В лесу, где ты обретёшь покой

— Ты глянь, наш папенька в конец сбрендил! По грибочки пошёл, походу. — Рассмеявшись, Николай протянул матери записку, оставленную на книжной полке в его комнате. Женщина приняла её и внимательно вчиталась в содержимое текста. Её брови свелись к переносице. — Какой чудный почерк. Но он не папин, а Федин. Только зачем ему в лес? Гоголь ещё раз глянул на послание, оставленное, судя по всему, лично для него. Совершенно чужое имя, что было повторено за это утро не раз, вызывало еле уловимые нотки... ностальгии? Откуда ж ей взяться? Может, мать-таки домового так в детстве называла, и тут резко вспомнила старое? „Здравствуй, Николай! Когда проснёшься, меня уже не будет–я ушёл в лес на несколько дней. Нужно завершить там некоторые дела, думаю, ты поймёшь. Не скучай, буду совсем скоро“. — Какого Феди это может быть почерк? Ты начинаешь меня напрягать уже, ма. Прекращай свои передачки про нечисть и гадалок смотреть, они плохо на тебя влияют. Это батя прикалывается, отвечаю. — Состроив гримасу недоверия, выдал парнишка. Как-то непонятно это всё тут получается, с ума посходили, что-ли? Подумав, что сын дурачится в попытках потянуть время, мать тяжело вздыхает. — А ну бегом в школу. Никого он не помнит, как же! — И, уйдя куда-то в глубь дома, женщина продолжала что-то причитать себе под нос про лес и кого-то, кто якобы зачем-то туда попёрся. Коле ничего не оставалось, как действительно уйти. Но вдруг его грудь резко сдавило, в горле встал ком, а живот скрутило. Так было только тогда, когда... А когда так было? А было ли? В голове туман какой-то, но ведь Гоголь, кажется, знаком с тем, что сейчас ощущает. Знаком с тревогой, которую пропускает через себя вместе с воздухом. Странность. Но пропала она быстро–стоило только на настенные часы взглянуть. — Опаздываю на автобус. — Озвучил факт юноша, хорошенько при этом дав себе кулаком в грудь, как бы убеждаясь, что пришёл в норму. „Я внутри весь дрожу как маленькая боязливая девочка! Противно и подозрительно. Заболел, поди. Или рехнулся вместе с семейством своим“. *** Надев наушники и включив заслушанный чуть ли не до дыр плей-лист, Николай отворачивается к окну. Подперев локтём подбородок, он созерцает зимний утренний пейзаж родных мест, рисующийся за прочным стеклом. Ладно, кого уж можно тут обмануть? Коля и созерцать прекрасное–что-то из ряда вон, несовместимые понятия. На самом деле он просто пытался прикинуться, что не заметил Йосано, севшую на следующей после него остановке. На их деревню таких приходилось аж две, и если Гоголь жил ближе к первой, то Акико–ко второй. Так и пересеклись в автобусе. Девушка, увидев его, села рядом как ни в чём не бывало. Не заметила, что её избегали? — Привет. — Почему эта милая пай-девочка ещё не в школе? — Не вынимая ни единого наушника, спросил блондин. Вот нахал-то, а! Йосано не стала отвечать, лишь покрепче обняла рюкзак руками. Решила отдать предпочтение повторению стиха, который на сегодня задали. — Есть женщины в русских селеньях С спокойною важностью лиц, С красивою силой в движеньях, С походкой, со взглядом цариц... — Прогоняла та мысленно строчки, пока Коля не решил снова заговорить. Сбил, зараза! Теперь придётся начать заново. — Йосано? — Наконец он снял наушник. — Реально, чего ты так поздно? — К стоматологу с утра ездила. — А я тебе говорил кислый мармелад свой не есть, вот теперь все зубы и повыпадали от химозы. — Тфу ты! Накаркаешь ещё. Сам чипсы точишь как не в себя, а ещё мне что-то говоришь. Давненько они просто не болтали. Николай долго пропадал где-то, и, видимо, постоянно был чем-то занят настолько, что даже на сторис подруги в соцсетях не отвечал, хотя частенько любил называть их смешными в личных сообщениях. Да, не очень-то приятно, но свыкнуться можно со временем. И