Тени Флоренции

      Ричард лихорадочно метался по кабинету, створка сейфа была распахнута. Документы, записные книжки, куча пригласительных открыток, писем от художников и спонсоров – одна сплошная бесполезная ерунда!       Он вздумал обмануть систему – и убить двух зайцев. Если он возьмет с Люпо сразу все, что планировалось получать на протяжении долгих месяцев, он станет свободным – от нее – и сможет самостоятельно выбрать нового покровителя.       Доктор Фелл – его шанс. Фелл спросит дорого, но Фелл – не возрастная дама, которую надо трахать каждый день и не по одному разу, изображать восхищение и самоотдачу… Фелл не станет мешать их отношениям с Александрой. Фелл прекрасно все видит – пускай и тоже имеет с ситуации какую-то выгоду.       То, чем Ричард занимался, называлось шпионаж. Флорентийские деятели искусств имели доступ к величайшим шедеврам, наследию человечества – бесценным работам, предметам спекуляции, шантажа, мистификаций… Искусство – особенная сфера, не политическая, но историческая, пронизывающая эпохи, элитарная и закрытая. Просто так попасть в круги владельцев известных полотен в частных галереях и национальных музеях невозможно – если не иметь соответствующих знакомств.       Ричард изображал безобидного альфонса, все шло, как по маслу. За него написали на холсте и биографию Ричарда Бейтмана, и черты характера его персонажа – а ему оставалось лишь занять место на картине и играть.       Если его разоблачат, его убьют – те, в чьи владения он вторгся, чтобы выведывать секреты, или те, кому он эти секреты передавал с особым рвением и трудолюбием – потому что так он станет уязвимостью в системе.       У Секретной Разведывательной Службы Великобритании длинные руки – и эти руки – на пульсе. Ричард гордился тем, что спустя четыре года школы внешней разведки его сразу приняли в штат, сразу дали ответственную миссию – и до недавнего времени он даже не думал о том, чтобы сделать что-то вразрез с указаниями руководства.       Он шпионил за Люпо и за ее окружением, он был в эпицентре флорентийского мира высокого искусства, хитросплетений интриг высшего света. Свежее, сочное и ароматное блюдо с механизмом прослушки под золотистой корочкой.       Ричард, как верный пес, должен был приносить трюфели – особенно в сезон сбора урожая. Если он найдет трофей, притащит его на порог Цирка в зубах, в слюнявой пасти, он надеялся, что ему позволят сменить хозяина… В кабинете Альбины Люпо он не нашел настолько ценного трофея – которым он хотел выкупить свободу.       А если обратиться за помощью к Феллу? Солгать, что он хочет бросить Люпо, но она держит его за яйца, и потому он не может вырваться – если не найдет что-то, чем ее шантажировать?       Фелл наверняка знал много – и обо всех. Фелл не так прост, и он уж очень похож на шпиона.       А может, Фелл станет таким трофеем?       От поворота дверной ручки Ричард вздрогнул – и выронил на пол ворох бумаг, с шелестом разлетевшийся в стороны.       – Одолжите мне кабриолет на сегодня?       Створка начала отворяться – и вновь захлопнулась. Голос вопрошающего донесся из дальнего конца коридора, человек за дверью с презрением отозвался:       – Ты водить не умеешь.       – Умею. Так одолжите?       – С тебя услуга, – сказал второй человек.       Если близнецы увидят Ричарда в кабинете, они привяжут его в кабриолету за ноги и будут катать по узким улицам Сан-Лоренцо…       – В субботу вечеринка плей-пирсинг, – сказала Александра. – Могу сделать так, чтобы вас туда пустили.       – Нас и так пустят.       – Ну-ну.       – Ключи в тачке. Все?       Александра промолчала, Ричард представил, как она утвердительно кивает.       Она не подходила ближе, она заставила их пойти вверх по коридору, чтобы поравняться с ней, забыв про кабинет. Поступь двух пар ног отдалялась.       – Барби с тетей?       – Понятия не имею.       Ричард собрал документы с пола, захлопнул сейф, начал прибираться на столе, устраняя учиненный беспорядок, пытаясь припомнить, как комната выглядела до того, как он начал рыскать по ящикам и шкафам.       Пот выступил на лбу, он чуть не попался… Как он мог не закрыть дверь?!       Когда к кабинету вновь начали приближаться пружинистые, легкие шаги и створка отворилась, Ричард отпрянул в угол, на автоматизме.       Александра будто знала, куда он спрячется – и обернулась на него, как только преодолела порог. Она закрыла дверь.       – Я все придумал, – произнес Ричард, отступая от стены, двигаясь навстречу. – Я уйду от нее.       – И?       – И мы будем вместе.       – Я здесь только до середины сентября.       – Ты же можешь остаться.       Она смотрела на него, как на идиота. Ричард вздохнул.       – Я попрошу Фелла помочь, – заявил он.       – И продашь ему свою тень…       – Александра.       