В лесу, где ты обретёшь покой

— Что? Нет, ты же не серьёзно? Во взгляде Николая застыл ужас. Казалось, его волосы вот-вот встанут дыбом, а дар речи будет потерян навеки. Какой "похоронить"? Всё ведь только начинается, у них может быть ещё несколько счастливых месяцев рядом друг с другом! Подобной горечи и шока Гоголю никогда не приходилось испытывать, все предыдущие проблемы показались песчинками в сравнении с тем, что Фёдор желает немедленно уйти от него. Мир качнулся и замер, только ныне он совсем не тот. Жизнь бесповоротно поделилась на „до“ и „после“. — Да, серьёзно! Только ему ничего не говори, слышишь? Даже виду не подавай, что вспомнил что-нибудь. Иначе он опять это сделает, опять! И тогда, мой родной, ты меня точно не вспомнишь. Это будет ужасной пыткой даже для мёртвого существа, ведь это существо безгранично любит тебя. — Любит, но не более, чем хочет покоя. — Отчеканил будто не своим голосом Коля. В его тоне не было гнева или обиды, скорее... вообще ничего. — А как по-другому? — Только Федя более-менее пытался успокоить себя, как в огонь его истерии подлили масла. — Ты представить можешь, что будет, если мы поступим иначе? Приходится выбирать меньшее из зол, но итог один : мы обречены. Обречены, Коленька! Я никогда не смогу стать кем-то подходящим для тебя, никогда не смогу забыть о том, как ты пересиливаешь желание одёрнуть замёрзшую руку, чтобы просто обнять меня, и никогда не смогу полноценно быть рядом с тобой. Треклятое семейство ведьм... Всё нечестно, что я, чёрт возьми, такого сделал?! Почему мой удел–вечные страдания? Почему?! — Феденька отшатнулся от возлюбленного. Во взгляде его блеснуло безумство. Но не то, которое читается в глазах человека, больного душой, а того, кто так настрадался, что даже уже неудивительно заставать его в подобном состоянии. Руки его снова оказались в тёмных волосах, как тогда, в лесу, где случилась его первая истерика. У него что, действительно привычка рвать на голове волосы в порыве чувств? Ох, нет, хороший, нет... — Так, а ну иди ко мне. — Николай, поддавшись вперёд, мигом оставил собственное бессилие и принялся приводить Достоевского в порядок, но тот никак не поддавался. В нём море отчаяния. Несчастный парень свыше века только и делал, что прибывал в одиночестве со множеством вопросов к причине собственного незавидного удела. Эти вопросы гнили в нём, тем самым вгоняя в ещё бóльшую апатию, чем вчера. И так ежедневно. — И если б я был жив, выбрал бы тебя, а не покой! Но я бракованный, понимаешь?! Зарой меня уже в эту землю, зарой, и дело с концом! — Услышь меня сейчас! — Николаю наконец удалось убрать руки Фёдора от его головы. — Ты никакой не бракованный, понял? Вокруг меня полно тех, кого я могу назвать такими, но ты, Федька, настоящий человек с большой буквы. И я не имею права тебя мучать, поэтому выполню твоё желание, как и обещал. Просто мне тяжело это осознавать, вот и вырвалось, я жалею об этом. Не хочу, чтобы ты и в последний свой день переживал из-за чего-то, так что мы вместе успокаиваемся и идём домой. Гоголь взял Достоевского за руку, сжал её покрепче, но осторожно, и кивнул ему, как бы создавая впечатление, что всё будет нормально. Но нормально не будет, и он об этом знает, но продолжает делать вид, что держит эмоции под контролем. Ради чего? Николай не узнавал себя : разве есть у него способность к состраданию? Теперь–да. Это чувство расцвело в самом настоящем нарциссе(каков каламбур!), стоило ему влюбиться. Ныне спокойствие Фёдора ценнее, чем собственное. Только в таком случае он сам отпустит страхи и терзания. — Хм, как лично это всё-таки было. Коля. — Достоевский, конечно же, пошёл парню навстречу, прекрасно понимая, что он сказал всё правильно, и раз у них так мало времени, не стоит тратить его напрасно. Однако внутреннюю тревогу, к сожалению, легко не унять, но он постарается. — Сам и не заметил, как ты назвал меня так. А ну повтори снова! — Коля. Коля-Коля-Николай. — На последнем слове Феденька приподнял уголки губ в слабой улыбке. — Нет, всё