Осень выдалась дождливой.

Сидя на тюремной койке, Гоголь размышлял о своём. Он очень ждал, когда Фёдор наконец его навестит: ведь прошло уже два месяца с начала его тюремного заключения. В момент очередных раздумий на эту тему в железную дверь казармы постучали. - Эй, Гоголь! Тебе письмо! – грубым голосом рявкнул охранник. - Мне?.. – опешив, переспросил Николай, смотря в приоткрытое окошко в двери. - Тебе, тебе! – всё так же грубо ответил мужчина, настойчиво протягивая через отверстие плотный конверт. (От автора: Кто понял, из какого фильма отрывок, тот Бог.) Встав с койки и подойдя к двери, Гоголь забрал конверт из рук надзирателя, тут же слыша громкий хлопок тяжёлой железной дверцы. Быстрым шагом пройдя расстояние от двери до своей койки, парень мигом сел на неё, поднося конверт ближе к лицу и сильно радуясь, замечая на конверте имя и фамилию отправителя: Фёдор Достоевский. Подцепив заклеенный край бумажного белого конверта, Николай достал небрежно свёрнутый лист с небольшим письмом, удивляясь, почему же Фёдор написал так мало, и оставляя внутри ещё несколько каких – то листов, которые решил посмотреть позже. С улыбкой развернув вырванный из тетради в клеточку листок, исписанный синими чернилами, Гоголь принялся читать. «Николай. Изначально я не собирался писать тебе, но понял, что не смогу отпустить отвратительные воспоминания из моей жизни, связанные с тобой, пока этого не сделаю. Поэтому ты сейчас читаешь это письмо. Я хочу сказать, что больше ты не увидишь писем от меня, а навещать тебя я не собираюсь. Мне хочется вычеркнуть тебя из своей жизни, и навсегда забыть, как страшный сон, что я и собираюсь сделать. Если тебе станет легче, то со мной всё хорошо, как и с Иваном, мы начали отношения. Если ты и вправду любишь меня, как и говорил тогда, значит, порадуешься за нас. Я никогда не смогу простить тебе то, что ты сделал и хотел сделать с Иваном, и это одна из причин прерывания нашего общения. Ты – безумец, и у нас нет ничего общего. И ещё. Я сжёг главы своего произведения, которое начинал писать. Если ты помнишь, то его главный герой был написан с тебя. Я понял, что ты не достоин того, чтобы о тебе писали книги. Надеюсь, ты задумаешься над этим, поработаешь над собой, и хотя бы извлечёшь для себя урок. Фёдор Достоевский.» Улыбка пропала с лица Николая. Он до последнего хотел думать, что это просто шутка, и, чтобы убедить себя в этом, решил достать оставшееся содержимое конверта, в котором, как он думал, лежало ещё одно письмо, где было написано, что это всё розыгрыш. Но пальцы Гоголя лишь цапнули несколько листов бумаги, - вернее, её остатков, - поднимая их вверх, тем самым доставая из конверта небольшую обгоревшую стопку рукописей, в которых уже толком нельзя было ничего разобрать. Широко улыбаясь и смотря в пустоту до предела расширенными глазами, Николай нервно тихо засмеялся. С каждой секундой его смех становился всё громче, мешаясь со слезами, стекающими по бледным щекам, и скоро уже во многих камерах был слышен дикий хохот сумасшедшего маньяка, который, казалось, вот – вот сорвёт голос. *** В окно одной из комнат общежития светил уличный фонарь, развеивая вечернюю зимнюю темноту и лишь добавляя яркости падающему пушистому снегу, заметающему всё вокруг и накрывающему сонный Санкт – Петербург толстым снежным белым ковром. За небольшим столом сидел парень с чёрными, как смоль, волосами и прекрасным взглядом глаз цвета сирени. Закутавшись в зелёный вязаный свитер со свободным горлом, тёплые чёрные штаны и махровые красные носки, Фёдор наблюдал за кружащимися в танце снежинками за толстым слоем оконного стекла, не пропускающего ненавистный ему холод внутрь помещения. Достоевский ждал Ивана, который ушёл заваривать чай и готовить им ужин, так как самого Фёдора к плите лучше было и на десять метров не подпускать. По телевизору шли новости, на которые, как всегда, он не обращал внимания – они служили лишь фоном для размышлений. Однако, на данный момент в голове Достоевского не было ни единой мысли: он просто любовался пейзажем зимнего вечернего двора. Правда, новостям всё же удалось привлечь внимание Фёдора. Из телевизора послышался знакомый голос ведущей, зачитывающей с теледиктора очередное событие. «Сегодня в тюрьме совершил самоубийство заключённый маньяк – Николай Гоголь. Напоминаю, что суд вынес строгий и справедливый вердикт: убийце дали пожизненный срок заключения в колонии строгого режима. Во время уборки на кухне заключённый заколол себя ножом: