Проволока из вечности и одуванчиков

Не таяли во рту конфетки-шипучки и не взрывались салюты в новогоднюю ночь, птицы летним утром не пели и в глазах соленые озера расслаивались, и расслаивались, и расслаивались... До тебя, Феликс. Все до тебя — кома, из которой вывел меня твой свет. Ты кашлял цветами, убегал из дому и драл коленки об асфальт, а я все дул и дул; целовал и выцеловывал веснушки от румяных щек до острых плеч, а дальше не заходил. Солнце шугать нельзя — солнце взрывается тысячами огненных языков, плюется и кусает за макушку в середине июля; да кусает так, что откусывает. От тепла теряешь сознание. От нежной заботы теряешь голову. Ты кашлял цветами, а я собирал их и ставил в вазу. Они вечные, покрытые воском нашей тлеющей любви, им не страшно. Для них мы оставим полные карманы разноцветных леденцов, сахарную вату на палочке и упаковку печенья из автомата. Автомат, с которым ты воевал, Феликс. Ты кашлял цветами и высмеивал их кусты у себя в груди, вырывал с корнями и садил в моем сердце. Высаживал и лелеял — не кукушкой сбрасывал в чужое гнездо — любил. Я без тебя не знаю, чем их кормить, Феликс. Фотосинтез без солнца невозможен, как снег в мае — так ты говорил и смеялся с моей глупости. Я выучил, правда, запомнил. Но почему-то в мае снег пошел. Ты не мог меня обмануть, Феликс? — Ты не целуешь меня на прощание?, – Джисон клеил улыбки на щеки младшему. — Мы не прощаемся, Сони. Мы с тобой навсегда, – звучит бархатной занавеской на кухне, южным ветром, теплой вуалью обволакивает весь мир. Феликсов и Джисонов мир. И он тянет кошачьими глазами по небу, рисует звезды и сердца из облаков. Мечтает. — Дурак ты! Все равно и мы умрем когда-нибудь! — Мы превратимся в вазы на твоей кухне, – Феликс целует в лоб, передает вечную любовь. — А в них вырастут мои цветы. Идет? — Идет. И цветы срослись с дном потрескавшейся дымки стекла, засыпались пылью, целовали иссохлыми головами-пустышками деревянный стол — отдавали дань. Кланялись и клялись. И Джисон верил. Феликс кашлял цветами: откашливал фиалки, плевался ромашками и чихал одуванчиками. Феликс любил. И любовью превратился в вечность — как кустарник, с корнями вырвал Джисону сердце. Джисон любил. Цветам воду не менял — он знал, и без того вечные. И без того они Феликс. Ли разросся полем одуванчиков — солнце ведь. А астма все таки не щадит.