохирурга — то вообще не беспокойся, подтянем лучших спецов из столицы, компенсируем с запасом. Самара наклонился к самому лицу Вадима, понизив голос до опасного шепота:       — Но, если еще один инцидент с Женей произойдет — мы тебя лично разжалуем до фельдшера на «скорой». Поверь, рычаги есть. Вадим встал и оказался вровень с Самарой, и в этот момент его ментальный вес легко уравновесил физическую мощь бойца.       — Вы не единственный, кого заботит здоровье и безопасность Евгении, — спокойно произнес он. — Но свои рычаги оставьте для тех, кто их боится. О пустующем месте нейрохирурга я не переживаю. Знаете, почему? Потому что те «лучшие спецы», которых вы собрались подтягивать, поедут сюда на мое имя. Вадим сделал шаг из-за стола, сокращая дистанцию.       — Клиника держится на моей репутации. Если отсюда уйду я — завтра здесь останутся только единицы достойно рабочих рук, — и едва уловимо улыбнулся той самой деликатной и одновременно самой оскорбительной улыбкой. — В медицине есть золотое правило: не лезть грязными руками в открытую рану. Так что выполняйте свою работу, а я буду выполнять свою. Впредь в процесс управления коллективом попрошу не вмешиваться. А теперь всего доброго. Дверь закройте с той стороны. Самара несколько секунд молча буравил Малиновского взглядом, затем глухо хмыкнул:       — Считай, договорились, доктор. Заявление Хубер только не забудь подписать, — и, круто развернувшись, он все-таки покинул кабинет Вадима без посторонних слов.

***

Январь 1995-го. Хартфорд

      Витя уже привык к Хартфорду, к его ритму, ему даже начинал нравиться этот город. Вот так, под конец своей ссылки, у него наконец-то начало все налаживаться. Идею русского ресторана, навеянную Джоном Ридом, Пчёлкин все-таки реализовал. Сначала Майк, тот самый бармен из закусочной, в которой каждое утро после пробежки зависал Пчёла, усадил Витю в свой «Форд», и они три дня просто кружили по районам. Оценивали они не только фасады, но и парковки, и соседство. На исходе четвертого дня в районе Уэст-Энд они наткнулись на пустующее помещение бывшего итальянского ресторанчика на Фармингтон-авеню. Место было идеальным: рядом университет, куча жилых викторианских домов, хорошая проходимость, а главное — внутри осталась старая, но рабочая вентиляция и огромная дровяная печь, которую прошлые хозяева использовали для пиццы, а Витя сразу облюбовал под пироги. Когда договор аренды был подписан, Витя перешел к самому сложному. Помещение требовало ремонта, меню — утверждения, а сам Пчёлкин — кучи разрешений. И тут включилось то, что Джон назвал «networking», а Витя по-простому — «наши люди». Небольшой, но, как оказалось, доверенный круг знакомых помог ему с контактами. Они бросили клич по всем знакомым эмигрантам, экспатам и местным завсегдатаям языковых курсов. Результат превзошел все ожидания: Пол, он же просто дядя Паша, бывший инженер из Одессы, ныне державший строительную бригаду в соседнем городке Нью-Бритене, приехал на следующий же день. Он осмотрел печь, постучал по стенам и вынес вердикт:       — Витя, американские электрики возьмут с тебя как за полет в космос! Мои ребята сделают проводку по коду, но за вменяемые деньги. А за борщ с пампушками на открытии еще и вывеску повесим!.. Подруга дочери Джона, студентка местной школы дизайна Эмили, загорелась идеей «русского крафта». Она помогла обыграть тему «Улья»: нашла на гаражных распродажах старые деревянные стулья, которые они вместе с Майком покрасили в теплые медовые тона, и придумала сделать светильники в виде сот. С поварами помог Майк. Он переманил из своей старой закусочной двух мексиканцев — Карлоса и Хорхе. Ребята не знали, что такое укроп, но обладали фантастической скоростью нарезки и феноменальной исполнительностью. Витя лично провел для них мастер-класс по лепке пельменей. Карлос, попробовав результат, уважительно цокнул языком:       — Amigo, это как наши эмпанадас, но интереснее! И пока все кипело и варилось, для Пчёлкина начались круги бюрократического ада — регистрация, инспекции, лицензии… Но спустя полтора месяца «Улей» официально стал юридическим лицом. Инспектор из Хартфорда проверял всё: температуру в холодильниках, наличие необходимых инвентарей. Тут свою роль снова сыграл Майк — он знал все санитарные нормы наизусть и лично перемыл каждый угол перед визитом инспектора. Благодаря дяде Паше разрешение от пожарного маршала получили с первого раза. Русская кухня без ледяной водки под закуски и хорошего пива — деньги на ветер. Оформление этой лицензии в Коннектикуте стал самым долгим процессом, включающий публикацию объявления в местной газете, чтобы соседи могли выразить протест, если они против алкоголя в их районе. К счастью, жители Уэст-Энда оказались людьми понятливыми и не возражали. За неделю до официального открытия «Улей» гудел под стать своему названию. Хорхе и Карлос под руководством Вити дорабатывали рецептуру теста, Майк полировал бокалы за стойкой, а Джон дописывал английские пояснения в меню, чтобы американцы не пугались слова «холодец» — его перевели элегантно — «savory meat jelly». Конечно, ничего бы у Пчёлкина не получилось без стартового капитала. Джулия, что той осенью принесла ему телефон для связи с Женькой, пришла за пару дней до того, как Витя собирался арендовать помещение. Она вынула из сумки плоский конверт и положила его на стол. Пчёла молча глядел на него несколько секунд, затем серьезно взглянул на девушку. Джулия присела на стул напротив, посмотрела ему в глаза и произнесла то, что он ожидал в принципе:       — Мы в курсе, что ты собираешься открыть ресторан. Это тебе символическая подмога от Папы. Есть те, кто поможет с документами, кто знает, где безопасно хранить выручку, кто может угрожать тем, кто будет мешать. Но помни — помощь приходит с условием.       — И чем я должен буду расплачиваться за такую щедрость? — с откровенным недоверием поинтересовался Витя, хотя улыбнулся в привычной для себя манере.       — Отстегивать нам шестьдесят процентов от прибыли.       — Как-то не по-дружески, — цокнул он языком.       — Зато по справедливости, — ответила она спокойно. — Это плата за твое спокойствие здесь, за проживание, за связь с женой и за неравнодушное участие в твоей нелегкой жизни. Пчёла видел, как на него надвигается расчет: безопасность и доступ к связям против большей части его потенциального дохода. Он мог отказаться и продолжить все тащить на своем горбу. Или согласиться — и открыть «Улей» и знать, что это место никто не тронет. Он выкурил сигарету и, наконец, кивнул, потому что понял, за что готов платить цену — за спокойствие. Договор был простой в словах и вязкий в последствиях. Но могло ли это теперь его пугать? Ответ был очевидным.