же полное имя лучше звучит, привык я так. — Ну и славно, тем важнее я себя чувствую. Солидно как-то. — Солидно. На том, фраза за фразой, юноши и зашли домой. Мать встретила их радушно, искренне ожидая возвращения Фёдора из его похода в лес, о котором, к сожалению, узнала из записки. Но и Гоголь не дурак, сразу придумал сносную отмазку, благодаря которой ненужный им допрос закончился, практически не успев начаться. Отец, впрочем, себе не изменял : лежал на диване, а на приветствие парнишек что-то пробурчал себе под нос. Близится полночь, но нормально заснуть вряд ли получится. Ближайшие месяцы уж точно. — Что делаешь? Опять любовные письма? Мне скоро их прятать негде будет, остановись! — Усмехнувшись, Николай подошёл к письменному столу. Казалось, Феденька находился там чаще, чем хозяин этого самого стола, но а ему и не жалко : не признается, а всякие очаровательные послания находить в комнате обожает. А потому тот самый сборник Чехова хранил бережно, и если б имел сейф, то это первая по важности и порядку вещь, которая бы там оказалась. — Нет, рисую. — Что рисуешь? — Дак так, ерунду одну. — Отозвался Фёдор, пожав плечами. Николай понял сразу : он пытается выпустить неприятные мысли через чёрточки на бумаге. — Чем потом будем заниматься? — Не знаю, но я сегодня полностью твой. И Николай сел на подоконник. Сначала он некоторое время поглядел в окно, но после взглядом ещё долго обводил Фёдора, его нежные черты, что не переставали каждый раз открываться по-новому своему наблюдателю. „Сегодня полностью твой“... Да, пожалуй, этой фразой юноша описал свои мысли как нельзя точнее, и отходить от Феденьки тот и на минуту не собирался. — Можешь набрать мне ванну? — Нарушил задумчивую тишину Достоевский. Тон его был будничный, да и просьба, вроде бы, совершенно нехитрая, но удивительная : ему ведь никакие загрязнения не страшны, просто искупаться решил? — Да, наберу. Слушай, а неплохо выходит. — Всмотревшись в рисунок, похвалил Гоголь. — Спасибо. Вскоре Николай удалился. Общая атмосфера, повисшая в доме, нагнетала. И как бы ни пытался юноша не заострять на этом внимание, оно само назойливо лезло в голову. Дело было не в родителях, которые опять сидели по разным комнатам после небольшого конфликта, а во внутреннем ощущении конца. Бесповоротного, страшного и одинокого. В голову лезли картинки будущего, что было уже не за горами. И в картинках этих Коля бесцельно бродит по дому, интуитивно ища Фёдора, но так и не находит. А прочее, что и до этого окружало юношу, будет дальше идти своим чередом, словно всё случившееся с ним за последние месяцы–галлюцинация. Вот же кошмар! Немного взбодрила холодная вода, которой блондин умылся, зайдя в ванную комнату. Он посмотрел на отражение в зеркале и увидился тому, что некогда к этому скелету напротив было применимо выражение „кровь с молоком“. Ужас. Но пришёл он сюда не за этим. Отрегулировав воду, Николай сел на бортик раковины и потёр виски. „Завтра ещё и в школу. Для чего вообще живу, спрашивается? Ничего хорошего не происходит, какое светлое будущее меня будет ждать после... такого?“ И, дав себе пощёчину, встрепенулся. Мол, нечего раскисать, не время. Уже и воды уровень набрался нужный, пора приглашать сюда Достоевского. Так и поступил, натянув улыбу на лицо. — Покои готовы к вашему визиту, мой господин. — Театрально поклонился Коля, зайдя к Фёдору. — Можешь пойти со мной? — С неподдельной простотой в тоне огорошил того Федя. — Чего? Феденька, ты не перестаёшь меня удивлять! Но нет, не пойду, я тебе не педик с пацанами мыться. — Что ж ты всё заладил? Педик да педик... Мы просто посидим и поговорим, не прошу рассматривать меня. Отвернёшься, но побудь со мной. — А, ну ладно. Это было несколько странно, но по-особенному лично. Сзади слышится плеск воды, а спина плотно прижата к внешней стенке ванной. Николай, подогнув ноги, обнимал собственные колени. Сидеть на холодном и твёрдом кафеле не очень то удобно, но ничего не поделаешь, других вариантов всё равно нет. — Давно ты так