Тени Флоренции

      Вдох был мучительным и медленным, растянутым, воздух был плотным – как вода, как земля, – давящим на грудь, с трудом проникающим в саднящее горло. Он открыл глаза – с колоссальным усилием – но было по-прежнему темно. Легкие разрывало изнутри от нехватки кислорода, от судорожных сокращений брюшных мышц, от истеричного хрипа, неконтролируемого, единственного, что он мог совершить, оказавшись в удушливой черноте, не дающей даже пошевелиться.       Ужас сковал тело, ужас заставил его двигаться… Но он не мог двигаться, он лишь кашлял, мотал головой, пытался понять, где его руки, где его ноги, где верх, где низ. На лицо что-то давило – как ватная, непроницаемая подушка, скребущая глотку пыль или грязь саднили нос и рот, пальцы хватались за рыхлую пустоту.       Земля. Он в земле.       Он высвободил руки, преодолевая сопротивление веса земли, он барахтался все яростнее, усиливая амплитуду, он прорывался сквозь объятия бренной смерти – как обычно рождаются на свет ночные твари, выползая не из преисподни, а из тверди земли, уродливые чудовища, которых отверг свет.       Им двигала жажда – воздуха, жизни, ужас и отчаянный порыв, толкавший сопротивляться, бороться, выкарабкиваться. Он сбросил с лица ткань, препятствующую попаданию земли в дыхательные пути, он уже задыхался от мелкой грязи, забившейся в нос и горло.       Он на мгновение пожалел, что не умер, когда, наконец, глотнул кислорода, выползая из ямы, хватаясь за края могилы – в которой его похоронили заживо.       Они похоронили его заживо…       Он размазывал сопли и слезы по щекам, перемешанные с черной землей, он кашлял и отплевывался, он рыдал, распластавшись на траве, покрытой ночной влагой конденсата, цеплялся за корявые корни лесных деревьев. Он перепугал всех ночных зверей и птиц, он вылез из ада – родившись заново.       Странный ритуал – похороны воина… Вовсе не такой, как он представлял – и нет после него никакого благодатного трепета, ощущения очищения, перерождения и осознания! Только боль, пропитавшая грязь, ставшую его одеждой, только страх, сочащийся из каждой поры тела, которое трясет в лихорадке. Сердце оглушающе колотилось в груди, кровь шумела в ушах…       Даже по его собственным представлениям о жестокости, то, что с ним сотворили, было жестоко. Еще неделю назад он и подумать не смел, что все так обернется.