Tragödie

Георг считает себя весёлым парнем. Этаким беззаботным дурачком, который никогда не задумывался ни о чём серьёзным, отдавая это на милости старшему-младшему брату и сестре, которые гораздо серьёзнее относятся ко многим аспектам в жизни. Его же дело это хитрые ухмылки, фразы невпопад и общее весёлое настроение, которое заражает окружающих радостью даже в самые серые часы жизни. Человек-свечка — таким себя считает Екатеринбург, и считает заслуженно. Но свечи не могут гореть вечность. И за самым ярким пламенем приходит потухший фитиль. Фитиль Георга перегорает не от нехватки ниточки, его просто задувает шквальный ветер новости, на которую никто и никогда не рассчитывает. Ни он, ни кто-либо другой. Это был четверг июля. Это Георг помнил точно, но само число он не мог вспомнить при всём желании. Это был четверг июля, и он как обычно проводил время в компании своей второй семьи. Родители однажды увидев странности в поведении тогда ещё Алексея достаточно быстро выяснили причину этого, а после связались с Гилбертом — или он с ними, это тоже размытый фрагмент прошлого — и так он познакомился со своими братьями и сёстрами по удаче. Точнее, по неудаче. Но они были хорошими, приняли восемнадцатилетнего недотёпу как родного, игнорируя его желание помочь им деньгами родителей — огромным количеством денег родителей, о которых Георг не стеснялся говорить, не видя в этом проблемы, потому что проблемы и не было. Они любили его за то, что он есть, а не за деньги, и он их любил также. Вторая его семья оказалась единственной поддержкой в тот четверг, когда родители должны были прилететь в Ленинград и забрать его с проведённых в большом семейном кругу каникул домой, в Свердловск. Точнее, должны были позвонить, чтобы он приехал в аэропорт и сел с ними на самолёт до дома. Но ни в обед, привычное время для звонка, ни в ужин никто не позвонил. И Георг не заподозрил ничего странного, даже если бы заподозрил — он был не в силах ничего изменить. Никто не в силах такое изменить, а те, кто в теории в силах, никогда этого не сделают. Позвонили утром следующего дня из полиции, чтобы дежурным голосом сообщить Георгу о том, что его родителей, как и ещё пятидесяти пассажиров и членов экипажа, ждать домой уже не стоит — с того света, увы, не возвращаются. Самолёт разбился, такое случается, соболезнуем. Екатеринбург тогда просто повесил трубку. Хотелось кричать, рыдать, крушить, но сил не было. Внутри было ничего. Совершенная звенящая пустота, засасывающая в себя всё, что рождалось у него в сердце и голове. Всё, что у него было, это семья, которая была рядом. Никто не говорил о том, что его понимают, что всё будет хорошо — его молча обнимали толпой, не обвиняя в том, что у него не нашлось слёз. Слёзы были потом, на кладбище, когда в могилы опускали гробы и когда Георг хотел пойти следом, удерживаемый Каем за плечо, сидя на коленях и захлёбываясь страданиями. Это было нечестно — как будто что-то могло быть в такой плохо продуманной игре, как жизнь, честным. Он ждал, что родители уйдут тихо, от старости, как и полагается людям, и ему было бы плохо, но он бы смирился. Потому что старость это хорошая смерть. Смерть от рук эгоиста в кресле капитана, который плевать хотел на показатели приборов и слова своих подчинённых — не была хорошей. И отомстить ему Георг не мог, даже такая мелочь была ему недоступна. Винить было уже некого. Нечего было и делать, только смиряться. Медленно, плохо, как переломанные шестерни в часовом механизме, но смиряться. И сжимать до треска зубы каждый раз, когда кто-то говорил, что время лечит. Ни-хе-ра. Оно лишь притупляет боль, которая возрастает как свежая каждый раз, как о ней вспоминают. Георг отказался от имени, постарался забыть фамилию, но оставил чёрно-белый альбом, пряча его в коробке под кроватью. Родственников он с помощью Гила послал к чертям собачьим, не желая напоминать себе о трагедии каждый раз, как их встречал. Им было плевать и они его не понимали и не хотели понимать. Просили прилететь к ним, поговорить, игнорируя однажды брошенную им фразу о том, что Георг не летает. Больше не летает. Самолёты стали самым большим и острым напоминанием о родителях, самолёты с цифрой «7» на борту — резали по живому. Уже потом на это намешалось "проклятие" его области, подтверждая настроение Екатеринбурга. И всё же была одна вещь, от которой он не мог отказаться. Как бы его не ломало каждый раз при этом. Но он был не один, пусть и не все, но с ним рядом была его семья. Настоящая, а не кровная, которой требовались деньги и его поддержка. Раз в год он приходил на кладбище, находил отгороженный заборчиком залитый бетоном памятник с вырезанными в камне фотографиями родителей, и приносил цветы. Раз в год, каждый год. И рыдал, стоя на коленях. Ему было плевать на мнение окружающих, а единственный человек, которому было не плевать и который был рядом всегда, помогал ему сесть на скамейку возле памятника и протягивал салфетки, которые затем убирал в приготовленный для этого пакет. Георгу никогда не хватало сил сказать слова благодарности, но с него их не и просили. И да, он был благодарен. Беззвучно, но был. С кладбища он уходил опустошенным каждый раз, но становилось легче. Достаточно легко, чтобы он мог открыть альбом и вспомнить прошлое не желая самостоятельно уйти на шесть футов под землю. Иногда ему даже хватало сил на то, чтобы показать фотографии ещё кому-то и рассказать некоторые очень весёлые по его мнению моменты из жизни. Мягкие, приятные и такие домашние, которых он не лишился лишь благодаря чуду и заботе своих родителей. И им он благодарен, за всё то, что они сделали, и за то, о чём позаботились даже после своей смерти. Может Дизраэли был прав, но чёрт с ним. И всё же, каждый год Георг ходит на кладбище, находит отгороженный заборчиком залитый бетоном памятник с вырезанными в камне фотографиями родителей, приносил цветы и рыдал так, как не позволял себе только раз в году, но с каждым разом всё короче и короче, чаще проводя время сидя на скамейке и пялясь в одну точку. Становилось легче. Медленно, но верно, с каждым разом отпускало, медленно и со скрипом. А потом он вновь становился весёлым парнем, даже не думая о том, чтобы прятать всё это. На всякий случай у него была ещё коробка свеч.