не кайфовал-то, а? — Очень. Уж и забыл, какого лежать в тепле. — Ну вот и отлично, отдыхай тогда. Поговорим потом, расслабься наконец. — Дай мне руку, Николай. Гоголь, не оборачиваясь, поднял руку и направил её туда, где, должно быть, лицо Фёдора. Вскоре его ладонь оказалась в мокрой ладони Достоевского. — Знаешь, когда я общался с ним, и он настрого запрещал мне даже появляться рядом с его домом и частенько ругался, когда что-то шло не по его воле, я думал, что это вполне терпимо. Поразительно, как некоторые обстоятельства могут заставить нас чувствовать себя зазря родившимися букашками без прав, а некоторые–ощущать себя любимыми и нужными. Мне было сложно с тобой вначале, честно скажу. Но потом всё так стремительно изменилось, что я и очнуться не успел, как полностью доверился. Не жалею ни о чём, спасибо, что ты есть. Коля сразу смекнул, кем был этот самый „он“–Куникида. Ах, что это за трогательный монолог? Он прощается? Рано, рано прощаться! — Я тоже вначале думал, что мы не споёмся. Просто хотел, чтобы ты сдержал слово, и я не подох от лап животноподобного духа. — Ну, всё идёт по плану. — Было слышно, как Фёдор усмехнулся. — Ага. У меня щас рука затечёт. — Ладно, отпускаю. — И правда отпустил. Ну а что, не доставлять же дискомфорт? — Кстати, я тебе много чего до сих пор толком и не рассказал о себе. Как-никак есть пара хороших историй, послушай. — С доброй улыбкой Фёдор подвёл к новой теме. Гоголь молча кивнул, мол : да, я весь внимание. Так и проговорили ночь напролёт, обсуждая буквально всё. Начиная с любимых времён года, заканчивая глубокими мыслями о вечности, совершенстве и прочем, что может заставить долго и крепко рассуждать. Оба ведь собеседники каких поискать : неглупые и инициативные, а ещё заинтересованные в том, чтобы между ними не повисла тишина. Она сейчас совершенно ни к чему, нужно успеть наболтаться вдоволь. *** Эта ночь поистине ледяная, и ни одна другая с ней ни за что бы не сравнилась. Пронизывающий ветер чуть ли не сбивал с ног, а сугробы, которых в сравнении с январём ничуть не убавилось, хрустели под ногами. Нет, не хрустели–скрипели, противно и будто царапая ботинки, что утопали в них. Разум точно затуманен, ноги идут сами, несколько заплетаясь и ещё сильнее замерзая, но уже не из-за погоды, а из-за стресса. Издали слышалось глухое совиное уханье и треск сухих веток на голых деревьях. Тьма опустилась на лес, и здесь она была никаким не гостем, а хозяйкой. Творила, что хотела, пуская безобидные(или же нет?) тени по полянкам и тропам, ведущим далеко-далеко за горизонт и поле зрения обычного человека. В эту минуту все часы будто остановились, а мир погрузился в ожидание, томное и тяжёлое, как ветви елей под снегом. Николай шагал с лопатой наперевес по уже знакомому маршруту, как вдруг обернулся к Фёдору, идущему позади. Взгляд брюнета был волевым, очень серьёзным, собранным и решительным. Никогда ещё не приходилось видеть его таким. Вскоре Гоголь отвернулся и продолжил пробираться сквозь мрак. Он слышал, как сильно пульсировала кровь в ушах и стучало его собственное сердце : ритм поистине бешеный. Страшно представить, какого же сейчас Феденьке. Да, он мечтал об этом моменте, но это оказалось слишком волнительно. И теперь, когда хоронить Достоевского будет никто иной, как человек, которого он искренне полюбил, оболочку аж трясло от напряжения. Через несколько минут перед молодыми людьми возник ветхий старый дом. Тот самый, с останками внутри. — Пути назад нет. — Положив лопату на снег, Коля вновь взглянул на Фёдора. — Давай топор. И ведь оба не были толком готовы к ритуалу, но ни за что в этом не признаются : хоть один даст слабину–и делу конец. Так что, покрепче сжав рукоять топора, Николай избавляется от досок, которыми соседи некогда забили окна и дверь. Совсем отсырели, но какого-то чёрта всё ещё держали форму. Вот она, мощь проклятия! Сил у прабабки Доппо было явно больше, чем у него. Впрочем, из-за них она при жизни нормально так хлебнула горя(или из-за своего мерзкого