уже удивляешься, когда не получаешь... Ничего. Как же это „ничего“ надоело. Ни единой строчки сам не напишет, ни единого слова не скажет. Они не чужие же друг другу, в самом деле! Или Акико так лишь казалось? Ведь бывает так, что с теми, без кого ты и дня представить не могла, уходят? Но почему именно он? Йосано не хотелось верить в то, что однажды Гоголь покинет её, и все годы их общения канут в лету. Слишком этот парень ей дорог, слишком. Из-за этого его безразличие так терпимо? *** „Нудотень, скукотища и абсурд. Ненавижу школу и всё, что с ней связано! Я неплохо учусь, преуспеваю в точных науках, но в этих сраных четырёх стенах настолько не по себе, что всяческое желание получать знания исчезает. Большинство учителей норм, обычные взрослые, но однокласснички мои–те ещё придурки. Шутки не смешные шутят, уроки срывают и подлизываются, когда им что-то нужно. Крысы, словом. Таких не уважаю. Впрочем, я мало кого уважаю, никто искренне не нравится. Мать с отцом пророчат мне отшельничество, и я на него охотно согласен. Одному спокойней“. — Здравствуй. — Куникида, встретив Николая в коридоре на перемене, привычно сдержанно кивнул, чтобы поздороваться. Молодые люди встали друг напротив друга, и если Гоголь в этом не видел ничего такого, то для Доппо было испытанием не ухмыльнуться, почувствовав вкус победы. Этот белобрысый несмышлёныш ещё не в курсе, что будет мучаться всю жизнь. Но и поделом ему–нечего совать нос туда, куда не просят. — Здоров. Чё, как сам? —Прекрасно, а ты? — Грудь медленно вздымалась, несколько поистине сладостных вздохов быстро заполнили лёгкие. Именно так ощущалась приятная месть, которая удалась. — Норм. На выходных заходи, в консоль порубимся. С тебя чипсы и газировка. Как необычно. Николай снова стал таким, каким был до встречи с Достоевским : не суетливым и что-то скрывающим, не витающим в облаках от неземной любви к не менее неземному созданию, и... менее наглым, что-ли. Ныне он вновь безразличное существо, считающее всех вокруг идиотами. Но, что лестно, Доппо он считал собеседником равным, пусть никогда ему и не доверял. И правильно делал, как оказалось–они друг друг отнюдь не друзья. Однако всё началось с чистого листа! Может, проникнется-таки любовью к своему убийце? Позволит пригреть змею на шее? — Идёт. Ближе к делу напишу тебе. Коля хотел пожать плечами и уйти, мол : договорились, да. Но, решив не оставлять без внимания то, что заметил с первых секунд их встречи, спросил : — Кто тебе так по лицу вмазал знатно? — Подрался с типом одним. — Уклончиво ответил Куникида. Ах, как жаль, что от Гоголя уходит только память, а не исчезают все последствия того, что он натворил ещё при ней! — Хорошенько он приложил. „Да, хорошенько, потому что это был ты“ — Лишь подумал Доппо, но на деле согласно кивнул. На том и разошлись, им больше не о чем разговаривать. Так и тянулся серый, ничем не примечательный день. Февраль выдаётся мерзким, но Николая не покидало ощущение, что после него наступит что-то более грандиозное и значимое, что-то, что могло бы порадовать. Но грядёт лишь весна. Обычная весна, как и все предыдущие. Тогда откуда такая надежда на что-то славное? Совсем наскучило всё вокруг, видать. Одно и то же, одно и то же... Вот воображение и рисует фантом ожидания, чтобы не так тоскливо было. Но и тоску Николай не ощущал. Наверное. Он не знал, что на него напало, но утренний приступ повторился : в горле опять застыл ком, снова возникла непонятная тревога. „В жизни такими соплями не заливался даже по причине. Что со мной?