Твой Плутоний

      С той самой ночи Нечаев действительно не отходит от шефа ни на шаг. Не в буквальном смысле, конечно — андроид всегда сохраняет почтительное расстояние в пару метров от хозяина, чтобы не складывалось ощущение, будто он стоит над его душой, поскольку Сеченов все-таки создавал себе телохранителя, а не надзирателя. Так с момента пробуждения проходит (если еще есть смысл верить внутренним часам) что-то около месяца, который этот самый телохранитель, а следовательно и сам Сергей, полностью проводит рядом с Дмитрием Сергеевичем. Он как будто повторно обручился, ей-богу! Мысль нелепая донельзя, конечно, и заставляет уже не в первый раз задумываться о том, о чем явно не следует, но юмор хоть как-то помогает его разуму пока что держаться на плаву адекватности. Еще бы он помогал Нечаеву забыть о том, что он теперь из себя представляет. Но, к сожалению, это уже гораздо сложнее.       Даже если бы он не возвышался над остальными, нормальными и, черт возьми, живыми людьми головы на три минимум, игнорировать настороженные взгляды этих самых людей просто невозможно. Каждый первый встречный смотрит на Плутония, с которым Сергей упорно продолжал себя разграничивать, как на посаженную на хлипкий поводок бешеную собаку, не то где-то потерявшую, не то попросту сгрызшую свой намордник. Будто ждут, что ему вот-вот прикрикнут «фас». И можно ли их за это винить? Он своими глазами видел, что происходит, когда Плутоний получает эту команду, пусть и перефразированную на более нейтральный манер для вящего спокойствия окружающих. Вот только не очень-то подмена слов помогает, судя по тому, как глаза собеседников шефа все равно то и дело непроизвольно поднимаются с его лица на возвышающуюся за его плечом стальную махину. Умением читать чужие мысли с новым телом Нечаев, увы, не обзавелся, но не так уж необходимо быть телепатом, чтобы примерно понимать, что эти люди думают. В такие моменты у них разве что на лбу не написано: «где гарантии, что товарищ Сеченов не прикажет своему роботизированному цепному псу избавиться от неугодного человека»? Не зря же все, что Плутоний использует для защиты хозяина, столь же эффективно пригождается и в нападении. Один только лазер чего стоит. А эти жуткие стальные когти? Это в какой такой стране шинкование нападавшего на фарш все еще считается самообороной?       Еще пару месяцев назад Нечаев бы обругал себя за такие мысли о шефе, главными чертами которого всегда считал именно что гуманность и человеколюбие. Но теперь, будучи вот уже месяц похороненным заживо в своем стальном гробу с его впечатляющими способностями наносить несовместимые с жизнью увечья, он уже не так уверен, что вообще когда-либо действительно знал Дмитрия Сергеевича, а не просто думал, что знает. Потому что шеф, которого он знал, никогда бы так с ним не поступил. Вывод из этого напрашивается простой: о своем шефе он не знал ровным счетом нихуя, так что теперь вот расплачивается за это свое незнание и доверчивость. И плату с него взяли, на его взгляд, непомерно высокую. Но в какую инстанцию жаловаться-то с его поистине уникальным случаем, даже если бы он мог это сделать? А если бы мог и даже нашел куда обратиться, то сотрудники данного учреждения, скорее всего, от одного его вида с криками побросали бы свои места, едва он успел бы переступить порог.       Нечаев иллюзий больше не питал — видел, как выглядит со стороны. Это случилось весьма необычным образом еще в ночь пробуждения. Потому что тогда Сергей еще не подозревал, что шеф действительно вознамерился отныне всюду таскать его за собой. В том числе и к себе домой. Это место узналось майором моментально, поскольку он бывал в нем не сильно реже, чем в своей собственной квартире. Что с Катей, что сам по себе. И судя по тому, как уже в коридоре Сеченов замешкался, не спеша разуться и вместо этого смеряя Плутония неприлично долгим взглядом, академик подумал о том же самом. Однако сам Сергей тогда в ужасе пялился не на него, а в свое отражение в зеркале шкафа за его спиной. Тот был достаточно высоким, чтобы охватывать всю фигуру андроида. И какая это была фигура… Ничто бы не смогло подготовить Нечаева к такому зрелищу, а ведь он войну прошел и повидал немало. Из зеркала на него «смотрел» широкоплечий стальной гигант без лица, но с черным гребешком на макушке, повторявшим форму его прически, а его лоб венчал хорошо знакомый каждому советскому гражданину символ в виде выпуклой красной звезды. На взгляд Нечаева, от последней детали веяло каким-то форменным издевательством. Как будто он и без этого не чувствовал себя вещью! Что дальше? Может, где-то на теле этого крепыша еще и выгравировано гордое «сделано в СССР»?! Он бы не удивился…       Зловещий вид андроида не умалял даже нелепый слитый костюм более темного серого цвета, чем все остальное тело, частью которого он, видимо, являлся. Как будто Сергей нацепил на себя один из балетных купальников Кати. Хотя, опять же, по его личному мнению, балерун из него был, как из его тещи — божий одуванчик, что днем болтает с соседками на лавочке у подъезда, а по вечерам вяжет носочки своим будущим внукам. Катя как-то пыталась забавы ради научить его парочке «па», но от занятий пришлось отказаться, как только он — случайно, честное слово — снес ногой ее любимую хрустальную вазочку с трельяжа, в процессе еще и чуть не потянув себе спину. Он, конечно, состроил тогда виноватую печальную физиономию, зная, что перед ней никогда не могла устоять ни Катя, ни даже Дмитрий Сергеевич, но про себя вздохнул с облегчением. Отмучился.       