Ричард подошел близко, наклонился и поцеловал ее в верхнюю губу, она не сразу приоткрыла рот, но вскоре он уже не сдерживался, распаляясь с каждой секундой. Безумие какое-то!       – Я хочу тебя, – прохрипел он, прижимаясь к ней бедрами, держа ее за бедра, теряя контроль от аромата кожи, от того, как она ледяными пальцами ерошит ему волосы на затылке.       Ему казалось, что все просто – в тоннельном мышлении, под властью похоти, в порыве одержимости… Он усадил ее на стол, сбросив на пол несколько минут назад тщательно расставленные предметы, он целовал ее в шею и грудь, как безумный, он стащил штаны, но не до конца, и они болтались между колен, мешая движениям.       Ему было вкусно. Впервые… Как же он много упустил!       От запахов – духов, геля для душа, дезодоранта, пота и других выделений – он ощущал себя зверем, он снял с нее узкие джинсы, вставая на колени. Он уже целовал внутреннюю поверхность ее бедра, низ живота, лобок, щекотал языком клитор, помогал рукой… Она дрожала, цепляясь за его волосы, он урчал, она оставалась бесшумной.       Ему хотелось засунуть внутрь нее пальцы, больше, глубже, ему хотелось оказаться внутри нее самому. Руке было узко, приятно, ему было так хорошо, и одновременно хотелось еще и еще.       Презерватив всегда в кармане… Член ныл от притока крови, от отвел ее ладони от себя, он раздвинул ее ноги, продолжая держать за бедра, оставляя малиновые следы от усилия.       Первый толчок был тугим – несмотря на расслабленность, на ароматную влагу между их бедрами, Ричард невольно застонал, входя в раж, в исступлении промычал, недоумевая, слыша ее частые поверхностные вдохи в ритм его движениям. Он наращивал темп и амплитуду постепенно, на глубине сознания он понимал, что ей вовсе не так приятно, как ему – потому что дефлорация не безболезненная.       Он прижимал ее к себе, он растворялся, он задыхался… Он слизывал пот с ее шеи, он дышал ей в ухо, он чувствовал ее, наконец, всю, всем своим естеством.       Когда он кончил, он чуть не потерял равновесие, опираясь на стол, удерживаемый ее ногами, обвивающими его за бедра.       Отрезвляющее осознание накрыло как ледяным душем. Он не отпрянул – в растерянности, даже в неком стыде, – он притянул ее к себе, целуя в висок, ощущая ее руки на своем поясе, с облегчением выдыхая.       Он не сразу посмотрел ей в глаза. Он надеялся увидеть все – чтобы не задавать вопросов… Он ощущал себя нелепым, неотесанным мужланом, животным, которое вот так, на столе, пусть и горячо, и так, как описывают в дурацких эротических историях, взял ее в кабинете его великовозрастной покровительницы.       Не прошло и четверти часа. Стремительно и резко… Такой секс точно надоесть не может.       Ричард отступил назад, размыкая объятия, будто впервые увидел обстановку, с разбросанными бумагами и книгами, с разорванной упаковкой презерватива на полу…       Когда Люпо вернулась в особняк, в кабинете не было ни единого следа пребывания посторонних.       Когда Ричард открыл глаза, перед ним был высокий темный сводчатый потолок с массивной люстрой на цепях, прохладный воздух с балкона стелился по полу студии в Палаццо Каппони алле Ровинате. Он лежал на кушетке – так же, как и когда позировал, – через бедра была перекинута шелковая ткань – как на полотне «Венера и Марс».       На его груди и животе были черные линии разметки – как на мясной туше.       Он не мог пошевелиться, шея ныла от неудобного положения, он пытался вспомнить все, что произошло – до момента, как его вырубило от головной боли, сдавливавшей виски, ударяющейся о перепонки, от страха, смешанного с тошнотой и отчаянием.       Такое он себе даже в кошмаре не мог вообразить.       Был ли он парализован тем же миорелаксантом, или уже иным, он не мог сказать. Веки саднило, рот и нос болели, он дышал тяжело и поверхностно, от мокрых волос ему было холодно.       Когда Фелл спросил Ричарда, кто он, Ричард, естественно, ответил неправду. Доктор Фелл предугадал это – и потому сообщил, что в таком случае для несговорчивых еретиков у него есть особенные способы добыть ответы.       Если бы не миорелаксант, у него бы сжалось очко – дословно. Однако он не мог даже вербально возразить, Фелл легко, словно куклу, поднял его под мышками и потащил из-за обеденого стола в ванную – через два коридорных пролета дворца Каппони.       Он не станет ломать ему кости, он не станет его четвертовать – в их случае это не эстетично… Ричард лежал на дне ванны, ноги были запрокинуты на бортики, руки безвольно лежали вдоль тела. Он умер столько раз, сколько раз Фелл лил ему на лицо воду, сперва противно теплую, затем ледяную.       Действие паралитика уже проходило, но в какой-то момент Ричард не мог даже отвернуться – не то, что пошевелить рукой, попытаться лягнуть доктора Фелла.       