“ *** Он так и не узнал, что с ним. Несколько дней подряд проходил в какой-то жуткой апатии. Голова болела, постоянно пробивало на слёзы, но юноша держался стойко и не плакал–да ведь если его таким увидит кто-то, пойдут расспросы! А расспросы он терпеть не мог, причём ровно так же, как то состояние, в которое влип с головой. Реальность перестала напоминать явь, Гоголь всё чаще уходил в себя, пытаясь разобраться и поймать хоть одну адекватную мысль среди всех тех мыслей, что были ни о чём. Напала хандра, начала мучать бессоница. Любимые увлечения уже не отвлекали от этого помешательства неизвестного происхождения, а вскоре и вовсе стали противны. Идея биться о стену уже не казалась безумной. Коля замечал за всеми знакомыми и родными противоестественное поведение. Складывалось ощущение, будто он пропустил пол жизни, будто всё вокруг настолько переменилось, что теперь ему за этим потоком не угнаться. Да и хотел ли он? Нет. Единственное, чего на самом деле хотел Николай, это обрести душевный покой. Увы, ныне он ему и сниться вряд ли будет, Доппо об этом позаботился. — Молча принял поражение? А где крики о том, что я мудак и мухлюю? — Усмехнулся Куникида, поудобней устроившись на кресле-мешке. Парни играли в консоль, как обыкновенно это раньше вместе и делали. — А чего орать-то? Выиграл и выиграл, я тебя щас в ответ размажу. — Положив горсть чипсов в рот, ответил Коля. Пока он громко хрустел снеками, Куникида как бы невзначай осмотрел комнату, и его внимание привлёк постер, половина которого ещё висела на стене, а половина... оторвана? — Николай, у тебя тут росомаха живёт? — Нет. — Прожевав, ответил парень. Чёрт, надо было всё-таки поднять себя с дивана и снять со стены стрёмный плакат. Никто не должен был видеть следы Гоголевских психозов. В последнее время совсем плох стал. „Я не понял, а с чего он комнату крушит? У меня нет сомнений, что это его рук дело, но почему? Страдает? Он не должен так быстро уничтожаться, должен медленно идти к осознанию, что что-то забыл и потерял, но то, что я более-менее чувствую, глядя на его физиономию, выдаёт мне совершенно иной эффект. Я напортачил? Николай будто на подсознательном уровне тоскует по Достоевскому, но внешне, вроде бы, ни о чём не догадывается. Хм. В таком случае, это тоже по нему ударит, и даже сильнее, чем можно было бы предпологать! Нет, я не напортачил, я сделал только круче! Ха-ха! Ха-ха-ха-ха-ха!“ Впрочем, в течение вечера больше никаких прочих любопытных мелочей, на которые можно обратить внимание, не было. Парни часами рубились в консоль, иногда отвлекаясь на пищу. — Поздняк уже, расходимся. — Переместив взгляд на окно, вполне ожидаемо выдал Коля. Да, за стеклом уже совсем темно, чёрт ногу сломит. — Как раз собирался уходить. А ты времени зря не теряй, домашкой займись. — Прыснул Куникида, встав на ноги. — Малыш. — Чё сказал? Так умно кичиться тем, что из мамки вылез на год раньше меня! — Гоголь скрестил руки на груди и выгнул бровь. — Я везде на шаг впереди. — Ой, какая же эта фраза неоднозначная, какая противная! Подлец. Настоящий злобный подлец! „Мы вышли на улицу. Доппо немного покурил, прежде чем покинуть меня. Его нет уж как десять минут, а я всё не захожу на свой участок. Стою за забором, гляжу вдаль и опять много думаю. На свежем воздухе легче как-то даже, и я почти готов признаться себе в том, что мне нужна чья-то помощь. Клянусь, так плохо ещё никогда себя не ощущал. Началось всего пару дней назад, но это уже невыносимо. Не хочу есть и спать, жить тоже в тягость. Тошнота... меня тошнит от всего и всех. Рутина достала, а какая-нибудь новизна кажется глупостью. Не холод–отчаяние заставляет меня дрожать. Почему всё так? Почему я жалок и ничтожен? Отчего печалюсь, что болит? Я закрываю глаза и продолжаю вдыхать морозный воздух. Ноги приросли к земле, за спиной будто стена. Никуда не двинусь, не хочу! Останусь замёрзшей фигурой на пустой сельской дороге. Лишь бы не домой, лишь бы не к моему сумасшествию. Тишина, убаюкивающая и такая долгожданная... А, нет, всё же нет, не она. Слышу, как кто-то идёт. Лёгкие быстрые шаги не куда-то в сторону, а прямиком ко мне. С трудом разлепив веки, я увидел перед собой парня. Он стоял в моей одежде и как-то мило и тепло глядел на меня, точно на родного. О Боги, я стал сентиментальным кретином! Это, вообще-то, незнакомец, и он, вообще-то, в моей одежде! Соберись, тряпка!