характера? Как знать). Любопытно, что становится с ведьмами после смерти? Имеют ли они какое-то особенное чистилище душ? А что с обычными людьми? Как много вопросов вокруг этой загадочной штуки–смерти. Хуже всего в ней неизвестность, ведь когда знаешь, к чему готовиться, становится легче. Что, если после смерти Гоголь сможет вновь увидеть Феденьку, и больше никакие обстоятельства не смогут им помешать находиться рядом друг с другом? — Не поглядывай раньше времени, вместе зайдём. — Твёрдое убеждение Николая подействовало сразу, и Фёдор, до этого пытающейся заглянуть в уже освободившееся от деревяшки окно, просто встал рядом с блондином. Да, лучше действительно заходить вместе и смотреть вместе тоже. Странно всё-таки глядеть на свои кости, а с Колей это воспринять куда легче. Он же рядом, если что утешит и обнимет... Но и обычному пятнадцатидетнему подростку смотреть на подобное нельзя, так-то. Слишком травматично и пугающе. Удар за ударом, раскол за расколом–и вскоре сгнившие доски окончательно освободили бóльшую часть дома. Удивительно, что он сам не развалился на половинки от таких махинаций. Топор отправился следом за лопатой, а из кармана Гоголь достал фонарик. — Что ж, идём. Если хочешь, возьми меня под руку. — Хочу. Дверь поддалась относительно легко, вернее, проще, чем могла бы в такой ситуации. Стоило ей распахнуться, холодный ветер вновь пронёсся воем по лесу, будто предупреждая, что лучше бы парни возвратились назад. Не обращая на это никакого внимания, Николай включил фонарик и зашёл в помещение, втянув за собой Феденьку. И, о духи, какой же здесь стоял смрад! Сырость, грязь, ещё какой-то непонятное зловоние, а самое ужасное–запах смерти, который пропитал стены и всё, что осталось от вещей хозяев некогда вполне уютного местечка. Фёдора как током ударило, он резко остановился. Слёзы мгновенно проступили на глаза его. Сдерживаться, глядя на то, во что превратился родной дом, невозможно. Нет, какой же это дом? Огромный гроб! — Феденька, нам нужно найти что-то, что было дорого тебе и твоим родителям, так написано на листке с пошаговой инструкцией к ритуалу. — Отвлёк того от переживаний Николай, прекрасно зная, что это не бесполезно, ибо Достоевский пообещал, что будет держаться стойко, что бы ни произошло. — Тут же почти ничего не изменилось... — Всхлипнув, озвучил мысль вслух Фёдор. — Нужно поискать в шкафу шкатулку с украшениями. Всей семьёй любили кольца и цепочки всякие, у каждого было что-то своё. — Продолжая стоять на месте, парень качнул головой и зажмурился, скорее всего, от неприятного воспоминания. — Фонарём в тот угол не свети пока, ладно? — Указал он пальцем в тёмную часть комнаты. — Там кости, меня нашли и перетащили, чтобы, видать, хоть на постели лежал. Какое дело трупу, заколоченному чёрт знает где, как он лежит? И какое дело людям, которые никогда такого ужаса больше не увидят? — И снова думы вслух. Но теперь с места сдвинулся, и даже направился в старому шкафу. Казалось, этот шкаф вот-вот рухнет прямо на юношу, но нет, огромный деревянный ящик стоял уверенно. Внутри даже пыли не было, словно и не прошли никакие сто три года. Шкатулку обнаружить удалось почти сразу. Достоевский аккуратно взял её в руки и прижал к себе, точно родную. Николай же глядел на него, понимая, что всё сильнее проваливается в собственное безумие и причину бессоницы ещё на многие дни вперёд. Ноги подкашивались, в голову лезло много разных теорий и вопросов о том, что тут вообще происходит. — Сначала сделала так, чтобы дом сохранил свой нормальный вид, а затем придумала и записала на бумагу способ, согласно которому тебя можно окончательно умертвить. Хм, совесть мучала, жалела о содеянном, поди. — Да, я уже говорил тебе об этом. Однако человек, постоянно раскаивающийся, но продолжающий делать зло, всё равно остаётся злом. — Справедливо. — Подержи, пожалуйста, а я найду нужное. — Гоголь взял в руки шкатулку. Надо признаться, семья Фёдора отнюдь не напоминала бедную, ибо убранство у них выглядело правда неплохо, да ещё