Фелл повторял один и тот же вопрос. «Кто ты, Ричард?»       Чернота, пустота, экзистенциальный ужас и одиночество, потерянность на дне глубокого темного озера, под давящей толщей воды – которая разрывает глотку, врывается в горло, по пищеводу, заполняет желудок, а легкие судорожно выталкивают влагу обратно, от толчков брюшных мышц, единственного, что остается подвижным…       Он должен был уже умереть… Ричард сглотнул, раскрыл бледные губы, он хотел позвать на помощь – но понял, что ему некому помочь. Он один – и всегда будет один, со своей ложью и масками.       Если он скажет правду, он все равно мертвец.       Зрение было мутным, темный силуэт, возникший перед глазами, был доктора Фелла. Нюх учуял присутствие Александры прежде, чем он услышал голоса или различил вторую фигуру, появившуюся в студии.       – …не патологический лжец. Такая стойкость – только у спецагентов.       – Не все ли равно, – отозвалась девушка.       – Хирург вскрывает и делает больно – чтобы потом последовало выздоровление.       – Вы хотите вылечить Барби?       Если бы Ричард мог заплакать, он бы зарыдал. Но он лишь поморщился, это было бы заметно, если бы на него в тот момент смотрели.       – Чтобы начать что-то строить, нужно расчистить место. На старых убеждениях, даже не костях врагов дворец не построишь…       Он чувствовал ее взгляд лишь изредка. Он обжигал, от него было больно – физически больно.       Ко рту поднесли стакан, от того, как жидкость коснулась губ, Ричард в ужасе дернулся, инстинктивно… Он еще долго будет бояться воды – если останется жив.       Что маловероятно.       Доктор Фелл крепко держал его за голову, Ричард глотал осторожно, грудь полыхала огнем, он зажмурился.       – Ему не нужна твоя жалость, Александра.       – Это не жалость.       – Проекции и перенос… Ты думаешь, ему так же плохо, как было тебе? Что его пытали, подобно отступникам, пророкам, поэтам? Он пустая оболочка, и любить он не умеет. А значит, и боль его не настоящая.       – Тогда зачем все это?       – Для тебя.       Настоящий Флорентийский Монстр…       – То, что вы делаете, это даже не принуждение, это убеждение, – вздохнула Александра. – Убить того, кого любишь – так, чтобы это был единственный верный выход.       Несколько часов назад Ричард обнаружил рисунки Александры среди вороха всех работ художественного кружка – с тех вечеров, на которых он позировал Люпо и остальным. На них не было слова «хер», на них был молодой мужчина.       Из этого кошмарного сна невозможно проснуться… Фелл уже отошел в сторону, поставив полупустой стакан на пол, Ричард скосил глаза, цепляясь за любую возможность придумать план спасения.       У него нет доказательств, что Фелл – тот самый Il Mostro; у Фелла нет доказательств, что Ричард шпион. Он словно даже не думал об этом – пускай и по мнению Ричарда предположение было очевидным.       Шпиону везде мерещатся шпионы. Человек, далекий от мира разведки, будет лишь шутить про государственные заговоры, и если Ричард сейчас заявит им, что он шпион, они вряд ли ему поверят.       У него нет выбора.       Ричард лишь на мгновение прикрыл глаза – но, кажется, прошло какое-то время. Холодная рука Фелла измерила пульс, Александра сидела на полу у кушетки, прислонившись лопатками к краю, спиной к неподвижному телу в позе Марса с картины Боттичелли.       Он видел ее профиль, с вздернутым кончиком носа, с длинными темными ресницами… Как так получилось, что она в итоге сообщница серийного убийцы?       Она не была наивной и внушаемой, она вовсе не хотела его убивать. Ричард знал это – но игра, в которую она оказалась втянута, была больной, жестокой и опасной.       Александра повернула голову в его сторону.       – Я надеюсь, у тебя был запасной план, – сказала она.       Ричард почему-то вспомнил, что он не просто пойманный, разоблаченный шпион, но и туша для разделки… Животное не должно мучиться – иначе мясо будет невкусным – поэтому Фелл позвал Александру.       Ричард зажмурился уже не от физической боли, а от отвращения.       Самое главное, он ничего не рассказал… И не расскажет. Осталось недолго.       Он надеялся, что осталось недолго.       Фелл развернул на столе рулон футляра – с ампулами, шприцом, жгутом.       – На твой выбор.       Александра переводила взгляд с куратора на инструменты и обратно, Ричард заставил себя не смотреть в их сторону – чтобы не представлять картины, одна ужаснее другой, возникавших в воображении.       Он не желает знать, что там.       Глаза начало щипать.       Ричард не размежал век, когда она протянула руку и погладила его по щеке. Она подала ему воды, он не хотел, он давился, но пил… Она наклонилась и поцеловала его в лоб.       Он помнил саднящую резинку жгута на плече и инъекцию. На том свете для него нет ничего – потому у него не было тени.