***

      В пятницу, в семь часов вечера, ресторан торжественно распахнул свои двери для первых гостей. Над Фармингтон-авеню сгущались сумерки, но окна «Улья» светились таким теплым, янтарным светом, что спешащие домой прохожие невольно замедляли шаг. Первыми, как и полагается, повалили «свои». Дядя Паша привел за собой всю строительную бригаду — шумных, плечистых мужиков в отглаженных рубашках. Он с порога оглядел зал, одобрительно крякнул и с размаху впечатал в Витину ладонь увесистый кулак:       — Ну, Витёк, хорош! Ставлю всю свою зарплату на твой борщ! Но-о! Если он окажется хуже, чем обещано, я заставлю тебя лично перекручивать розетки! Пчёлкин рассмеялся по-доброму, хлопнул Пола по плечу и отсалютовал его бригаде. Следом впорхнула Эмили, студентка-дизайнер, в окружении веселой толпы однокурсников из Тринити-колледжа. Они расположились за угловым столиком, восторженно щупая отреставрированную Эмили деревянную поверхность. Люди из соседних офисов, привлеченные непривычными, умопомрачительными ароматами запеченного мяса и чесночных пампушек, заходили сначала осторожно. Но магия Майка за барной стойкой творила чудеса: он разливал фирменную медовуху и ледяную водку с такой скоростью и улыбкой, будто занимался этим в «Улье» последние лет десять. Из кухни с отточенным постоянством и в срок выходили блюда. Карлос и Хорхе превзошли сами себя: пельмени были один к одному, идеальной формы, а горячий пар над тарелками с борщом заставлял гостей зажмуриваться от удовольствия. Джон, сидевший за столиком у окна, с истинно профессорским спокойствием объяснял американцам, что сметану нужно добавлять прямо в борщ, а не есть ложкой вприкуску. Ближе к девяти часам вечера, когда зал был забит до отказа, а гул голосов, звон бокалов и смех слились в один сплошной праздничный шум, Джон поднялся со своего места и приблизился к Пчёлкину, который довольно оглядывал весь зал.       — Ну что, друг мой! За тебя и за твой «Улей»! — и, оглянувшись, крикнул в зал: — За владельца! Зал взорвался аплодисментами под громкое: «Cheers!». Майк из-за стойки громко свистнул, салютуя Вите полным бокалом пива, который и направил к нему. Пчёлкин стоял, прислонившись плечом к массивной дубовой барной стойке. В зале мягко лилась музыка — приятная, ненавязчивая, переплетающийся со звоном приборов и смехом. Он лениво скользил взглядом по своим новым владениям. Карлос на секунду выглянул из кухни, вытирая пот со лба, и победно показал Вите большой палец. Все работало. Все крутилось. Механизм, который они собрали вместе, запустился на полную мощность. Пчёлкин чувствовал, как по лицу разливается и никак не хочет уходить довольная, широкая, по-настоящему победная улыбка. Он сделал глоток холодной медовухи, прищурился на светящиеся соты-светильники и мысленно проговорил: «Ну что, Министерство добрых дел... Думали, Пчёла спёкся? Хрен там плавал!». В самый разгар этого праздничного хаоса, когда музыка, казалось, вибрировала вместе со стенами, в кармане Витиных брюк ожил мобильный. Витя отвернулся к стойке, поближе к Майку, чтобы хоть как-то расслышать голос за шумом зала, и прижал трубку к уху.       — Алло, малыш! Привет, родная! Сквозь тысячи километров океана и гудящих на фоне голосов пробился ее голос — немного уставший, но звенящий от какого-то неземного счастья.       — Витька! Слышишь меня?!..       — Слышу, родная, слышу!       — Я узнала… У нас будет сын! Сын, Витька! У Пчёлкина внутри будто оборвалось и тут же взлетело сердце, а победная улыбка, которая и так не сходила с лица, растянулась, кажется, за пределы возможных человеческих анатомических границ. Он радостно, оглушительно загудел на весь бар, чувствуя, как бешено колотится сердце. Не помня себя от восторга, Витя вскинул руку вверх с зажатым в кулаке телефоном и заорал во всю мощь своих легких, перекрикивая музыку и звон тарелок:       — My friends! I'm going to have a son! A son!!! Зал на секунду замер, переваривая новость, а затем гости захлопали в ладоши, со всех сторон полетели добрые, оглушительные выкрики. Джон интеллигентно, но очень быстро зааплодировал, а Майк за барной стойкой выдал такой победный свист, что заложило уши. Витя снова прижал трубку к уху.       — Малыш, слышишь это?! — крикнул он в микрофон, обводя свободной рукой ревущий от восторга зал. — Это все для тебя! Я вас люблю! Слышите меня? Очень, очень сильно люблю! На том конце провода Женька тихонько рассмеялась.       — Слышу, Вить, все слышу! А что там у тебя за праздник жизни? Пчёлкин перевел дух, облокотился на стойку и тихо, но с железной гордостью произнес:       — А это твой муж, как и обещал, выкарабкался из той задницы, в которую его засунули. Ресторан мой гудит. Я же говорил тебе — ты будешь мной гордиться! В трубке повисла короткая, наполненная нежностью пауза.       — Я горжусь тобой, Вить, — тихо, но очень отчетливо произнесла Женька. — И тоже очень тебя люблю. Когда распрощались, Витя бережно опустил трубку на стойку и шумно выдохнул. Эмоции переполняли его так, что не хватало воздуха. Он повернулся к бармену:       — Майк, повтори. Майк без лишних слов, с понимающей мужской полуулыбкой ловко наполнил высокий бокал и пододвинул ему. Джон, все это время внимательно наблюдавший за Витей, за его резко изменившимся лицом, в котором сейчас перемешались и дикая усталость последних месяцев, и абсолютное, ничем не разбавленное счастье, хлопнул его по плечу и негромко выдал:       — Сильная у тебя жена, Витя.       — Еще какая... — выдохнул Пчёла, делая большой глоток прохладного напитка.       — Все будет хорошо, — Джон подмигнул и чокнулся с ним бокалом. — Теперь уж точно все будет хорошо. Пчёлкин кивнул. «Улей» продолжал гудеть, жить и праздновать, но для него этот вечер уже стал историческим. Мужчина вернул себе свою жизнь. Мужчина ждал сына.