“ — А ты чего тут стоишь, хороший мой? Замёрз совсем, наверное. — Юноша приятной наружности двинулся к Гоголю и хотел коснуться пальцем кончика его носа, как бы проверяя, холодный ли он. Да что он себе позволяет?! — А ну отвянь! — Николай оттолкнул его, приложив даже больше сил, чем понадобилось бы. Глаза напротив блеснули в изумлении. Брюнет слегка поджал губы, пару секунд помолчал, а затем осторожно спросил : — Что случилось? Я что-то сделал не так? — Да, конечно ты сделал что-то не так! Для начала сними с себя мои вещи, блин! Кто ты такой вообще, чтобы их носить?! — Николай? — Юноша печально взглянул на него, искренне не осознавая, что происходит и почему он так обращается с ним. — Откуда ты знаешь моё имя? И когда умудрился спереть куртку, штаны и ботинки? Отвечай! — Я люблю тебя больше, чем всё своё существование, как я могу не знать твоего имени? Пожалуйста, улыбнись и скажи, что шутишь. — Зубы мне не заговаривай, незнакомец! Любит он меня, как же... невозможно меня любить, если уж на то пошло. Отвечай честно уже, а. Иначе вмажу. — Подожди, ты что... — Решиться сказать подобное нужна была огромная воля, которой, увы, часто не хватало, но иначе никак. — Забыл меня? — Я тебя и не знал. Эти слова словно пулей пронзили голову Фёдора. Не в силах вымолвить ни слова, он стоял, слегка приоткрыв рот. Всё внутри похолодело, пусть он и без того был ледяным. Накрыла паника, хотелось закричать от бессилия и слабости, от того, что опять приходится почувствовать терзания, которые боль приносит не мало. Да что уж там, их не просто не мало, их столько, что захлебнуться можно! И лучше бы Достоевский сейчас правда захлебнулся и не слышал ничего. Николай, милый Николай забыл его. Забыл, словно между ними ничего не было. Словно они не знакомились, не узнавали друг друга, не обнимались по вечерам, кутаясь в одно тёплое одеяло. Словно всё было невесомой дымкой, что очень легко сдуть. Невозможно. Не верится. Не верится, не верится! Не могло такое произойти! Но почему тогда он смотрит на Фёдора, как на чужого?! — Эй, ну всё, разрыдаешься же щас. Как тебя зовут-то вообще? — Фёдор. Фёдор Достоевский. — Отчеканил парниша. Он едва стоял, пытаясь понять, как ТАКОЕ могло произойти, но собственный рассудок его почти не слушался. — Федя? — Гоголь повнимательнее рассмотрел лицо стоящего напротив, но так и не уловил знакомых черт. Однако имя говорило об обратном–его знала мать. И много спрашивала, где же этот самый Федя находится и почему не идёт домой. Удивительно, Коля в таком случае должен знать его. — Да, я. Повисла пауза, но ненадолго. Вдруг до Фёдора дошло, откуда пришла угроза, и чьих рук вмешательство в память Николая. Куникида! Ну конечно! Как сразу не догадался?! Проклятый колдун, всё на месте ему не сидится! Нет-нет-нет-нет, только не новые заклятия, только не уход Гоголя, только не потеря близкого и надежды на счастье и конец страданий. Конец страданий... Теперь не видать покоя, как своих ушей! Опять безысходность. Опять чёртова клетка, одиночество и страдания. Только теперь ещё воспоминания о былой любви будут ударять, и ударять в самую душу! Пожалуй, она–единственное, что при нём осталось. Больно. Разорвать бы грудную клетку ногтями. — Что нас связывает? Мать о тебе допросы устраивает. Если задуматься, то вопрос Коли был хорошим поводом попытаться вернуть ему память, но сработает ли? Не слишком утопично верить в такое чудо? Неясно. Но предпринять попытку нужно, Достоевский не перенесёт