Вилорик

Как же давно я хотел взять ЕГО в плен! Ярый патриот, предводитель народного сопротивления, неуловимый парень, так рано превратившийся в мужчину. Он воплощал в себе все, что я ненавидел – бесстрашную молодость, беспорядочность действий, своей непредсказуемостью приносящую ему частую победу. Победу на всех фронтах, но это уже не важно, главное - победу на до мной. Эти бесконечные схватки затянулись на несколько лет, вымотали меня и сузили фокус внимания на одном человеке, заставив отрешиться от окружающего нас враждебного мира. Уже много месяцев мне наплевать, кто управляет нашими странами, где добыть хлеб на ужин, сколько идет война… она всегда где-то идет. Я мечтал заполучить ЕГО в свои руки, вывернуть наизнанку ЕГО душу, сломать ЕГО. Вот только не ожидал, что он окажется настолько красив… - Имя! - … Я хлестко бью его по лицу. Можно начать с легких пощечин, я никуда не спешу – вся ночь впереди, и она, наконец-то, принадлежит только нам двоим. - Имя! - … И еще разок. Посильнее. От второй пощечины на его щеке разгорается яркий румянец. Я разглядываю лицо врага вблизи, придвигаясь вплотную так, что могу почувствовать его теплое дыхание, мгновенно остывающее в промозглом холоде подвала. Матовая белизна его кожи и по-девичьи яркие, пухлые губы контрастируют с волевой челюстью и густыми, черными, упрямо нахмуренными бровями. Мужественно. Красиво. - Имя! – на этот раз вкладываю в пощечину почти всю силу, не дожидаясь молчания. Он поворачивает отдернувшееся от удара лицо обратно ко мне, медленно слизывает с треснувшей губы каплю крови и выплевывает в мою сторону, определенно намереваясь обхаркать мне форму: - Вилорик! - Вилорик… Я отряхиваю несуществующие пылинки с кителя цвета фельдграу – чертова немецкая педантичность - и медленно обхожу его по кругу, похлопывая офицерским стеком по своей ладони, наслаждаясь видом. Он, абсолютно голый, подвешенный за руки жесткой бечевкой так, что касается ледяного пола лишь кончиками поджатых пальцев, все равно не выглядит смирившимся, сверкая из-под смоляных кудрей злобным взглядом блестящих жеребячьих глаз. Люблю лошадей. - Вилорик… и что же по – вашему означает «Вилорик»? – презрительно кривлю губы. - Владимир Ильич Ленин, Освободитель Рабочих И Крестьян! – торжественно выдает он, розовея щеками от прихлынувшего к лицу патриотизма и неосознанно вытягивается по струнке, как на параде, становясь на цыпочки. Да уж, не ожидал. Имя соответствует ему, как никому. Я глумливо хмыкаю, достаю дорогой костяной гребень и тщательно зачесываю выпавшие из моей нагуталиненной идеальной прически пряди золотистых волос на бок, не пытаясь скрыть издевательскую улыбочку. Я знаю, что в этот момент выражение моих светло голубых прищуренных глаз жестоко, как никогда. Потому, что я – истинный ариец. Потому, что я хочу проявить к нему свою жестокость. Я еще несколько раз обхожу вокруг него, пристально рассматривая отборный русский экземпляр. Вилорик немного пониже меня, по-юношески поджарый, длинноногий и широкоплечий. Редкие темные родинки, соски – ежевички и блядская дорожка темных кудрей, перетекающая в густую поросль вокруг половых органов, поджатых от холода. Я торможу напротив его аппетитной маленькой задницы, надолго залипая взглядом на двух трогательных поясничных ямочках, внезапно чувствуя, как тяжелеет в паху. С трудом придя в себя и еще сильнее разозлившись, я приступаю к скучному допросу, развлекая себя поркой: - Звание! – удар стека по спине, средней силы, до багровой отметины. - … - Номер части! – удар. - … - Имя командира! – удар… - … Бесконечно быстро, бесконечно долго. Вилорик извивается под моим стеком, упорно молчит, до крови прикусив губу. Я даю ему передохнуть, обхожу кругом, продолжаю допрос. Наконец он издает первые стоны, переходящие в крики, затем – в мат, в отборный мат… ни единой полезной информации. Временами он удивляет меня с филологической точки зрения, и я стараюсь пополнить знание русского матерного языка. С каждым звонким ударом стека, с каждым хриплым вскриком, с каждым изгибом молодого тела во мне поднимается похоть, преодолевать которую не хватает сил. Немецкая выдержка дает трещину, и я бросаю стек на каменный пол, обхватываю горячее, запотевшее тело руками, вжимаюсь грудью в дрожащую спину и закусываю его шею, сильно, властно. Насладившись протяжным стоном раненого зверя, наконец почуявшего, что его сейчас сожрут живьем, шепчу Вилорику в ухо: - А что ты, Вилорик, думаешь про анальный секс? Он начинает дергаться в моих руках, пытаясь убежать, яростно вырываться из моего плена, но я зажимаю его сильнее, и он возмущенно кричит в ответ: - Фриц! Гнида фашистская! Извращенец арийский! Русский боец никогда не даст врагу свою жопу! Чтоб ты в говне утонул! Чтоб твой хер никогда не отмылся! Чтоб тебя… Поздно кричать. Пользуясь моментом его слепой ярости я уже встал перед ним на колени и без предисловий вобрал в рот его член. И что бы там ни верещала эта русская свинья, но еще до глубокого погружения его орган был заинтересованно приподнят. Лживые коммунисты врут не только гражданам своей страны, но и сами себе. Я применяю к Вилорику высший пилотаж немецкого минета, наслаждаясь эффектом и заводясь до такой степени, что начинаю, как подросток, поглаживать свой пах, не снимая форменных выглаженных брюк. Пусть испачкаются на полу колени, пусть вся ширинка пропитается моей смазкой – все равно. В этот момент нет ничего прекраснее Вилорика, содрогающегося в сладкой пытке. Я то замедляю темп, насаживаясь по самые гланды и вылизывая головку круговыми движениями, играя с уздечкой, то ускоряюсь до амплитуды швейной машины «Зингер». Вилорик вскрикивает при каждом ударе моих губ о лобок, протяжно стонет и всхлипывает от медленных пыток, а я продолжаю самозабвенно сосать, ломая его гетеросексуальные стереотипы до тех пор, пока вражина не начинает обреченно всхлипывать. Я неохотно выпускаю изо рта прекрасный, твердый, подрагивающий орган, встаю с колен, нависаю над ним, приподнимая его лицо за подбородок себе навстречу, и еще раз строго спрашиваю: - Так что ты, Вилорик, думаешь про анальный секс? Вилорик поспешно вытирает мокрое от слез лицо о свое плечо, и я не могу понять, чего в этом жесте больше – досады или безнадежности. Хотя мне теперь не важно. Парень заливается стыдливым румянцем и шепчет в мои губы: - Мне партия не разрешает… Обхожу его сзади, на этот раз гася ехидную ухмылку и опять шепчу на ушко: - А МНЕ партия разрешает абсолютно все. И даже такие вещи, о которых ты не имеешь представления. Именно их я тебе и продемонстрирую, но с одним условием. Ты будешь хорошим и послушным мальчиком, а после расскажешь все свои секреты. - Нет! – вскрикивает Вилорик, но я не слушаю его, больше не обращаю внимания на его слезы и мольбы. Смачно сплевываю себе на ладонь, раздвигаю непокорные ягодицы и неспешно смазываю слюной его зажатую розовую дырочку. И еще раз. И еще. Извлекаю свой толстый член из ширинки, самодовольно взвешиваю в руке. Хорош! Даже не думаю раздеваться в таком холоде. В моих жилах течет голубая кровь, в отличие от вспотевшего еще во время порки, мокрого как мышь пленника. Вилорик кричит, как резаный, когда толстая головка начинает продираться сквозь тугое кольцо мышц, когда ствол с каждым заходом погружается все глубже в узкое нутро, когда я вставляю до упора и набираю темп. Он пытается соскочить с меня, но я натягиваю его бедра на себя, выгибаю его, не даю уйти. Я вхожу в него, не позволяя страсти ослепить себя, контролируя каждое движение, равномерно, методично, раз за разом, пока он наконец не смиряется со свершившимся и