***

Февраль 1995-го. Санкт-Петербург

      Город кутался в колючий снегопад. Снег ложился на гранитные набережные, заметал мостовые, но для Андрея этот день казался ослепительно ярким, несмотря на хмурое небо. По традиции, жених не должен был видеть невесту до начала церемонии, поэтому Дунаев ушел из дома пораньше. Он шел по заснеженному тротуару, бережно прижимая к груди завернутый в целлофан пышный букет для Милены. В кармане пальто грела пальцы бархатная коробочка с золотыми кольцами. Сам жених выглядел безупречно. Из-под расстегнутого ворота черного пальто белела воротничком свежая, накрахмаленная рубашка. Возмужавший и уверенный, Андрей шел, расправив плечи, а в открытом взгляде больше не осталось прежней юношеской неприкаянности. Это уже был мужчина, точно знающий, куда и к кому он идет. Вдруг прямо перед его носом с грохотом и звоном распахнулась тяжелая стеклянная дверь продуктового магазина. Дунаев едва успел отпрянуть, чтобы дверь не стукнула его по лбу.       — Пошли вон отсюда! На заснеженный тротуар, едва не упав, выскочила женщина, крепко державшая за руку замерзшего испуганного мальчишку лет семи.       — Развелось побирушек, целый час тут у батареи стоите, покупателям ходить мешаете! — визгливо крикнула выставившаяся их продавщица в фартуке и с размаху захлопнула дверь. Оказавшаяся на улице девушка, тяжело дыша, развернулась к закрытой двери и закричала грубо, с хрипотой, на разрыв аорты:       — Да чтоб ты сама на нашем месте оказалась, сука черствая! Ребенок замерз, человечности в тебе ни на грош не осталось! Чтоб сдохла ты, паскуда разожравшаяся!.. Андрей замер как вкопанный. Этот хриплый надломленный голос показался ему до боли знакомым. Он смотрел на кричащую женщину, не моргая.       — Тоша?.. Она, тяжело дыша, наконец повернулась, собираясь вести мальчишку дальше по холодной улице — они бродили так с самого утра, с тех пор как пьяный муж в очередной ярости выставил их вон. Она мимоходом мазнула взглядом по стоявшему рядом ухоженному парню с цветами, увела взгляд в землю... и вдруг замерла. До нее дошло. Ермилова медленно, словно боясь спугнуть видение, снова подняла голову и буквально впилась в него глазами.       — Андрюша?.. — выдохнула она, заправляя засаленные волосы под пуховый серый платок, и в ее тихом вопросе смешались шок, неверие и внезапно вспыхнувший стыд. Дунаев смотрел на нее, и внутри что-то неприятно и жалобно кувыркнулось. Узнать Тошу было почти невозможно. Она превратилась в собственную тень: серое потрепанное пальто, грязные сапоги, исхудавшее бледное лицо, цветущее кровоподтеками. И выглядела намного старше своих лет, растратив всю прежнюю очаровательность.       — Что ж ты с собой сделала-то?.. — слова у него вырвались словно через колючую проволоку, он ощутил, как физически саднит горло. Она окинула его взглядом с ног до головы. Контраст между ними был оглушающим. Андрей — красивый какой-то спокойной мужской красотой, статный, пахнущий хорошим парфюмом, от него буквально исходила энергия уверенного человека, и она — продрогшая, отекшая от слез и побоев, несущая шлейф пропитой и прокуренной квартиры. Антонина выпустила руку маленького Васи и вдарила кулаками по груди Дунаева.       — Вернулся! Вернулся! — затем посмотрела на него долго и жадно: — Какой ты стал!.. Дунаев растерянно дернул уголком губ.       — Какой?       — Еще лучше. Красивый, — Тоша попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой. — Хотя ты всегда был красивый, — и она вдруг глупо, нервно рассмеялась: — А я? Старая? Страшная?.. А, не говори… старая, страшная, конечно. Сама знаю. Дунаев поджал губы с какой-то скорбью. Впору было бы пожалеть ее, во что она превратилась, но воспоминания прошлого подкинули только картинки ее слез, за которыми всегда шла истерика. Ее страх остаться одной, превращавшийся в удушающий контроль. Ревность, крики... Ее удар кулаком по его лицу. Кровь на вспоротой ладони после той самой почти-поножовщины. Свое дикое, страшное ощущение: «я больше не могу». И одновременно — как жалко ему было ее даже тогда. Перед глазами вдруг промелькнула их первая встреча на крыше высотки. Эта встреча тоже началась со слез. Тошиных слез. И закончилась так же. «Глубокая ночь. Крыша покинута, впереди пустынная улица. Фонари, фонари, мостовые… — Здесь и расстанемся, — Тоша встала прямо посередине улицы и вдруг улыбнулась благодарно. — Спасибо за психотерапию. Сигарету сохраню, на память. Смешно будет найти через лет десять и улыбнуться.» Тоша перевела взгляд на букет белых роз в его руках.       — Кому такая красота? Андрей опустил взгляд на розы и неожиданно тепло улыбнулся:       — Женé. Антонина замерла.       — Ты… женился?       — Сегодня женюсь. На секунду в ее глазах мелькнуло что-то болезненное. Но почти сразу она криво, устало улыбнулась.       — Бабы тебя всегда любили… и я тебя любила. — Тоша посмотрела на его счастливое, хоть и омраченное жалостью к ней лицо, и молча кивнула, понимая, что этот Андрюша теперь бесконечно далеко, в совершенно другом, недосягаемом для нее мире чистоты и любви. — А ты меня… А ты меня — нет. — И расхохоталась так надрывно, с болью: — Повезло твоей жене… Дунаев выдохнул.       — Это мне повезло. Васька шмыгнул носом от холода. Андрей стянул со своей шеи шарф и протянул мальчику.       — Держи.       — Не надо, — сразу напряглась Тоша.       — Надо. Мальчишка осторожно взял протянутую вещь. Антонина, наблюдая, как Вася обматывает серый теплый шарф вокруг своей шеи, шмыгнула носом:       — Хороший ты все-таки… И всегда был хороший. И вот тогда Андрей окончательно понял одну простую вещь: он больше ничего к ней не чувствовал. Ни раздражения, ни боли. Ни сострадания. Ни тоски по тому, что не случилось. Только огромное, почти оглушающее чувство благодарности за то, что жизнь увела его в другую сторону — к Милене, к их дочке. К настоящей здоровой любви. Снежинки медленно таяли на лепестках роз.       — Ладно, Андрюш, — Тоша осторожно подтолкнула пасынка вперед. — Не хочу задерживать тебя… Невесту нельзя заставлять ждать. Мальчик вдруг тихо бросил:       — До свидания.       — До свидания, — хрипло ответил Андрей. И, проводив фигуру Антонины тяжелым взглядом, проговорил уже в пустоту: — Прощай, Тоша. И пошел дальше по заснеженной улице. И с каждым шагом внутри становилось все легче, будто невидимый груз с плеч упал с сильным грохотом. Если бы тогда, два года назад, он остался с Тошей — его бы жизнь сломалась. Не сразу. Медленно. По кускам. Он бы жил в вечном чувстве вины, спасал бы, терпел… И в какой-то момент перестал бы быть самим собой. А потом перед глазами возникла Милена. Ее улыбка и глаза. Мягкие каштановые кудри. Теплые ладони. Варька. И то ощущение света, которое появлялось рядом с ними даже в самые тяжелые дни. Господи… Как же ему повезло! У загса уже толпился народ. Милена стояла в окружении небольшой, но близкой группы поддержки — Жени, Кота и Велосипеда. Снег ложился Милке на волосы, таял в кудрях, украшенных созвездием маленьких цветочков на лесочках. Из-под светлого пальто выглядывал подол простого, но красивого платья. Что бы там ни планировали молодожены — расписаться сейчас, тихо и без пафоса, а большую свадьбу отгулять летом, — Женька настояла, чтобы Милка была в платье. Она заверила, что без этого событие превратится в поход за справкой, да и вообще, без группы поддержки в такой день нельзя было обойтись. Поэтому и собрала общих друзей. Гаспарян нервно сжимала паспорт, но, увидев Дунаева, улыбнулась так открыто и счастливо, что у Андрея внутри все перевернулось. Какая же она красивая и какая родная! Милена шагнула к нему навстречу. Он подошел быстро, будто боялся не успеть. Обхватил ее лицо ладонями и поцеловал. Крепко. Глубоко. Так, что Гаспарян тихо ахнула ему в губы и пошатнулась, вцепившись в его пальто. У нее действительно земля ушла из-под ног. А Дунаев целовал ее так, будто пытался вложить в этот поцелуй все, что вдруг с ошеломляющей ясностью понял — какой же был дурак, что не разглядел ее сразу. Отстранившись, Андрей прижался лбом к ее лбу и тихо выдохнул:       — Господи, Милка… как же я тебя люблю. И Милена только растерянно улыбнулась, совсем не понимая, почему у него сейчас такой взгляд, но внутри стало так горячо и спокойно, будто в груди распахнуло свои лучи солнце.       — Эй-ей-ей-еееей! — хохотнув, позвал их Кот, прерывая этот затянувшийся интимный момент. — Андрюх, ты че, репетируешь? Ну идти ж пора! Пока родители находились рядом, Варька вела себя идеально. Она спокойно сидела на руках у Велосипеда, зажав в кулачке его большой палец. Но когда регистратор позвала молодоженов в зал, малышка, испугавшись казенного эха и того, что мама отдаляется, вдруг закапризничала и резко подалась вперед. Изловчившись, она намертво зацепилась за голову матери, пальчики ее потонули в прядях и декоративных веточках, грозя разрушить всю утреннюю Женькину работу. Милена растерянно замерла, боясь шевельнуться, чтобы не испортить прическу окончательно.       — Доча, мы же рядом, — улыбнулся Варьке Дунаев. Он принялся бережно один за другим отцеплять маленькие пальчики от волос Милены, затем наклонился ближе, коснулся губами крошечного напряженного кулачка. И Варька перестала всхлипывать и уставилась на папу мокрыми глазами-пуговками. Милена облегченно выдохнула, поправляя заколки.       — Скоро возьмем тебя на ручки, — ласково пообещал Дунаев, погладив дочку по макушке. — Давай, посторожи пока дядю Кото. Кот тут же прижал малышку к себе, начиная мелко покачивать:       — Во-во, Варь, смотри, у дяди Кота часы какие блестящие... Андрей крепко взял Милену за руку — ее ладонь слегка повлажнела от волнения, но теперь этот трепет был разделен на двоих. И они шагнули к регистратору. Кот с Варькой, которая теперь полностью переключилась на его блестящие часы, встал рядом с Женькой и Велосипедом, и все вместе они, затаив дыхание, наблюдали за брачующимися. Под высокими сводами поплыли торжественные слова о верности и семье. Андрей не слышал и половины фраз — он смотрел только на Милену. В лившемся из огромных окон свете ее лицо казалось точеным, фарфоровым. Когда пришло время ставить подписи, Милена шагнула первой. Тепло руки Дунаева, опустившейся ей на поясницу, заставило отринуть все сомнения, которые засели в голове месяц назад, и бабочки в животе заплясали в вихре вальса. Она расписалась. Андрей принял у нее ручку и размашисто, по-мужски, зафиксировал их новый статус.       — Объявляю вас мужем и женой! Щелкнул затвор фотоаппарата в руках Женьки, пацаны заулюлюкали. И вдруг над залом поплыла музыка. По просьбе ребят это был не классический марш, а старая, тягучая, невероятно красивая мелодия. Настоящий первый танец. Андрей сделал шаг навстречу, мягко забирая Милену в свои объятия. Она уткнулась лбом ему в плечо, и они медленно закружились на месте. Милка закрыла глаза, впитывая каждой клеточкой кожи запах уже-мужа. Сильные пальцы бережно, но крепко сжались на ее талии. Дунаев чуть отклонился, любуясь тем, как подрагивают Миленины ресницы и как на щеках проступает нежный румянец. Он склонил голову к ее лицу, коснулся губами мочки уха и тихо, но весомо прошептал:       — У нас с тобой все будет хорошо. Веришь мне, Дунаева? Милена судорожно вздохнула и улыбнулась, глядя ему в глаза.       — Верю, муж.