остановить и спасти убийцу не успели…» Достоевский со вздохом нажал на кнопку выключения. - Чтоб я ещё раз эти грёбаные новости посмотрел… - снова вздохнул парень, вставая со стула и подходя к окну, параллельно проходя мимо письменного стола и тыкая тонким пальцем на кнопку колонок, стоящих на нём: полилась мелодия песни «Дурной Вкус» - «Пластинки». Фёдор сразу же выкинул услышанное из головы – ему просто было всё равно. Он давно вычеркнул Николая из своей жизни. А может, это всё длительное время присутствовавшая ненависть к убийце подарила Достоевскому такую реакцию на будущее. В любом случае, Фёдору было плевать на смерть Гоголя; да и он не задумывался над тем, правильно это, или нет. Дверь скрипнула, открывшись от лёгкого пинка: в комнату вошёл Иван, держа на подносе чайник и две тарелки борща. - Борщ! – как ребёнок воскликнул Достоевский. – Ваня, ты святой! Фёдор подбежал к Гончарову, помогая донести поднос с едой до стола и осторожно его поставить, чтобы ничего не уронить и не пролить. - Да ладно тебе, его совсем не сложно готовить. – ответил Иван, смущённо улыбаясь. - И это ты говоришь человеку, который даже яичницу не в состоянии пожарить так, чтобы ничего не поджечь. – усмехнулся Достоевский, снова подходя к окну и бросая взгляд на фонарь, на фоне света которого, красиво кружась, летел снег. В это время закончилась песня, переключаясь на другой трек: «plenka» - «Cascade». - Ой, снег пошёл! – радуясь, Гончаров тоже подбежал к окну, смотря на снегопад, постепенно заметающий город. – А ты чего телевизор выключил? – наконец обратив внимание на играющую музыку и выключенный тёмный экран телевизора, спросил Иван. - Да ну этот телевизор, надоел… - отмахнулся Фёдор, вызывая тихий смешок Гончарова и с удивлённым лицом поворачиваясь в его сторону. - Что смешного – то? – выгнул бровь Достоевский, впрочем, и сам начиная улыбаться. - Ты так мило бухтишь, прямо как дед… - тихо захихикал Иван, прикрывая рот рукой и слегка наклоняя голову вперёд. - Ах, это я – то дед!? – в шутку возмутился Фёдор. – А ну иди сюда! Гончаров рванулся в сторону стола, но был перехвачен руками Достоевского, который схватил его за талию, приподнимая под его же вскрик и усаживая на подоконник, крепко обнимая за талию и смотря прямо в небесно – голубые глаза. Закончив смеяться, Иван осознал происходящую ситуацию, покраснев и отведя взгляд в пол, опустив голову. Холодные худые пальцы Фёдора мягко приподняли подбородок парня, заставляя того ещё больше покраснеть, встретившись взглядом с аметистовыми глазами. - Столько времени мы вместе, а ты всё так же мило смущаешься… - ласковым тихим голосом проговорил Достоевский, кладя руку на тёплую щёку Гончарова, слегка поглаживая её большим пальцем. Тот в ответ лишь мягко улыбнулся. - Я люблю тебя, Федя… - произнёс Иван, прижимаясь щекой к изящной ладони Фёдора. - Я тоже очень люблю тебя, Ваня… - выдохнул Достоевский прямо в губы Гончарова, как вдруг кто – то постучался и дверь в комнату открылась. - Вань, я спросить хотел. Ты там борщ сварил, мо – ож… - не договорил Пушкин, с округлёнными глазами смотря на происходящую перед ним картину. Спустя несколько секунд неловкой паузы, он выдавил: - … А я так и знал, что вы геи… Может мне тоже геем стать, раз с бабами не везёт?.. - Саня, блять! – одновременно выкрикнули Фёдор и Иван, недовольно смотря на пришедшего Александра. - Да всё – всё, сейчас уйду! А борщ – то пожрать можно? - Нет! – всё так же хором ответили парни. - Ну и не надо, не очень – то и хотелось… - пробубнил Пушкин, закрывая дверь. Достоевский вздохнул, снова было поворачиваясь к Гончарову, как вдруг снова раздался голос: - И это, совет на будущее: дверь на замок закрывайте… - Да иди уже на хуй! – снова в унисон заверещали они. - Всё – всё, ушёл я, ушёл! Едва дверь за Александром закрылась, Фёдор подошёл к ней, закрывая на защёлку и возвращаясь к Ивану, который всё так же сидел на подоконнике. Подойдя вплотную к Гончарову, Достоевский нежно взял его за подбородок, притягивая к себе и целуя. Иван обвил руками плечи парня, зарываясь пальцами в густые чёрные волосы, но вдруг что – то промычал, легонько отталкивая ничего не понимающего Фёдора от себя. - Борщ остынет! Достоевский засмеялся, потрепав Гончарова по мягким серо – голубым волосам и снимая его с подоконника, ставя на пол перед собой. - Ну, тогда пошли кушать. – Фёдор быстро поцеловал Ивана в лоб, снова подхватывая того на руки, неся в сторону стола. – Не зря же ты над ним на кухне корячился.