Твой Плутоний

      Крик его Кати, оглушительный грохот взрыва будто над самым ухом и сводящая с ума боль — последнее, что Нечаев помнит. И потому он искренне удивляется, когда придя в сознание, обнаруживает, что никакой боли нет. Как и нет его жены. Нет даже облезлых стен вражеской камеры для военнопленных или больничной палаты где-то на родной земле — в чем-то из этого он ожидал очутиться по пробуждении после провала задания, ставшего теперь очевидным. Зато есть Волшебник. Сергей бы подумал, что вся эта погоня за террористами была просто затяжным кошмаром, но на него куда больше походит то, в чем он оказывается теперь. Стоящий перед ним шеф выглядит гораздо ниже, чем обычно. Почти до комичного, потому что теперь почему-то едва достает ему хотя бы до груди. Будто сам Сергей сидит перед ним на заборе или очень высоком стуле. Сколько Нечаев его помнил, Дмитрий Сергеевич всегда славился своим презентабельным видом и абсолютной непоколебимостью, даже когда все вокруг него, казалось, готово было вот-вот развалиться к чертям, но сейчас на него просто жалко смотреть — отчетливо выделяющиеся круги под глазами, будто он не спал добрую неделю (и столько же не ухаживал за бородой); неряшливая одежда, выглядывающая из-за пол незастегнутого белого халата, на правом рукаве которого виднеются капли не то кофе, не то застарелой крови; затравленный, бесконечно усталый взгляд обычно теплых карих глаз, ныне лишенных этого тепла (и вместе с ним — будто самой жизни) и теперь до краев заполненных непонятной майору виной. Это странно.       Но еще страннее то, что Нечаев не чувствует не только боль…       Мысли тут же охватывает паника от запоздалого осознания.

Он не чувствует свое тело.

      Его что… парализовало?       Страшную догадку косвенно подтверждает взгляд Дмитрия Сергеевича: шеф смотрит на него так, будто уже его похоронил. А потом внезапно отдает приказ:       — Плутоний, уничтожь этого робота.       «Что?»       Тогда-то Сергей понимает, что ошибся. Нет, его не парализовало. Но какой-то слабой, до смерти напуганной частью своей души он начинает об этом жалеть. Ведь то, что бы сейчас ни являлось его телом, ему все равно не подчиняется. Будто и не принадлежит. В два стремительных прыжка это нечто преодолевает расстояние от места, где стояло еще миг назад, до ничего не подозревающего Вовчика в центре комнаты. Сергей видел подобных ему в деле на тренировочных боях. У этой модели лаборанта черный корпус, она новее, оснащена лазером и в целом более продвинута. Однако никакое из этих преимуществ не спасает бедолагу от того, что с ним происходит в следующую же секунду. Он не успевает хотя бы даже принять боевую стойку, как мускулистая стальная нога того, в чем находится с каждой секундой все сильнее недоумевающий Нечаев, делает ему подсечку, заставляя грузно повалиться на пол, чтобы в тот же миг обрушить такой же искусственный локоть ему на шею, отрывая голову роболаборанта с такой пугающей легкостью, словно та вообще не была прикручена к телу. После этого Сергея охватывает уже ничем не прикрытый страх на тонкой грани с откровенным ужасом. Это чувство оказывается столь сильно, что за ним до майора даже не сразу доходит, где он вообще находился все это время. Его новая жуткая оболочка успевает совершить кувырок в воздухе, уничтожая сразу двух прилетевших на починку Вовчика «пчел» одним ударом ноги, а при приземлении еще и раздавить своим явно немалым весом АМУ-68, раскалывая коленом его корпус, будто скорлупу переспелого ореха, когда в окружающем пространстве, меняющемся перед его взором с нечеловеческой скоростью, им наконец узнается главный зал одного из полигонов на Предприятии 3826. Сергей смутно помнит его, так как зимой пару лет назад он с другими ребятами из отряда тренировался здесь в ведении тактического боя. В тот день они выступали друг против друга, поделившись на две равные по численности группы, и Нечаевы, как и всегда, находились в одной команде. Все-таки в личном составе Аргентума существовало негласное правило: никогда не разделять этих двоих.       Но теперь здесь нет ни единого живого человека, кроме Дмитрия Сергеевича, предусмотрительно укрывшегося от летящих во все стороны частей тел других роботов за энергетическим барьером. Ведь сам он совершенно точно уже не человек, тоскливо осознает Сергей, когда наблюдает, можно сказать, из первых рядов за тем, как «он» ударом кулака впечатывает очередного Вовчика в эту самую стену, отчего по ней проходит искрящаяся рябь. И дело даже не в его новых руках или ногах цвета заводской серости. Это могли бы быть протезы — мало ли, полимерные, что больше похожи на реальные живые конечности, по какой-то причине ему не подошли или еще что в этом духе. Если бы не одно но: и с такими продвинутыми протезами человек, пусть даже из элитного боевого отряда, вряд ли будет способен за секунды положить десяток роботов, не имея при себе ничего, кроме этих самых аугментированных конечностей. Не говоря уже о том, что простой человек также не способен стрелять долбаным лазерным лучом прямо из башки. Если у него наверху располагается именно она, конечно. В комнате нет ни одной нормально отражающей поверхности, чтобы увидеть, чем он, блядь, вообще стал. Хотя, конечно, вполне себе человеческие на вид конечности из стали сами по себе служат неплохой подсказкой.       Нечаев никогда не тешил себя иллюзиями. Знал, что каждый солдат, тем более состоящий в «Аргентуме», — это в первую очередь оружие. И никогда против этого не возражал. Он любил свою родину, его желание защищать ее от любой угрозы как снаружи, так и изнутри было искренним. Личным и никем не навязанным. Никто ему оное не внушал и уж тем более не подавал под видом приказа, который нельзя ослушаться. Но Сергей не был готов к тому, что когда-нибудь станет оружием еще и буквально. Полная потеря воли точно не входила в его контракт.