***

Февраль 1995-го. Саратов

      В углу кабинета монотонно гудел небольшой обогреватель, за окном моросил унылый февральский дождь пополам со снегом. В соседней комнате двое бойцов проверяли рации, и кто-то вполголоса матерился на заклинивший электрический чайник. Сам Головин, одетый в простую темную водолазку, сидел за столом, внимательно изучая бумаги по охране элеватора. Он читал, делая пометки карандашом, когда в дверь негромко постучали. Это была не секретарша — та обычно заглядывала без церемоний.       — Войдите. В кабинет вошли двое. Первый — высокий, плотный мужчина в дорогом кожаном пальто в пол. Второй остался дежурить у двери, с ходу обозначив свою роль сопровождающего. Кирилл поднял взгляд. Мартынова, в простонародье Марта, он знал, но только заочно. Саратов город маленький, слухи тут быстрее трамваев ездят. Март прошелся по кабинету неспешно, осматриваясь цепким взглядом. Он, Кирилл знал, не был блатным понторезом. Вполне себе спокойным и внушительным главой своей Мартовской ОПГ. Но от этого не становился более приятным.       — Ну, здравствуй, Активист.       — Давно так не зовут, — спокойно парировал Головин.       — А я старовер. Мартынов усмехнулся уголком губ и без приглашения сел на стул напротив. Снял кожаные перчатки, обнажив короткие крепкие пальцы с массивной печаткой на мизинце. Какое-то время они молча мерили друг друга взглядами.       — Слышал, ты теперь честный предприниматель? — нарушил молчание Март.       — Стараюсь.       — И как, получается?       — Пока не стреляли. Мартынов хмыкнул — ответ ему явно понравился.       — А я вот как раз поэтому пришел. Кирилл отложил карандаш и отодвинул бумаги.       — Слушаю. Март достал пачку сигарет, вопросительно качнул ей и, получив короткий кивок хозяина кабинета, закурил.       — Я знаю, что ты работал на Белого. И про питерские дела твои наслышан. Ни во что криминальное втягивать тебя не собираюсь, не дергайся. Интересует чисто охрана. Активист слушал с непроницаемым лицом.       — Мне нужен профессионал, — веско продолжил Март. — Не просто шестерка с автоматом наперевес, а человек, который изнутри понимает, чё почём.       — А твои люди где?       — Мои… — Март поморщился, как от зубной боли. — Мои слишком много болтают. И половина из них спит и видит, как бы спихнуть меня в утиль. Сигаретный дым лениво потянулся к потолку. Кирилл хранил молчание. Мартынов нетерпеливо постучал пальцами по столешнице:       — Я в легальный бизнес выхожу. Заводы, грузоперевозки, крупные контракты. Ну, сам понимаешь… старые хвосты так просто не отваливаются.       — Компаньонов ты тоже в легал вывел? — негромко, со скрытой иронией спросил Головин. В воздухе повисла напряженная пауза. Март посмотрел на Кирилла долгим, оценивающим взглядом — без злости, скорее с уважением.       — Быстро же до тебя новости доходят.       — Должность позволяет. Мартынов усмехнулся:       — Ну, мы с тобой оба далеко не в институте благородных девиц росли… Головин повел головой:       — Я вообще-то молчал. Молчал и отвечать пока согласием не торопился, Март это видел.       — Тогда в чем заминка? Кирилл медленно сцепил пальцы в замок и твердо произнес:       — Условие одно.       — Излагай.       — Если я узнаю, что ты снова полез в мокруху или решил кого-то руками моих пацанов убрать — они снимаются с объекта в ту же секунду. Без объяснений и возврата бабок. Март промолчал, переваривая услышанное.       — И второе, — добавил Головин. — Мои парни — это не твоя боевая бригада. Никто из них никуда с тобой ездить порешать не будет. Мы охрана. Не больше. В кабинете воцарилась абсолютная тишина. Март долго и пристально изучал лицо Активиста, после чего вдруг коротко, сухо рассмеялся:       — Нравится мне твоя политика партии. Да не гляди так, Активный, сам же по такой тропке пошел. Понимаю. Мартынов аккуратно затушил сигарету в пепельнице и поднялся:       — Ладно. По рукам. Договорились. — Уже у самой двери он притормозил и обернулся: — Завтра в семь на Улешахжду тебя. Кирилл ничего не ответил.