и эту потерю. — Слушай меня внимательно, хорошо? Не в каждое слово ты сможешь поверить, но, прошу, не оставляй меня до конца повествования, это важно. — Ну, допустим. — Хмыкнул Гоголь. Собравшись с силами, Фёдор начинает свой рассказ. Сейчас важно не давать волю эмоциям и верить в лучше. Верить в то, что его слова что-то значат. — Впервые мы встретились на лесной опушке. Ты был бледен и напуган, а ещё очень замёрз. Кричал о том, чтобы злые духи забрали тебя на тот свет как можно быстрее и безболезненнее, а я вышел на крик и попытался заговорить с тобой, однако лишь получил звание чудака и оставленные на снегу следы. Ты ушёл, и я думал, что навсегда, однако вскоре мы увиделись ещё раз. Я спас тебя от одного, м... из злых духов. Тогда мне пришлось навалиться на тебя всем туловищем, чтобы закрыть от злобного создания, и ты верещал подо мной о том, чтобы я слез. Затем ты спросил о размере долга, в котором якобы передо мной находишься за собственное спасение. Я обещал защищать тебя безвозмездно, но с условием, что ты хотя бы иногда будешь возвращаться ко мне в лес. Да, я прямо там и живу, не удивляйся. Насчёт злых духов могу напомнить подробнее–у того, который на тебя покушался, белая мягкая шерсть, длинное туловище и нос. Он внешне напоминает лису. В своё время это создание представляло для тебя ужасную угрозу, но сейчас всё под контролем. Кхм, дальше : Мы заобщались совершенно внезапно, но сблизились быстро. Не обходилось без ссор, у нас очень разные характеры, однако нам это не настолько мешало, чтобы переставать контактировать. Однажды ты даже признался, что я–единственный, кто не выводит тебя из себя. Николай, до этого относящийся к рассказу скептично, вдруг наконец выдал какую-то эмоцию. — Да ну? — Ну, да. Так и сказал. — По мере рассказа приводи ещё подобные примеры. — Хорошо. Так вот : мы любили дурачиться и несчётное количество раз играли в снежки, точно дети. Но чаще, конечно, проводили свои часы за разговорами. Ты поведал о своей компании, а подробнее всего–о Йосано. Сказал, что она упёртая бараниха, хотя девушка просто давно влюблена в тебя. На тот момент ты был с ними всеми не в очень хороших отношениях, лучшая подруга Йосано даже хотела спустить на тебя собаку, что-то такое... Но, признаться, тебя это не сильно волновало, не очень-то ты к ним привязан. „Складно стелит, на данный момент всё почти так же, только про собак я ничего не помню“. — Это мне известно, ты про себя давай. — Ладно. Пожалуйста, не пугайся, но я не совсем живой. Потому-то и способен тебя оберегать от духа, так как сам им тоже являюсь. Но я не злой, наоборот–никого никогда не убивал, клянусь! Не смотри на меня с таким недоверием, прошу. Вдруг, словно из-под воды, в сознании мелькнуло воспоминание(или то просто картинка, которую нарисовала фантазия? Хм, нет, больно оно отчётливо) : „ — Неужели эти руки так похожи на руки убийцы? Да я только и твержу, что убивать–плохо, что жить надо, если очень хочется. Как я при таком раскладе отниму возможность существовать? Тем более у девочки! У ребёнка! Да я... Да я убил только себя. Себя, никого больше“. А затем неистовый крик. „ — ААААААААААА!“ Сколько в этом крике горя, сколько разбитости! Кажется, Николай начинает понимать, кому он принадлежит. Но это до сих пор кажется неправдой. — Почему ты сказал, что любишь меня? За какие такие заслуги? — Любовь невозможно заслужить, она возникла к тебе просто потому, что ты существуешь. А понял я это тогда, когда ты выслушал всю мою биографию, и не осудил, а обнял и успокоил. — Не сильно это на меня похоже. — Ты куда нежнее, чем может показаться. Я-то знаю. — На лице юноши на мгновение появилась смущённая улыбка, но он быстро взял себя в руки. Новое воспоминание вернулось вспышкой. Теперь нет сомнений, что в нём действительно фигурирует образ этого "незнакомца". „ — Николай, как ты относишься ко всему сказанному? Веришь? — Если бы не верил, давно развернулся бы и ушёл. Не кипешуй, Феденька. — Можно я тебя обниму? — Ладно.