И кому как не Дмитрию Сергеевичу об этом знать?!

      — Достаточно, — легок на помине. — Плутоний, ко мне.       «А что ж сразу не «к ноге»-то?» — сокрушенно думает Сергей, когда его тело, отобравшее у него не только волю, но и позывной, вновь подходит к академику, словно послушная собачка, возвращающаяся к ногам своего хозяина. Хотя хищническая грация в движениях андроида вызывает у последнего ассоциации скорее с тигром. Или все же снежным барсом — расцветка больше подходит. Особенно глаз, в которые он уже никогда не сможет заглянуть. Но будет помнить их до последнего вздоха.       — Ну и каков твой вердикт? — отгоняя мрачные мысли, обращается Дмитрий отнюдь не к Плутонию, а к перчатке на своей левой руке. В первый раз Сергей ее не заметил, так как на тот момент его голова, тоже ему неподконтрольная, была опущена недостаточно сильно.       — Знаешь, поначалу я скептически относился к тому, с каким маниакальным упорством ты пытался довести этого андроида до совершенства, но теперь я готов признать, что у тебя это действительно получилось… — в почти что удивленной задумчивости произносит так хорошо знакомым ему голосом товарища Захарова. Иронично, что с живым профессором Сергей пересекался крайне редко, так как большую часть времени тот проводил не на «Челомее», а в комплексе «Павлов». Как-то толком пообщаться с ним ему довелось уже после некоего несчастного случая, связанного с экспериментальным полимером, из-за которого профессор и стал тем, кем (а точнее чем) теперь является. Его всегда удивляло то, как при таком сильном расхождении во взглядах по многим вопросам с Дмитрием Сергеевичем, он оставался его ближайшим соратником. Что шеф, в общем-то, демонстрирует и сейчас, раз взял того с собой. — Тебе не только удалось сохранить боевые навыки майора в полном объеме, но даже преумножить их эффективность минимум в два раза. Я тебя поздравляю. Осталась сущая мелочь: следует откалибровать андроиду нижние конечности. Его правая нога немного виляет в сторону, когда он поднимает ее выше плеча, чего быть не должно. Еще я регистрирую небольшую задержку в приеме голосовой команды. Она длится всего доли секунды, но ты и сам знаешь, как они важны. И не только в работе телохранителя.       «Телохранителя?» — удивляется про себя Сергей, потому что… ну, что ему еще-то остается? Из своего у него теперь лишь мысли, что уже обещает стать огромной проблемой в и без того кажущемся сейчас безрадостным будущем.       — Сегодня же займусь этим, — Дмитрий больше сонно клюет носом, чем утвердительно кивает, проводя ладонью правой руки по лицу. Судя по загоревшимся на миг чуть ярче диодам на кончиках проводов, Харитона его ответ явно не устраивает.       — Завтра, Дима.       — Это еще почему?!       — Потому что уже второй час ночи, и ты еле стоишь на ногах, полагаю? — полувопросительно-полуосуждающе отвечает Захаров на его негодование. — Это мне, а не тебе больше не нужен сон, если ты вдруг забыл об этом в своей погоне за призраком.       — Хорошо, хорошо, — говорит шеф явно только для того, чтобы от него отстали. Уж Сергей-то неплохо знаком с этим «тоном неисправимого трудоголика», как он раньше называл оный в шутку, весьма точно передразнивая их шефа перед заливисто смеющейся Катей. — Я тебя понял…       — Я уж надеюсь, — и, судя по отчетливо слышному скепсису в голосе Харитона, тот тоже прекрасно это понимает. — Моя помощь больше не требуется?       — Нет, благодарю, — помедлив, Сеченов тише, будто из взявшейся из ниоткуда робости, добавляет. — За все…       — Если честно, я уже об этом жалею, — так по-человечески вздыхают из перчатки. — Ну уж ладно теперь. Что сделано, то сделано. Оставляю тебя наедине с твоей новой любимой игрушкой.       Жгутики уже скрываются за красной звездой в центре перчатки, когда Дмитрий вдруг цедит сквозь зубы:       — Плутоний мне не игрушка…       И профессор Захаров не был бы профессором Захаровым, хоть десять раз преврати его в «полимерную соплю», если бы проигнорировал это, позволив оппоненту оставить последнее слово за собой. Звезда раскрывается вновь, являя возбужденно покачивающиеся из стороны в сторону проводки, словно, будь тело все еще при Харитоне, он бы сейчас расхаживал по комнате, зло сверкая глазами из-под очков в сторону старого друга.       — Ты сам-то в это веришь, Дима?! Что как не самые любимые игрушки стремятся починить детишки и всякие сентиментальные глупцы вроде тебя вместо того, чтобы просто заменить испорченную вещь? Зашивают, склеивают или подкрашивают, тратя силы и время на то, что следовало бы вовсе выбросить и жить дальше? Тем более ты, прости уж, как-то староват для игрушек. В твоем возрасте их уже положено раздавать внукам. Но ведь это давно не вариант, так ведь? — жгутики перчатки многозначительно кивают в сторону андроида, запутывая и без того несчастного Сергея еще больше столь странным дополнением, в то время как Сеченов только упрямо поджимает губы.       — Все сказал?       — Нет. Я забыл напомнить тебе, что ты совершаешь большую ошибку, — фыркает Харитон. — Вот теперь все.       В любой другой ситуации Нечаев бы даже повеселился с этой перепалки. Хотя бы Захаров остается прежним, пусть даже в форме полимерной перчатки. Но сейчас ему совсем не до смеха. Даже наоборот: слова академика звучат для него как приговор на судьбу более страшную, чем смерть. Оглушительно и беспощадно. Ведь если Харитон прав…

Ему уже никогда не увидеть свободы.

      — Не слушай его брюзжание, Серёж. И опустись на одно колено, пожалуйста, — на следующих словах губы Сеченова трогает слабая улыбка. Но в ней нет веселья. Только горечь. — Все-таки ты теперь еще выше меня, чем раньше…       Сергей выполняет просьбу, которая ему все равно что приказ, как бы мягко тот ни звучал. Когда они оказываются почти на одном уровне, Дмитрий протягивает правую руку, обнимая ладонью то, что, должно быть, является его новым лицом. Конечно же, майор ничего не чувствует от этого прикосновения. По крайней мере, физически. О моральном как-то и думать не хочется, не то велик риск попросту сойти с ума. А ему только этого сейчас не хватало для полного счастья!       — Я обязательно найду способ вернуть тебя, обещаю…       Но эти слова, произнесенные дрожащим шепотом, вселяют в Сергея отнюдь не надежду.

А страх.

      «Что же вы со мной сделали, Дмитрий Сергеевич…» — с глухой обреченностью думает Сергей, что отныне и, скорее всего, уже навсегда исключительно Плутоний. Потому что думать и безоговорочно подчиняться хозяину — это все, на что он, как его личный андроид-телохранитель, теперь способен.