***

      Первый месяц прошел на удивление спокойно. Даже слишком. Март передвигался мало и по строго выверенным маршрутам: офис, ресторан, загородный коттедж, изредка — баня в кругу «уважаемых людей». Охрану не дергал, пальцы не гнул. С бойцами разговаривал нормально, платил строго в срок. Но Головина по-прежнему не покидало гнетущее ощущение натянутой до предела струны. Так всегда бывает перед хорошей дракой: вокруг еще царит полная тишина, но сам воздух уже становится тяжелым, предвещая неизбежное. В тот вечер они забирали Марта из ресторана в центре. Мокрый, колючий снег летел прямо в лицо, размывая свет фонарей в неровные желтые пятна. Жена Мартынова — статная темноволосая женщина в дорогой светлой шубе — что-то раздраженно и на повышенных тонах выговаривала мужу, а тот лишь вяло отмахивался:       — Да понял я, понял… Кирилл шел чуть впереди, осматриваясь вокруг. До машины оставалось всего два шага, он уже распахнул дверь, когда раздался хлопок. Сухой, будто кто-то доску об колено сломал. Март дернулся и странно осел вниз. Жена сначала даже не поняла. Только смотрела. А потом закричала.       — Ложись! — рявкнул Активист, хватая ее за плечо. Второй боец уже вытянул оружие, третий метнулся к машине. Но второго выстрела не было. Головин понял — сработал профессионал. Один патрон. Одна цель. Кровь быстро растекалась под дубленкой Мартынова. Глаза у него были совершенно трезвые, удивленные даже. Он попытался что-то сказать, но изо рта пошла кровь… И все. Жена упала рядом на колени, захлебываясь криком.       — Нет… нет!.. Господи… Она рыдала возле машины, кто-то из бойцов уже орал в рацию, а Головин смотрел только на одно — куда вошла пуля. Левее грудины. Выходного не было. Кирилл осторожно приподнял край дубленки. Вход аккуратный, почти чистый. Сработали из винтовки. Активист поднялся и медленно оглядел улицу. Центр Октябрьского района жил своей жизнью — машины летели по мокрой дороге, где-то вдалеке звенел трамвай, светились окна, люди торопились домой… Будто человека здесь не убили минуту назад. Головин медленно повернулся вокруг себя. Нет, с земли не работали, да и угол входа пули другой. Он присел снова, мысленно проводя линию. Пуля вошла сверху вниз. Не сильно — градусов пятнадцать, максимум двадцать. Значит, стреляли явно не с крыши, не из подвала, где-то со средней высоты. Кирилл поднял взгляд на дома вокруг. Слева — старая сталинка, но там деревья закрывают обзор. Справа — административное здание. Ночью закрыто, окна глухие. Напротив — несколько высоток. Головин сделал несколько шагов назад, туда, где Март только вышел из света ресторана. Посмотрел. Потом еще шаг. Еще… Остановился. Вот здесь точка была удобная — человек инстинктивно расслабляется, когда почти дошел до машины, уже считает, что в безопасности. Головин снова поднял голову. Самой удобной точкой для засады оказалась многоэтажка напротив. Дом стоял под углом к перекрестку, и обзор оттуда открывался почти идеальный. Он прищурился. Восьмой-девятый этаж, не выше — слишком резкий был бы вход, а ниже — мешали бы ветки.       — Кирюх? — подошел один из чоповцев. Тот не ответил, остановился возле клумбы, посмотрел еще раз, достал сигареты, закурил. Выстрел был один, а значит, стрелок заранее знал дистанцию, без пристрелки или поправки. Либо долго готовился, либо уже работал отсюда раньше. Минут через пятнадцать на черных иномарках начали подтягиваться люди Марта с мрачными лицами, матерясь сквозь зубы. Один из приближенных, Плаха, отвел Головина в сторону.       — Как это произошло?       — Работал снайпер.       — Найдете? Активист опять закурил.       — Менты найдут. Тот посмотрел тяжело.       — Ты понимаешь, что это произошло у тебя под носом?       — Понимаю.       — Тогда пойми и другое — нам надо разобраться раньше мусоров. Жена Марта сидела в машине, сотрясаясь всем телом. Дрожащими руками размазывала тушь по щекам, задыхаясь в истерике. Изредка делая глотки воды с разведенным в ней пустырником. Когда Головин подошел, она вцепилась ему в рукав:       — Они же и меня убьют… Он осторожно убрал ее пальцы.       — Не убьют.       — Вы не понимаете… Двое его парней приблизились к машине, Активист жестом указал отойти в сторону.       — Работали оттуда, — глухо бросил он, кивнув на панельный фасад дома, который приметил до этого. Они поднялись и начали методичный обход. Кто-то из жильцов вспоминал глухой хлопок, и уверял, что на этом месте за последний месяц уже случалось подобное, кто-то божился, что видел подозрительную белую «девятку», улетевшую со двора, а кто-то вообще ничего не заметил, но с готовностью принимался изливать душу про наркоманов из третьего подъезда. На восьмом этаже последняя дверь открылась не сразу. На двери висело что-то вроде колонки, и после звонка из нее раздался мужской голос:       — Кто там?       — Служба безопасности, — спокойно ответил Кирилл. — Откройте, пожалуйста.       — Заходите. Раздался щелчок и короткий писк, как на двери-автомате. Активист и двое подручных медленно вошли в квартиру и оказались в узком длинном коридоре. Прошли прямо в комнату, где увидели парня, на вид даже не достигнувшего тридцатилетия. В инвалидной коляске. Головин распахнул удостоверение частного охранника.       — Мы ищем свидетелей. Сегодня возле ресторана стреляли. Может, видели или слышали что-то подозрительное? Парень смотрел ровно. Слишком ровно и цепко для обычного обывателя. Из глубины его прихожей тянуло густым ароматом крепко заваренного чая, сквозь который отчетливо пробивался едва уловимый, но ни с чем не сравнимый для Активиста запах растворителя. Окно единственной комнаты выходило точнехонько на злополучный ресторан. А в следующую секунду Головин заметил на тумбочке у входа старую армейскую кружку с грубо выцарапанным словом: «Кандагар». Прошлое мгновенно выдало себя — свой. Афганец.       — Слышал хлопок, — так же ровно отозвался хозяин квартиры. — Но значения не придал, телевизор смотрел.       — Ясно. Жаль… — Кирилл похлопал его благодарно по оголенном плечу, и парень резко дернул рукой. — Что ж, всего доброго. Головин понимающе кивнул ему и скомандовал парням на выход. А на следующий день вернулся в этот район. Один. Снова обошел кругом окрестность, приметил рядом стоящий киоск и шагнул к нему. Седовласый мужичок кавказской наружности сразу почувствовал, что Головин не покупатель и поспешил с улыбкой заверить:       — Регистрация есть, начальник. Только вчера…       — Подожди, подожди, — перебил его Активист, склоняясь к окошку, — я не об этом. Скажи мне, это у тебя постоянная точка?       — Да. Кирилл припомнил вчерашние откровенные рассказы пожилой пары со второго этажа в проверяемом доме.       — А месяц назад ты здесь был?       — Да. Я работал месяц назад.       — А видел перестрелку вот здесь напротив? — Головин пальцем указал позади себя.       — Видел, — кивнул мужик. — Как тебя вижу. Ну-у… какая это перестрелка? Бах-бах — двух пацанов убили. Они хотели с девчонками поговорить, шуры-муры…       — А откуда стреляли — не видел? Кавказец добродушно хохотнул.       — Откуда? Ну ты даешь! Милиция приезжала, старуха им рассказывала: вон на той стороне, — и указал пальцем на противоположную сторону улицы, — стояла белая «Волга». Потом она уехала. Активист, оглядевшись, облокотился ладонью на окошко.       — А ты эту «Волгу» видел?       — Видел. Но хочешь — честно скажу? Она-то стояла, но уехала раньше, до выстрела. А старуха с перепугу все напутала. А вот на той неделе во-он в том доме вора застрелили. Через окно, как выяснилось… Кирилл нахмурился, сосредоточенно все обдумывая. Покусал нижнюю губу и кивнул:       — Водку дай мне, отец.       — Нет, лицензия нужна… — улыбнулся старик. Но тут же махнул рукой: — Но для тебя — есть. Он наклонился вниз, с нижней полки под прилавком достал «Белый орел», аккуратно опустил бутылку в пакет и положил в придачу два зеленых яблока.       — Держи, сынок. Активист поднялся на восьмой этаж и коротко позвонил в звонок. Из-за закрытой двери донеслось недружелюбное:       — Кто?       — Я вчера у тебя был. Из службы безопасности. В ответ прилетело настороженное:       — Один пришел?       — Один. Опять с писком щелкнул замок. В квартире царил полумрак, разбавляемый лишь тусклым мерцанием телевизора, в котором диктор монотонно бубнил про очередные экономические реформы. Афганец сидел в коляске у окна. Головин молча притворил за собой дверь и прошел вглубь комнаты. Услышав шаги Кирилла, парень развернулся. В руке у него была снайперская винтовка Драгунова. Несколько секунд мужчины просто мерили друг друга взглядами в тяжелой тишине. Наконец хозяин, наведя ствол на Активиста, подал голос:       — Сразу догадался?       — Сразу, — Кирилл прислонился плечом к дверному косяку.       — Ствол! Головин вытащил из-за пазухи свой «Глок», продемонстрировал, держа на пальце.       — На стол! — кивнул хозяин квартиры. Активист, находясь под прицелом, спокойно шагнул к письменному столу, положил пистолет. Афганец кивнул на торчащий пакет изнутри его куртки.       — А там что? Кирилл молча вытянул бутылку водки и два яблока. Парень с тяжелым взглядом взглянул на этот натюрморт, медленно переложил винтовку к себе на колени.       — Я поговорить пришел, — спокойно объяснил Головин.       — Поговорим, — не меняясь в голосе, согласился все же парень. Затем выдохнул и тут заговорил чуть мягче: — Где терся, брат?       — Да везде пришлось. Закончил в Джелалабаде.       — Ясно… — афганец подкатил ближе к столу, отложил винтовку на край письменного стола. И протянул руку: — Сергей. Активист крепко ответил на рукопожатие:       — Кирилл.       — Стаканы на полочке. Достань. Активист достал стаканы, разлил водку, нарезал яблоки, присел на стул. Сергей выпил махом, даже не поморщившись — так пьют не ради вкуса, а чтобы заглушить фантомные боли в ногах и тупую, ноющую тоску чуть ниже ребер. В его глазах, когда он закусил яблочной долькой, блеснула лихорадочная злая искра:       — Там, в Афгане, все было ясно… Свой среди своих — правое дело. А вернулся из госпиталей и вижу: здесь… здесь вокруг бардак, ничем не хуже афганского! Что ж получается в осадке? — водка вскипятила в нем кровь, и наружу полезла страшная горечь от происходящего. — Там железной рукой конституционный порядок, а здесь?! Головин молча поднялся, зная, что в глаза афганцу сейчас лучше не смотреть, остановился около секретера. На полочке стояло две фотографии — приятной женщины в возрасте и самого Сергея, только еще здорового, на ногах.       — Что здесь творится — не видят! Они не видят, а я вижу! Кирилл медленно отошел к окну, развернулся и увидел, что в руках афганца снова винтовка возникла. Активист сложил руки на груди, присел бедром на холодный подоконник.       — Подкачу к окну и смотрю… — продолжал Сергей, глядя в прицел. — Окон всего два. Здесь — сквер, там — двор… В груди все кипит, душу разъедает!.. Он передернул затвор. Внутри у Активиста заворочался тяжелый, холодный ком. Он узнавал эту ярость. Он сам заталкивал ее глубоко внутрь годами. Головин кивнул на оружие:       — Откуда это у тебя?       — Оттуда, — афганец снова отложил винтовку на стол, развернулся на коляске, подкатил к полочке, где лежали сигареты. Парень медленно, с какой-то заторможенной неспешностью закурил. Он долго молчал, глядя на тлеющий огонек сигареты, а потом продолжил тихо:       — Когда мать умерла, свои пацаны помогли с похоронами… Я говорю: «один остаюсь, достаньте хоть ствол для самообороны!». Принесли… трофейная. Кто-то из нее наших мочил. Кирилл не перебивал. Он знал такие истории — истории, от которых веяло могильным холодом.       — И сколько на твоем счету?       — Где, там? Или здесь?       — Нет. Там — это там…       — Здесь… немного. Пока четверо.       — Двоих знаю. Март и воришка…       — Март… Он моего друга сдал в девяносто первом. Чикуновским. Его потом в лесополосе нашли. А теперь, смотри-ка, в церковь ходить начал, — на губах афганца появилась горькая, изломанная усмешка. — Благотворительностью занялся. В легальный бизнес решил податься, грехи отмолить… Смешно.       — Жена его ни при чем, — негромко напомнил Кирилл, возвращая собеседника к реальности.       — Знаю. Потому и бил прицельно. Только по нему.       — А другие кто?       — Братки… Пьяные в дупель. Девчонок в джип затащить хотели… Активист медленно прошел от одного окна к другому, пока Сергей тушил окурок.       — А воришку-то зачем? Афганец медленно повернулся к нему, в глазах застыло истинное возмущение от подобного вопроса.       — В смысле — зачем?!.. Я его полчаса водил. Я видел, как он влезал! Ловкий, в форточку ужом залез… А там и брать нечего! Сначала около стола вертелся, затем в холодильник полез… Прикинь — он пустой! У людей даже пожрать нечего! Кирилл досадно поморщился и фыркнул. Навести справки перед приходом было сущим пустяком.       — Он у этих людей полкило золота взял. Контрабандного. — Заметив растерянный взгляд Сергея, он сунул руки в карманы штанов и продолжил: — В тайнике лежало, в пылесосе. А хозяин знаешь где? На зоне. А жена его на югах. А холодильник пустой потому, что выключен… Лицо Сергея на мгновение обмякло, сделавшись бледным, почти прозрачным.       — Ну и хрен с ним! — закричал он, срывая голос, а в глазах блеснула злая влага. — Ну ошибся, и что?! Все равно мразью меньше! Воздух чище станет! Кирилл смотрел на него со скорбью, которую невозможно выразить словами. Он видел перед собой умирающего душой солдата, такого же, каким Головин когда-то был сам. Тот замолчал, опустив глаза. Активист снова сел напротив и выдохнул:       — Да ему пятерка святила. А ты ему — вышак.       — Вижу я, тебе это все не нравится? — склонился к нему Сергей. И горько усмехнулся: — Может, ты меня сдать хочешь? Хмырям Марта, м? Ты ж там был, я видел. Женушку его утешал. Головин выдохнул с тяжестью и признался:       — Серега, если бы я хотел тебя сдать — я б один не пришел… — и налил Сергею в стакан, пододвинул, сам закурил. — Значит, будешь дальше убивать?       — А ты как думал? — афганец нежно погладил свою винтовку. — Мой верный «Драгунок» не останется без работы…       — И ты один?       — Один. И прокурор, и судья, и палач… А что, хочешь взять к себе в контору, Кирюха?.. — Сергей подкатил к нему вплотную на коляске. — Мы единственная сила, которая своей кровью завоевала право и судить, и казнить.       — Тебе все равно не дадут долго конституционный порядок наводить… Вычислят.       — Да я… понимаю. Но сколько успею — все мои. — Губы его дрогнули, он сжал их, опустошил стакан и вскинул руку, указывая двумя пальцами вверх. — Там все зачтется. И вдруг повисшую тишину пронзило трелью звонка в дверь. Активист тут же выпрямился, а Сергей, шмыгнув носом и прогоняя всякую лиричность слов о своей миссии, крепко схватился за винтовку и ответил в колонку:       — Кто там?       — Я из поликлиники, Сергей Саныч! — раздался голос. Головин прикрыл глаза — этот голос он узнал, принадлежал он дружбану Марта — Плахе. — Хотим заполнить кое-какие документы для ВТЭК…       — Твои? — покосился на Активиста Сергей. Ответа не было. — Ну, входите. Он откатился назад и вскинул винтовку. Тонкая нить понимания, едва натянувшаяся между ними, лопнула с сухим, хлестким звуком. Активист спокойно поднял руку:       — Серега…       — Сидеть! — лицо снайпера изменилось за доли секунды. Жалость и растерянность испарились, уступив место хищному, дикому оскалу загнанного в угол зверя. Тонкие губы снова дрогнули, с трудом сдерживая нахлынувшую судорогу. Едва ли он смог кому-то довериться, раскрыть душу, а тут!       — Ну что, сука, допрыгался?! — выплюнул он, и ствол винтовки с глухим металлическим лязгом качнулся, наводясь Кириллу прямо в грудь. В коридоре за дверью тут же стихли шаги. Замерли, рассредоточились, улавливая каждый шорох. Кирилл, не шевелясь, прикинул по звуку — как минимум трое. Воздух в комнате стал густым, осязаемым, словно перед взрывом. Каждое дыхание отзывалось звоном в ушах.       — Ну что топчитесь?! — рявкнул Сергей в сторону прихожей, но взгляда, полного безумной обиды и ярости, с Активиста не свел. — Входите! Только ваша подстава на столе! Только суньтесь! Схлопочет по полной!       — Не гони! Никого у тебя там нет, — донесся из-за двери плотный, уверенный бас Пашки, бравого спортсмена, надежного бойца и тоже афганца, служившего в ЧОПе у Кирилла.       — Да? — Сергей утробно усмехнулся, сильнее вдавливая приклад в плечо. — Ну-ка, ты, — он коротко ткнул стволом винтовки в сторону Активиста, приказывая обнаружить себя, — ответь своим.       — Паша, погоди! — крикнул Кирилл, стараясь, чтобы его голос звучал максимально ровно, транслируя наружу приказ: не стрелять.       — Кирюха… — переглянулись между собой чоповцы и Плаха. Последний, качнув головой, крикнул в проем дверей:       — Че ты там делаешь, Активный?       — Мы тут с Сергеем разговариваем! — крикнул в ответ Активист и понизил голос, переведя осторожный взгляд со своего оружия на бледное, потное лицо афганца: — Серега, я тебя не сдавал. Они сами вычислили.       — Врешь! — прошипел тот.       — Нет. Там группа захвата. Двоих я прекрасно знаю. Этот Паша Зубарев и Дима Томский. Отличные, простые ребята. Они делают ту работу, которую хочешь делать ты. Они чистят этот город от гнили и мрази. Они свои, понимаешь? Они солдаты. Солдаты такие же, как и мы с тобой. Как ты! Ты же не будешь стрелять в своих? Под каждым словом, рушившимся на Сергея камнепадом, тот опускал голову, губы его тряслись. Воспользовавшись тем, что он глядит куда-то себе под ноги, Головин потянулся к своему «Глоку», но афганец тут же вскинул винтовку на него и, ожесточенно заорав «Врешь!», выстрелил…