“ — Затем ты впервые позвал меня за пределы страшного леса–в город, к людям. Мы поехали туда на автобусе, нашей главной целью была покупка новых кроссовок для тебя. — Как они выглядели? „Парнишка точь-в-точь-точь описал те кроссы, которые я нашёл в шкафу и не понял, откуда они там взялись. Хм“. — Потом мы весь день гуляли, ели бургеры и даже катались на катке! Вот, смотри. — И Фёдор достал из кармана куртки потрёпанный пустой пакет из ресторана быстрого питания. — Всё забываю выкинуть, когда захожу в дом, а в лесу не стал, загрязнять не желаю. Если хочешь, осмотри, может, покажется знакомым. — Давай. И что было дальше-то? — Приняв на руки пакет, пропахший луком, который добавляют в блюда, Гоголь покрутил его в руках. К сожалению, эта вещь мало что давала понять. — Ну так что, мы, по-твоему, близкие друзья? — Не совсем. — А кто же? — Николай несколько раз недоумённо моргнул. — Только не говори, что твоя любовь... — Мы целовались. — Перебил его Достоевский. — Чего?! Нет, такого быть не может! Заливаешь уже! — Этому нет доказательств, так что можешь отрицать, конечно, но тем не менее назвать тебя просто другом у меня не поворачивается язык. „А других объяснений почему я кого-то полез обнимать у меня тоже не найдётся. К родным-то ближе, чем на метр, не подхожу особо, а тут такое. До сих пор не укладывается в голове. Всё кажется приколом каким-то... Наверное, его рассказы больше ничего толкового мне не дадут, но осталась одна вещь, которую в заключении можно провернуть. Вдруг тело ещё помнит?“ — Разденься. — Чего?... — Тёмные длинные ресницы дрогнули, Фёдор перевёл взгляд на лицо возлюбленного. — Сними куртку, говорю. Останься в кофте или футболке, не знаю, что у тебя там. Достоевский послушно снял с себя верхнюю одежду и молча наблюдал за тем, что собирается сделать Коля. Нервы потихоньку начинали сдавать, он ощущал недоверие к своей персоне от самого близкого, кто у него есть. Зажмурившись, парень медленно выдохнул, не в силах больше терпеть это, как вдруг... он почувствовал, как к его оболочке примкнуло тело Гоголя. Он обнял его. Но зачем? Зачем, если не верит и не помнит? Челюсть сжалась до скрипа зубов, по щекам потекли слёзы. Это невыносимо. А тем временем Николай, приблизившись к Фёдору, зашипел от холода, исходящего от него. Он аж обжигал, если так можно выразиться. Но что-то до боли родное в этом было, и, пусть сначала хотелось отпрянуть и отойти, Коля стойко продолжал прижимать юношу к себе, пока голова его не закружилась, а воспоминания не начали беспрерывно мелькать вспышками перед глазами. „ — ХАХАХАХА, НАКОНЕЦ ДОСТОЙНО ЮМОРИШЬ! — Он хлопнул его по плечу, когда смеялся. Ладони вдруг стало прохладно даже сквозь варежки. Осознание, что перед ним действительно мертвец, накрыло с головой. Больше смешно не было, скорее страшно“. „ — Ну тогда, Феденька, слушай. — Стой, что? Феденька? — Я не сюсюкаюсь с тобой. Форма имени скорее шуточная, усёк?“ „ — Ты теперь мой должник. — Достав из рюкзака книгу и протянув её Фёдору, пробурчал Гоголь. — Тяжёлая, еле донёс. — О, спасибо!“ „ — Ау! Мазилы кусок, больно же! — Прости, Николай, прости! — Юноша тут же подлетел к другу и предпринял попытку вытереть ему лицо ладонями. — Дай снег уберу. Обещаю, буду аккуратен. — Эй, руки свои убери, а не снег! Я не люблю, когда касаются моего лица.“ „ — Намёк на то, что хочешь что-то попробовать? Ну, у меня негусто. Можешь перец пожевать. — Перец пожевать? — Достоевский прыснул. — Ты всех гостей так встречаешь?