повисает без движения. Тогда я берусь за него всерьез. Я обхватываю его почти совсем опавший член рукой, погружаюсь на всю глубину и замираю, давая привыкнуть к ощущениям, пригвоздив его тело к своей руке, словно бабочку булавкой – насквозь. Наконец, когда его дыхание выравнивается, я принимаюсь дрочить. Властно, умело, с оттяжечкой, совершенно не двигаясь у него внутри до тех пор, пока Вилорик – младший не поднимается как следует. Мне достаточно просто чувствовать его надетым на себя, улавливать плотью сокращение его внутренних мышц в ответ на мою ласку, чтобы испытывать удовольствие. Чтобы продлить его нам обоим. Вот теперь я его внимательно слушаю, ведь сзади не видно лица. Парень часто, судорожно дышит, и я наращиваю темп до его размеренных стонов. Наконец настает момент, когда он приближается к оргазму, я чувствую судорожное сжатие и начинаю двигаться. Плавно, аккуратно, на всю длину, выходя каждый раз из него, наслаждаясь пошлым чмокающим звуком, постепенно ускоряясь, а потом трахаю его, скользкого, раскрывшегося, крою, как кобылу, до шлепков бедрами по ягодицам, а он долбится в мою мокрую от его смазки руку. Я двигаюсь синхронно с рукой, и он прекращает понимать, где подает, а где – принимает. Для него эти ощущения сливаются в одно, он сладострастно вскрикивает при каждом толчке, начинает подмахивать все резче и сильнее и снова подходит к оргазму. А я останавливаюсь. Прекращаю двигаться вообще. Вилорик разочарованно стонет, но быстро находит выход – начинает сам раскачиваться вперед – в мой кулак, назад – на мой член. Его трясет, как под высоковольтным током, а я держусь из последних сил. И когда он, наконец, заходится в конвульсиях сокрушительного оргазма, я изливаюсь в него, придя к финалу от тугого сжатия растраханной докрасна дырки. Тело в моих руках обмякает, но я не сразу выхожу из Вилорика – слишком сладко у него внутри. Да и ему уже все равно – он явно без сознания. Теперь он точно мне все расскажет. * Я с удовольствием тянусь, не открывая глаз, ощущая прохладу шелкового постельного белья и теплый солнечный луч на лице. Теперь мне исполнилось тридцать пять, пора себя поберечь. Вспомнив сегодняшнюю ночь, слепо шарю по подушкам рукой, нахожу горячее тело рядом и все-таки просыпаюсь, встречаясь своим холодным взглядом с улыбчивыми жеребячьими глазами, с хитринкой смотрящими на меня. Мой пленник тихо произносит, боясь еще больше сорвать охрипший голос: - Доброе утро, Фриц! - Доброе утро... Вилорик! - Прекрати уже, немчура, наигрались! – смеется в ответ мое молодое чудо, резво выбираясь из кровати и убегая в сторону кухни, сверкая чудесным голым задом. Заворачиваюсь в простыню и шлепаю за ним, предвкушая чашечку кофе со сливками. Горделиво усаживаюсь на высокий барный стул, принимаю мужественную позу, выгодно демонстрирующую парню мою нордическую красоту и, стараясь не показывать волнения, как бы невзначай спрашиваю: - Тебе самому понравилось? - Конечно, - лучится счастьем мой мальчик. – Ты воплотил мечту! Давно хотел побывать у тебя в плену. - Да, ночь была прекрасной. И ты все-таки рассказал мне под утро все свои секреты… - Далеко не все! – смеется он, заигрывая. – На мой день рождения я тоже хочу в подарок игру, - подмигивает мне, - но только ту, которую захочешь ты. Тем более ваш родовой замок располагает… - Виталик, послушай, может быть, ну ее, эту Россию? Давай ко мне, здесь тоже нужны специалисты, у тебя свободный немецкий… У меня жилищные условия получше… Надоели эти отношения на расстоянии… а хочешь – переедем в Берлин, купим квартирку, собачку заведем? - Во – первых, не Виталик, а Вилорик! А во – вторых, твой Берлин уже наш! Завоеван нашими войсками… - хохочет, убегая, уворачиваясь от меня, точно зная, что из моего плена ему не сбежать, и я бросаюсь ему вдогонку. Вилорик…