***

      В квартире было тихо. Только старый холодильник на кухне иногда вздрагивал и глухо тарахтел, да за окном шуршал снег с дождем. Желтый свет над столом рассеивал по кухне теплый лучи.        Кирилл сидел на табурете боком к столу, тяжело опустив голову. Левое плечо было в крови — уже не сильно, но рубашку прострелило насквозь, и теперь вокруг раны расползался густой багровый синяк. Алиса уже промыла рану, вытащила остатки ткани, обработала края. Работала уверенно, почти автоматически, но сейчас руки у нее все равно иногда подрагивали. Потому что Головин настораживал ее своим лицом. Оно не было злым, не было напряженным, даже не уставшим. Просто… будто неживым. Блондинка осторожно прижала марлю к плечу.       — Так сильно больно? Активист слабо дернул углом рта.       — Нет. Да брось, Лиса… в первый раз, что ли? Дело было вообще не в ране. Рана — ерунда. Такие ранения он раньше вообще за травму не считал. Замотал, перетерпел и дальше пошел. Боль, которая тревожила его, сидела глубоко внутри. Алиса закрепила бинт и украдкой посмотрела на парня. Головин сидел, уставившись куда-то в пол, и явно видел не кухню. Перед глазами у него снова стоял Сергей. Погруженная в полумрак квартира, пропитанная запахом крепкого чая, растворителя для чистки винтовки и глубокого отчаяния. А потом выстрел. Все произошло быстро. Когда чоповцы пошли на захват, Сергей успел выстрелить, но Кирилл бросился на него, переворачивая с коляски, и пуля угодила ему в плечо, прошла навылет. А потом Сергея сняли очередью. Быстро, вообще без эмоций. Как когда-то делал сам Головин. Он медленно закрыл глаза. Именно это и выворачивало сильнее всего. Не сам труп, не кровь, а узнавание. Потому что Сергей был из той породы людей, которых война сначала ломает, а потом оставляет жить среди мирных так, будто ничего не произошло. Только такие никогда не становятся мирными. Никогда. Алиса тихо спросила:       — Когда ты понял, что это он? Активист помолчал немного, потом негромко ответил:       — Да сразу, как пришли вчера к нему… У него плечо замыленное было. Она нахмурилась:       — В смысле? Он машинально провел здоровой рукой по собственному плечу.       — Ну, на плече кожа от приклада грубеет. Что-то вроде натертостей. На зачистках мы так боевиков вычисляли… Головин тяжело выдохнул. Алиса осторожно присела напротив.       — Вот тебе и инвалид… — тихо сказала она. — Слушай… а может, он и инвалид-то… туфтовый? Он сразу качнул головой.       — Да нет, Лиса… Не туфтовый. Он ранен был. Очень серьезно, в Герате… И вообще у него три медали. И орден… Помолчал.       — А по ВУСу — военно-учетной специальности — снайпер. Панфилова смотрела на него и вдруг отчетливо поняла вещь, от которой внутри стало холодно: Кирилл понимал его. И именно поэтому ему было так тяжело. Головин медленно закурил, морщась от движения плечом. Он никогда не считал себя садистом. Ему не нравилось бить людей. Не нравилось смотреть, как кто-то захлебывается кровью. Просто тогда это казалось частью жизни. Такой же обычной, как оружие под курткой или бессонные ночи. Особенно в Питере. На Воланде мысли задержались сами. Вот Воланд действительно заслуживал смерти. Без всяких сомнений. И они сделали то, что сделали. И до сих пор Активист не считал это ошибкой. Потому что такие, как Воланд, не должны жить. Никогда. Но проблема была в другом. С годами Головин начал понимать вещь, от которой внутри становилось пусто: почти каждый человек, которого они ломали, убивали или хоронили, тоже считал себя правым. По-своему. Кто-то выживал. Кто-то мстил. Кто-то рвался к власти. Кто-то просто не хотел снова стать жертвой. И Сергей… он ведь тоже не был обычным убийцей. Он стрелял не ради денег, не ради авторитета и не потому, что любил кровь. Он жил этим старым, искалеченным чувством справедливости, которое война вбивает в человека намертво: если зло не наказано — значит, ты обязан наказать сам. Когда-то Кирилл думал точно так же. Раньше ему было легче жить, когда внутри все держалось на злости. Злость вообще очень удобная вещь. Она не дает сомневаться. Не дает жалеть. Пока ненавидишь — ты всегда уверен, что прав. Головин так прожил почти всю молодость. Потому что иначе было нельзя. Если бы тогда, в Ростове или Питере, он хоть на секунду начал всех понимать — его бы просто убили. Но потом появилась Алиса с этим упрямым желанием разглядеть в Активисте что-то хорошее, даже когда сам он давно перестал в себя верить. И из-за нее у него внутри стало меньше ненависти. Она никуда не исчезла совсем — такие вещи не уходят бесследно. Но между старой злостью вдруг начали появляться другие чувства: понимание, усталость, способность видеть в людях не только врагов. Не потому что мир изменился — он как был грязным, так и остался. Просто он сам устал жить только злостью. Активист поменялся с появлением Панфиловой. Он работал, жил… любил. В душе стало меньше места для ненависти, чуть больше — для понимания и смирения.       — Может, мы поедем куда-нибудь отдохнуть? — тихо предложила Алиса, поправляя бинт на его руке.       — Куда? — спросил он, не сразу повернув голову.       — Не знаю… Туда, где тепло. Он усмехнулся едва заметно без привычной насмешки. Просто устало.       — И бросим Алёнку?       — У нее жених есть, — улыбнулась блондинка. — Присмотрит. Активист опустил взгляд. И вдруг неожиданно для самого себя понял одну странную вещь: что у него больше нет злости и недоверия к Космосу — за прошлое, ошибки, за то, что тот слишком легко жил и так же легко ломал себя и других. Даже если он, глыба непробиваемая, изменился, то неужели друг, который относился к этой жизни куда чувствительнее, не смог бы? Панфилова придвинулась к нему поближе, забрала сигарету из его пальцев и затушила в пепельнице. Потом внимательно посмотрела на него снизу вверх долгим взглядом, будто пыталась прочитать что-то у него внутри. И Головин от этого ее взгляда почувствовал это тепло в груди, которое всегда рождалось рядом с ней. Алиса коснулась ладонью его лица. Он машинально накрыл ее руку своей, потерся щекой о мягкие пальцы, и в этот момент она чуть подалась вперед и медленно, дразняще прихватила губами его нижнюю губу. Кирилл шумно выдохнул. Она снова поцеловала его, только глубже и мягче, задержавшись губами на его дыхании. Он притянул ее к себе одной рукой — осторожно, из-за плеча, — усадил ближе, чувствуя под ладонями теплую спину, тонкую ткань домашней кофты, ее дыхание у собственного лица. Алиса пахла шампунем, чуточку лекарствами и чем-то еще совершенно своим, от чего у него всегда мутнела голова сильнее любого алкоголя. Она целовала его спокойно, неторопливо, будто никуда не нужно было спешить. И именно это сводило Кирилла с ума больше всего. Не страсть даже. Доверие. То, как она прижималась к нему без страха, как гладила пальцами затылок, как смотрела… Активист уткнулся лбом ей в висок и прикрыл глаза. Наконец-то ему было тихо…