“ „ — Что, напугала литература? — Ехидно хихикнув, сказал Гоголь. — Нет, не напугала. Просто немного непривычно после прочтения Чехова слышать... подобное“. „ — Вот оно–дурное влияние моих пошлятских книжек. — Извини. — Невпопад, засмущавшись, выпалил Федя, даже толком и не расслышав, что конкретно сказал предмет его обожания. — Противно, понимаю, не буду, не буду... — Во дурак. Ладно, будь по-твоему, опробуем пидерастию. — И он притянул юношу к себе, вовлекая в поцелуй“. „ — Ах, Феденька, знал бы ты, какое хорошее у меня настроение! — Тебе очень идёт быть счастливым. Красивая улыбка“. „ — Танцевать будем. Ла-ла-ла, ла-ли-ла-ла-ла-ли-ли... — Напевая, Коля аккуратно вёл в незаурядном танце Фёдора. Тот, внимательно вслушиваясь в его голос, двигался с присущей себе изящностью“. „ — Как думаешь, ты никого не разбудил? — Думаю, что никого. — Тогда иди ко мне, Феденька. — Николай, поддавшись вперёд настолько, насколько возможно, склонился к Достоевскому. Он притянул его к себе и заглянул в тёмные глаза, с которых и началась их сегодняшняя встреча. В них читалось так много : он будто знал все тайны леса, понимал больше, чем кто-либо, а ещё имел ключ от каждой из дверей. В том числе и ключ к... Расположению Коли? Так это можно назвать? Блондин чмокает Фёдора в нос с нехарактерной для него аккуратностью. Его, пожалуй, теперь и подобная нежнятина вдруг заинтересовала. Ещё интересовали изящные черты лица, славные веснушки, длинные реснички и улыбка парня, стоящего напротив. Ох, как он улыбается!“ „ — Хочу, чтобы ты знал, что, наверное, не просто симпатичен мне. Я влюбился по уши. И чувства растут во мне даже тогда, когда тебя нет рядом. Я очень скучал эти две с лишним недели, считал дни и места себе не находил, хотя и был сильно обижен. — Ой, розовые сопли пошли! — Коля взял Фёдора за локоть, и, уставившись на парня так серьёзно, как только мог, выдал : — Но так как мне всё нравится, идём домой“. „ — Ты человек–дело, я понял. На словах никогда ни в чём не признаешься, но что-то там, внутри, движет тобой. — Фёдор ткнул пальцем в грудь Николая. — И оно сильное. Способно на многое, но будь осторожен, пожалуйста. Не могу смотреть на синяки и царапины на тебе, сердце кровью обливается“. „ — Моим любимым фильмом был когда-то. Смотри в оба, интересный! — Одним лёгким жестом руки он пододвинул Фёдора к себе. Тот, недолго думая, поудобнее устроился у него на груди и ещё долго пролежал там, пока не задремал. Пригрелся, точно котёнок“. — Феденька, мой любимый Феденька... — Николай, ты вспомнил?! — Да, всё-всё. Слёзы вмиг перестали душить, но всё ещё неумолимо лились из глаз. Накрыла волна эйфории, чудо случилось! Как же славно, как же хорошо! А ведь казалось, что света в конце тоннеля не будет, и им(как близким друг другу существам) пришёл конец. Страшное слово. Благо, удалось избежать, оно не имеет никакого отношения к парням. Счастью нет предела. Соси сосулю, чёртов Куникида! Наколдовал? Ха, да чары-то слабы оказались! Не смог сделать нормально, распались при первом же объятии. А сколько шуму было, сколько кичился? Всё без толку! Смеётся тот, кто смеётся последним. — Теперь никуда не отпущу до конца дней твоих, буду рядом и ни за что больше не потеряю. — Не дней, а дня. — Достоевский отпрянул от Николая, но ладони того по прежнему лежали на его плечах. Юноша отвёл взгляд куда-то им под ноги. Только сейчас Николай заметил, насколько же он измученно выглядит. Непосильного труда стоила попытка пересказать Коле их же историю, словно он–и не Коля вовсе, а чужак какой-то. — Как это "дня"? — Гоголь насторожился. Всё-таки рано радовался, получается? — Похорони меня завтра, прошу. Нет никаких гарантий, что с тобой снова что-нибудь не случится, а самоубиться с горя у меня не получится. Пожалуйста, Коль, я окончательно вымотан. Хочу уйти спокойно, зная, что полностью принадлежу тебе, что ты по-прежнему помнишь меня. Пожалуйста.