и хозяйство вели. Что их заставило покинуть город? Наверное, это не Колино дело, но полюбопытствовать хотелось. Вскоре в Феденькиной ладони оказались две цепочки и перстень. Он с особой нежностью посмотрел на них, а затем, сжав в кулаке, попросил Николая поставить их прочую находку обратно в шкаф. — Это всё? — Если есть кто-то или что-то, что тоже может держать тебя в этом мире, нужно часть этого вместе с костями и твоими украшениями закопать. — Достав из кармана куртки помятый лист и прочитав его, подытожил Коля. — Часть? То есть, любая твоя вещь? — Моя? — Вдруг удивился Гоголь, хотя это было вполне предсказуемо. — Конечно, Николай, твоя. Прощупай пока карманы, а мне фонарик дай. Сам первый на свои останки погляжу. — Печально и с неким отвращением выдал Фёдор. Получив от блондина фонарик, он, снова зажмурившись, посветил им в дальний угол. И если дом был не тронут, то от тела ничего толком не осталось. Кости? Да что уж там! Эта непонятная субстанция лишь напоминала их, но была хрупкой и совсем, совсем не выглядящей как что-то, что когда-то имело плоть. Достоевский нервно сглотнул, по щекам опять покатились слёзы. Нет, это невыносимо! Стало жаль не столько себя, сколько Николая, которому это придётся ещё как-то нести до ямы в земле. Фёдор не мог сказать ни слова, лишь издал звук, похожий то ли на горький смешок, то ли на всхлип. Коля развернулся к нему, найдя в кармане джинс брелок с символикой его любимой музыкальной группы. — Феденька, я вот это положу. — Больнее всего было делать вид, что он не видел слёз Достоевского, ведь если попробует успокоить его, будет только хуже. Они поддадутся слабости и уйдут домой, зная, что больше никогда снова не решатся на это. — Положи, что хочешь положи. — Кивнул парень, поджав губы и ладони в кулаки до белых костяшек. — Знаешь, я бы хотел... — Всхлип, но он собирается с духом и договаривает предложение. — Я бы хотел всё сделать сам, а ты пока копай яму, ладно? — Нет, надо вместе. — Иди, говорю. — Дважды повторять не пришлось, Коля прекрасно понял, что к чему. Фёдору необходимо собрать себя по кусочкам самому, он считал, что ещё живому подростку, который претендует на здоровую психику, заниматься таким не надо. На том и разошлись. Совиное уханье снова встретило Гоголя, стоило ему выйти на улицу. А ведь в помещении было до странного тихо. Лопата лежала на снегу. Копать придётся в два захода–сначала избавить землю от сугроба на ней, а затем и вырыть в ней яму. Кто бы мог подумать, что в свои пятнадцать этот мальчишка переживёт подобное? Он сам, казалось, до сих пор не верил в происходящее. И руки его работали, точно заведённый механизм. Пот катился со лба, юноша не знал, сколько точно прошло времени, когда он закончил. В голове ещё долго звучал характерный звон железа, встретившегося с промёрзшей землёй. Рывок за рывком, усилие за усилием... И вот он, конец. Так близок. Нет, ну что такое?! Почему судьба так жестока, почему они с Феденькой обречены?! Почему именно так всё, почему не иначе?! Почему лучший вариант и давнее желание Достоевского ощущается настолько болезненно?! Желая хоть как-то выпустить эмоции, Николай поднёс к губам руку в перчатке, а затем со всей силы прикусил её, что есть мочи. Да, потом болеть будет, но что физические увечья по сравнению с убитой душой? Верно, ничто. В стиснутых зубах скрипела вязаная шерсть, а под ней, на коже, оставались глубокие следы зубов. Но это лучше, чем расплакаться при Феденьке. Нет, при нём нельзя, не сейчас, не сейчас... — Николай. — Ладонь внезапно подошедшего сзади Достоевского оказалась на плече Коли. — Ты что делаешь? — Ничего. — Резко убрал руку тот. — Готово, вроде. Достаточно глубоко? — Достаточно. — Оценив Николаевы старания, кивнул парень. — Я тоже готов. Фёдор крепко, но аккуратно держал перед собой какую-то большую наполненную собственными останками ткань. Помимо них, конечно, внутри были ещё цепочки, перстень и брелок. Но Гоголь глядел лишь в его лицо. А конкретно–в чистые, добрые глаза, которые не утратили свою