***

Март 1995-го. Санкт-Петербург

      Женька, придерживая рукой уже огромный живот, медленно подошла к двери, услышав трель звонка. Открыла. На пороге стоял Вадим.       — Привет.       — Привет, — улыбнулась Пчёлкина.       — Как ты? — негромко спросил он, и его синие глаза привычно-остро скользнули по ее лицу, замирая на округлившемся животе.       — Спасибо, Вадим, хорошо.       — Я рад. Пришел вот проведать и… поболтать. Если ты не против.       — Входи, конечно. Женька отступила назад, пропуская его в прихожую. Движения ее стали медленными, бережными. Она запахнула полы теплого халата. Вадим разулся, аккуратно повесил пальто. Прошел вслед за ней на кухню, но садиться не стал — прислонился спиной к подоконнику, спрятав руки в карманы брюк. Он выглядел очень уставшим, потому что был после тяжелой многочасовой операции, но взгляд оставался цепким.       — Будешь чай? — учтиво спросила Пчёлкина, включая конфорку.       — Лучше кофе. — И шагнул к ней, мягко отстраняя девушку от плиты. — Присядь, я сам могу. Женя спорить не стала, в последний месяц ей хотелось только одного — лежать, и побольше. Тяжело выдохнув, она присела на диванчик, наблюдая, как Малиновский готовит себе напиток. Так, стоя к ней спиной и чувствуя на себе ее взгляд, он заговорил вновь:       — Я хотел извиниться. За Майю и за то, что… допустил этот весь бред и прочее с ее стороны. Женя грустно усмехнулась, качнув головой.       — Она, кажется, слишком взрослая девочка, чтобы другие за нее приносили извинения. Мужчина обернулся к ней и улыбнулся уголком губ:       — Кто-то же должен. Женька подняла на него свои карие глаза. Ей искренне хотелось понять логику произошедшего.       — Объясни мне, что такого я сделала, чтобы заслужить эту ненависть с ее стороны? Она мне тоже не понравилась при первом знакомстве, но это же не повод… С чего она вообще решила, что между нами с тобой… что-то? Вадим замер. На его лбу залегла та самая суровая, задумчивая морщина, которую она помнила еще со времен учебы в институте.       — Это я виноват.       — Рассказал ей про наше прошлое?       — Нечаянно дал увидеть настоящее. В холодной синеве его глаз сейчас горел отчаянный пожар. Он ведь ее до сих пор любит. Так же сильно, как в тот день, когда они застряли в лифте. Так же мучительно, как тогда, когда он пытался ее оттолкнуть «ради ее же блага». Но Женька не поняла. Или испугалась понять. Оперируя тем, что такой человек, как Малиновский, годами не может носить в себе все то же чувство. Она судорожно вздохнула, пряча пальцы в карманах халата.       — А что настоящее? — фальшиво-спокойным тоном отозвалась она. — Мы с тобой по подсобкам и кабинетам не закрывались, в первые месяцы так вообще не могли выносить друг друга наедине. Странное у нее полотно для ревности было.       — Для ревности повод иногда не нужен… Ей было достаточно один раз увидеть, что человек, который находится рядом с ней, мыслями всегда остается в абсолютно другом месте. Малиновский смотрел на нее долго, пристально, изучая ее спокойное лицо, словно окончательно убеждаясь в чем-то своем. На мгновение в его холодных глазах промелькнула глубокая, запрятанная на самое дно тоска, но он мгновенно вернул себе привычную маску непроницаемости.       — Но, это все пустое, главное — ты в порядке. Извини, что нагрузил тебя этим бредом. Тебе сейчас совершенно о другом думать надо. Кстати… И тут Вадим резко осекся, когда увидел лицо Пчёлкиной. Она шумно, со свистом втянула воздух через зубы, и ее пальцы мертвой хваткой впились в обеденный стол. Она почувствовала, как по ногам потекло.       — Вадим… — выдохнула она, и ее голос сорвался на глухой, болезненный стон. Лицо Женьки в секунду покрылось мелкой испариной, она сильно зажмурилась, сгибаясь пополам от первой нахлынувшей скручивающей боли. — Началось… Господи, как больно, твою м…! Он быстро шагнул к ней.       — Так, тихо, тихо, Жень, все хорошо, — его голос прозвучал спокойно, мягко и уверенно. Он аккуратно, но крепко взял ее за руки, заставляя открыть глаза и посмотреть на себя. — Ты только слушай меня, ладно?       — Ладно… — сквозь слезы прошептала она, кивая.       — Аккуратно поднимаемся, идем пока в комнату. Так, не торопись… — в зале Малиновский мягко помог ей откинуться на подушки дивана, проверил пульс. — Дыши. Медленно, глубоко. Вдох носом, выдох ртом. Вот так, умница, плавнее... Я сейчас! И быстро, но без суеты выбежал в коридор. Там, на тумбочке, стоял дисковый телефон. Пальцы Вадима с глухим треском завертели пластмассовый круг, набирая прямой номер своей клиники. Оператор ответила почти сразу. Вадим, чеканя слова, обрисовал ситуацию:       — Рита? Это Малиновский. У Пчёлкиной отошли воды, схватки начались резко. Срочно высылай бригаду с машиной. Адрес знаете. Жду. И, бросив трубку, поспешил обратно к Женьке. Сейчас его главной задачей было контролировать ее состояние до приезда «скорой». Он помог ей аккуратно лечь на бок, подложил подушку.       — Дышим, Женька, дышим. — Вадим отсчитывал по часам, мягко трогая ее живот и считая ее схватки. — Интервал между схватками три минуты. Рановато для такой интенсивности… Но мы справляемся. Все под контролем, я рядом. Время шло, но за окном по-прежнему слышался лишь шум редких машин. Прошел час. Потом пошел второй. Женьку накрывала уже настоящая, изнуряющая боль, она стонала, кусая губы, иногда вскрикивала, а Вадим, стиснув зубы, массировал ей поясницу и понимал: что-то пошло не так. Бригады не было слишком долго даже для Питеских пробок. Оставив Женьку на минуту в коротком перерыве между схватками, Малиновский снова бросился к телефону в коридоре. Сердце уже бешено стучало в груди от нарастающей тревоги. Он буквально вырвал трубку из рычага и набрал клинику вновь.       — Алло! Рита, тебя ж за ногу! — рявкнул он в трубку. — Прошло два часа! Где машина?! У нее интервал схваток короткий, вы что там, уснули все?!       — Вадим Юрич, бригада сейчас будет! — принялась оправдываться Маргарита на том конце провода. — Там страшная авария на проспекте, прямо перед ними грузовик развернуло! «Скорой» пришлось остановиться, наши врачи там сейчас оказывают первую помощь пострадавшим, там тяжелые! Как только нам сообщили, мы к вам сразу же отправили резервную машину с соседней подстанции, они дублируют маршрут! Они вот-вот подъедут, Вадим Юрич!.. Вадим замер, прижав трубку к уху. Врачебный долг коллег он понимал как никто другой — мимо аварии «скорая» проехать не могла. Но здесь, в комнате, выла от боли дорогая ему женщина…       — Понял, — коротко бросил он и нажал на рычаг, обрывая связь. Малиновский глубоко вздохнул, поправил манжеты рубашки и пошел обратно в спальню. Знал бы, что так будет — сам бы отвез. Лицо его было бледным, но абсолютно решительным. Он улыбнулся Пчёлкиной:       — «Скорая» сейчас будет. Как ты?       — Щас сдохну… — нервно хохотнула она сквозь слезы. — Мамочки, как же это больно-то!.. И тут по коридору пронеслась трель звонка. Вадим побежал открывать, запустил фельдшеров в квартиру. Сам первым подошел к Женьке, помог ей подняться на ноги и поспешил успокоить:       — Сейчас поедем в больничку, сейчас у нас все родятся… Потерпи, Жень. 🎵:Ludovico Einaudi — «Experience» Сирена «скорой» резала ночной Петербуржский воздух тревожным воем. Машину потряхивало на стыках старого асфальта, за окнами плыли редкие огни домов и неоновых вывесок… Женька лежала на носилках, судорожно сжимая пальцами тонкую простыню. Волосы прилипли ко лбу, дыхание сбивалось. Она судорожно втянула воздух и зажмурилась. Господи, опять! Схватка скрутила ее так резко, будто позвоночник переломили пополам.       — Дыши… дыши, Жень… — низко и твердо произнес Вадим. Он сидел рядом, упираясь коленом в металлический борт кушетки. На скулах ходили желваки. Малиновский держался собранно, почти холодно, но внимательный взгляд выдавал напряжение. Он смотрел только на Пчёлкину, следил за дыханием, за тем, как она сжимает зубы, стараясь не закричать. И вдруг свет в салоне мигнул. Раз. Другой. И резко погас. Темнота окутала все мгновенно. Машина будто провалилась в черную яму. Женька испуганно распахнула глаза.       — У меня… у меня что-то в глазах потемнело… Вадим нахмурился, машинально поднял взгляд к потолку.       — Не только у тебя… Дыши, Жень. Он нахмурился и ударил ладонью по перегородке у кабины водителя:       — Чё за дела, а?!       — Не знаю! — донеслось от водителя. — Что-то с электрикой! — и зло выругался себе под нос, хлопнул ладонью по панели. — Да что ж такое-то, господи… Сколько раз про ремонт говорил!.. И тут машину резко повело в сторону, тормоза взвизгнули. Женьку качнуло на носилках, и она вскрикнула, схватившись за живот.       — Всё! Приехали… — раздосадовано бросил водитель.       — Так займись, мать твою, машиной! — рявкнул Малиновский и тут же склонился к Женьке. — Телефон с собой брала? Она слабо мотнула головой.       — Забыла…       — Чёрт. Он быстро огляделся, будто надеясь, что из темноты внезапно появится решение.       — Номер своего этого Льва помнишь?       — Д… да… Пчёлкина продиктовала цифры, прерываясь на тяжелое дыхание. Вадим нацарапал номер на картонке от лекарства и сунул ее одному из фельдшеров.       — Бегом до автомата. Звони на этот номер. Скажешь, что Женя рожает, там поймут, и не забудь сказать, где мы. Быстро!       — Понял! И парень выскочил наружу.       — А ты, красавица, — адресовал Малиновский уже другому фельдшеру, — давай помогай. Девушка заметно побледнела, но быстро кивнула. Они распахнули задние двери «скорой», и внутрь салона ворвался влажный ночной воздух и свет уличных фонарей. Но их освещения все равно катастрофически не хватало. Женька тяжело дышала, чувствуя, как внутри снова нарастает боль. Неотвратимо. Страшно.       — Офтальмологический фонарь есть? — быстро спросил у фельдшера Вадим.       — Есть… сейчас… Девушка начала нервно рыться в медицинской укладке.       — Быстрее! Наконец она вытащила маленький фонарик. Тонкий луч света дрогнул в темноте.       — Свети… Да свети нормально! Не видно ж ни черта… Во-от! Вот так. Малиновский снова взял Женю за руку. Ладонь у нее была мокрая и ледяная.       — А теперь дыши. Давай, моя хорошая… — он кивнул фельдшеру на перчатки, та протянула ему, и пока Вадим натягивал их на руки, приговаривал: — Умничка! Полную грудь воздуха набрала и напряглась. Сильно напряглась! Он осмотрел всю необходимую область и снова подал голос:       — Молодец… Тужься, Жень. Тужься, помогай мне!.. Очередная схватка буквально переломила ее пополам. Женька вскрикнула, зажмурилась. Она уже почти ничего не понимала, кроме голоса Малиновского. Единственный устойчивый звук во всем этом кошмаре боли. Время расползалось вязко и бессвязно. Женя уже не понимала, сколько прошло времени. Не слышала ругани водителя, не замечала холода, но послушно делала все, что Вадим ей говорил. Где-то снаружи резко взвизгнули тормоза. Хлопнула дверь.       — Я здесь! Самарин почти бегом подлетел к «скорой». Вадим коротко обернулся и кивнул.       — Чем помочь? — быстро спросил Лев, заглядывая внутрь.       — Чем, блин, ты поможешь? — полоснул по нему взглядом Малиновский. И вдруг осекся. Посмотрел на его «Шевроле», стоящий позади, вернее, на фонари на крыше.       — Хотя… Люстры работают?       — Конечно.       — Включай!       — Щас! Самара метнулся обратно к своему автомобилю. Через секунду ночную улицу прорезал холодный свет люстр и фар, и белое сияние ударило прямо в распахнутый салон скорой. Стало видно все: дрожащие руки фельдшера, капли пота на виске Малиновского и искаженное болью лицо Женьки. Вадим, щурясь, посмотрел на Самару и коротко показал большой палец вверх.       — Ну чё там, док?.. — Лев нервно провел рукой по волосам. Увидев окровавленные руки Вадима, выдохнул: — Ой, блин!.. Чего раньше не набрали?..       — Да погоди ты! Малиновский снова склонился к Женьке. Теперь его голос звучал уже иначе, без раздражения и злости:       — Тужься, девочка. Давай… Не-не-не, плохо! Живот напрягай! Во-от… Еще… Еще… — он быстро посмотрел вниз, и глаза его резко вспыхнули. — Все! Вижу головку. Отдыхаем. Дышим… Чуть-чуть осталось… Он быстро вытер пот со лба предплечьем.       — Глубокий вдох! Давай! И пошла! Тужься, тужься, тужься! Помоги ему! Ему сейчас очень тяжело! Еще! Вот умничка, почти… Почти!.. Мир сжался в одну точку боли. И вдруг сдавленный крик Женьки раздался в унисон с криком малыша. На несколько секунд все замерли.       — Все. Молодечик… — выдохнул Вадим, утирая с виска струйку пота. Фельдшер, которой Женька едва не переломала пальцы, пока сжимала ее руку, нервно улыбнулась от облегчения.       — Зажим давай и спирт, — скомандовал ей Малиновский. — И полотенце найди… или простыни какие-нибудь. Он работал быстро, уверенно, привычно. И все это время, перерезая пуповину и утирая кровь с бедер Жени, продолжал негромко говорить:       — Все, все, все, Женька… Отдыхай. Все хорошо! Все в порядке… Вот он какой красавец… Мальчишка какой… Вадим аккуратно запеленал малыша в чистую простыню и повернулся к Самаре.       — Умеешь же обращаться? Лев фыркнул:       — Обижаешь! — он осторожно принял в руки маленький, почти невесомый сверток. Лицо у него вдруг стало совершенно другим, мягким, растерянным даже. — Жень?       — А?.. — едва слышно отозвалась она.       — Ты как? Пчёлкина прикрыла глаза и выдохнула:       — Живая… Самара шумно, с облегчением вздохнул. И вдруг посмотрел на Малиновского совсем иначе — без прежнего напряжения и скрытой неприязни.       — Ты извини, Вадим Юрич… Тогда перегнул. Малиновский, стянув перчатки, устало махнул рукой.       — Дело житейское… — потом снова мгновенно собрался: — Так, давай ребенка фельдшеру, а сам Женю бери. В больницу поехали. Он спрыгнул из салона «скорой», шагнул к «Шевроле» и распахнул дверь. Самара бережно поднял Женьку на руки, словно она могла рассыпаться от любого резкого движения. Она устало прижалась щекой к его плечу. Когда ее устроили на заднем сиденье, фельдшер аккуратно передала ей ребенка.       — Поехали? — Лев кивнул на переднее сиденье. Малиновский молча сел в машину и поблагодарил фельдшера. Та улыбнулась. За окнами снова поплыли ночные огни Лиговского. Мужчины тихо переговаривались, а Женька, не обращая сейчас никакого внимания на свое состояние, смотрела только на сына. На его маленький сморщенный лобик, крохотный носик, на крепко зажмуренные глазки… Она осторожно погладила подушечкой пальца по его щечке и прижала его к груди. Горячие слезы вдруг сами покатились по вискам.       — Сынок мой… — едва слышно прошептала она. — Сынок…