искру ни под влиянием обстоятельств, ни с течением времени. Достоевский был так чудесен в лунном свете и полумраке, что взор отвести невозможно. Насколько уместным будет признание в любви прямо сейчас? Николай никогда не говорил ему напрямую о том, насколько глубоки его чувства, но к чему теперь это? Только лишний раз расстраивать друг друга. Или нет? Или, пока он не ушёл, стоит? „Ничего не соображаю уже. Бред один в мысли лезет с тоски, дурь какая! Он и так всё прекрасно знает“. — Есть некоторые слова, которые мне нужно будет озвучить в завершении ритуала, не пугайся только. — Не буду. Ты так посмотрел на меня, сказать что-то хотел? — Фёдорова проницательность никуда не делась, ну конечно! — Люблю. — Сдался Николай. Кратко и понятно–„люблю“. Это совершенно в его стиле. Одно слово, но сколько смысла и ощущений в него заложено... И, кажется, от него хуже не стало. Феденька даже легонько улыбнулся. — Я тоже. Затем, вздохнув в унисон, кивнули друг другу. Что ж, пора, и так оттягивали момент как могли. Достоевский приблизился к яме и осторожно(ввиду хрупкости содержимого) положил туда тканевый мешок. Затем встал рядом с Гоголем, и, обняв его, вновь расплакался. Впрочем, что значит "вновь"? Он и не успокаивался ни на миг, а лишь брал себя в руки и с усилием действовал, как следует действовать. Вот и всё. Коля обнял его в ответ, сильно прижав к себе, к груди, к самому сердцу. — Николай... — Выдохнув в шею возлюбленного, прошептал Фёдор. Продолжения фразы не последовало, он просто хотел хоть ещё раз позвать его по имени. В ответ юноша оставил чмок на макушке головы Достоевского. Очаровательный жест, да вот жаль, что он выполнен при таких условиях. Ах, если бы всё могло быть иначе! Вскоре им пришлось отпрянуть друг от друга, чтобы Гоголь смог взять лопату и ещё раз посмотреть текст того, что с минуты на минуту должен будет проговорить, стоя над будущей могилой своей первой любви. Как трагично и неправильно. Не должны влюблённые сердца страдать, не должны страдать совсем молодые ребята! — Я буду обнимать тебя со спины до последнего. — Пообещал Федя, покрепче сцепив кисти рук на Колином животе. — Спасибо, что появился в моей жизни. Без тебя было и будет совсем не то, ты навсегда останешься живым в моей памяти. Надеюсь, ещё увидимся на той стороне. И, еле сдерживая эмоции, пока Фёдор тут, начал закапывать землёй мешок, медленно и чётко говоря : — Меж границей двух миров застрявшего прощаю, отпускаю и освобождаю. Нет зла, нет обиды, нет магии, нет проклятия. Виноватому лететь в пропасть и гореть ярким пламенем, жертве–свобода и умиротворение. Ничто не забыто, однако впредь и не вспомнится. Кости там, где должны быть, души там, где их ждут. Всё вернётся на свои места, и больше не будет ни зла, ни обиды, ни магии, ни проклятия... С каждым новым словом Николай всё больше убеждался в том, что Федя исчезает : его хватка значительно слабла, прикосновения практически не ощущались. Последнее, что удалось осязать, это лёгкий, но одновременно до больного чувственный поцелуй в щёку. Попрощался. Окончательно попрощался. Гоголь очень хотел заплакать, но и слезинки не смог проронить. Осталась лишь пустота, что съедала его поедом изнутри. Истошный крик юноши иногда переходил в скулёж, из-за которого зубы сжимались до безумного давления на дёсна. Конечности не слушались, болело тело, а укушенная рука–особенно. Скорбь и отчаяние беспощадно рвали ему грудную клетку. Слабость и тошнота, не сравнимая ни с чем, кроме... смерти? Он сам мёртв? Пожалуй, да. Навсегда и бесповоротно. Когда перед Колей осталась лишь голая рыхлая земля, он, в полнейшем бессилии опираясь на торчащую из снега лопату, развернулся с надеждой, что его всё же встретит пара любопытных, таких милых сердцу глаз с тёмными ресничками. Они обязательно смущённо улыбнутся ему и озарят своим теплом даже этот ужасный февраль. Так ведь и будет, правильно, да? Нет, неправильно. Сзади Николая уже никто не стоял. Фёдора больше нет. Он обрёл покой, которого желал так мучительно долго.