Кто бы мог предположить, что спустя пару лет он вновь примерит на себя это амплуа, так еще и таким странным образом? Или что он будет как преданная собачка «спать» на коврике у двери в спальню, охраняя своего шефа, из начальника и близкого друга ставшего ему единоличным хозяином? А ведь тот еще и заимел привычку желать ему спокойной ночи перед сном, твою мать! Еще одна жестокая издевка, если бы кто-то спросил мнение майора, и если бы он вообще мог его озвучить, конечно. Он ведь теперь не может не то что спать, а хотя бы чувствовать усталость. Как будто полимерная начинка Плутония каким-то образом поддерживала не только жизнеспособность, но и бодрость его мозга. А бессмертие-то, оказывается, пришел он по итогу к неутешительному выводу, та еще хрень…       Вот так они и провели вместе столько времени, сколько оного в своей прошлой жизни майор не смог бы набрать, наверное, даже если бы объединил все моменты их совместного с шефом времяпрепровождения за последние полгода. И это при том, что взаимоотношения Сеченова с четой Нечаевых всегда больше походили уже не столько на дружеские, сколько на откровенно семейные. До той степени близости, что как-то раз эта неугомонная парочка умудрилась затащить своего любимого трудоголика с собой в отпуск, удивившись собственному успеху в убеждении упрямца не меньше самого академика. Славное было время. Война наконец-то закончилась, и шеф в кои-то веки смог перевести дух после его собственной борьбы с самой смертью, прошедшей по миру эпидемией коричневой чумы. В их семейном фотоальбоме надежно хранится память о днях того отпуска в форме фотографий, на одной из которой, самой любимой Сергеем, их шеф запечатлен в очень уж презабавном, если не сказать нелепом виде, никак не вяжущимся с его величественным образом одного из героев страны. На фотографии облепленный ухмыляющимися от уха до уха Нечаевыми с двух сторон красный как рак Дмитрий Сергеевич, уступающий в росте сразу обоим агентам, хоть и тоже едва заметно улыбается, но при этом стыдливо прикрывает глаза рукой, поскольку умудрился в тот день уснуть под палящим солнцем на шезлонге в ожидании возвращения супругов, слишком увлекшихся игрой в волейбол с веселой компанией незнакомцев. Сергей в шутку называл эту фотографию своим компроматом на шефа, а сам всегда смотрел на нее с щемящей нежностью в груди и необъяснимым даже самому себе отголоском странного томления уже в более южном от нее направлении, что испытал вечером того же дня, когда в знак извинения за свою оплошность помогал так забавно дующемуся на обоих Сеченову нанести на тело мазь от солнечных ожогов.       Теперь это кажется бесконечно далеким воспоминанием из другой жизни. В самом буквальном смысле этого словосочетания. Если то, через что он проходит сейчас, вообще можно назвать не то что нынешней, а хоть какой-то жизнью. Текущее положение волей-неволей наталкивало Сергея на философские размышления, побуждая задаваться вопросом о самой природе такого явления, как жизнь. Заключается ли она в моральных и физических чувствах или достаточно просто осознавать себя? Как там говорил один философ древности? «Мыслю — следовательно существую?» Но ведь существование и жизнь это далеко не одно и то же! Уж теперь-то Нечаев об этом знал как никто другой. Еще немного такого вот существования, и он вполне будет способен хоть научный трактат по теме написать, да только нечем. Спустя месяц ни руки, ни остальное тело его все так же не слушаются, и с каждым проходящим днем надежда добиться обратного истончается, как тонкая корка льда под весенним солнцем. Оттого все сильнее хочется не думать вообще. Следовательно — не существовать. Всяко лучше, чем встречать очередной новый день с осознанием того, что он уже никогда не почувствует ни приятной усталости в теле после тренировки, ни тепла летнего солнца, ни ласкового дуновения ветра или объятий благостно прохладной воды, ни сладость любимого лакомства на языке или рыхлость горячего песка под ногами. Ни Катю в своих руках… Ни даже Дмитрия Сергеевича, хоть тот теперь, казалось бы, рядом каждую минуту. Вот интересно, скучает ли профессор Захаров по подобным маленьким радостям жизни или его действительно полностью устраивает бытность невнятной черной жижей без нужд и потребностей? Впрочем, эта жижа хотя бы может двигаться и говорить, в отличие от некоторых…       Сергей бы вздохнул, да опять же: нечем. После обещанной Дмитрием калибровки его нового тела не изменилось ровным счетом ничего, кроме улучшения плавности движений андроида как в бою, так и просто при передвижении. Даже приказы Плутоний все еще принимает с незначительной, но все-таки задержкой. Что сейчас и обсуждают между собой ученые друзья в кабинете Сеченова, пока Плутоний бессменным стражем стоит по правую сторону от кресла хозяина.       — Ты ведь не думаешь, что он… — не переставая сверлить своего роботизированного телохранителя полным смутной тревоги взглядом, Дмитрий обрывает себя на полуслове, словно по какой-то причине не может произнести вслух пришедшую ему на ум мысль до конца. В Сергее на миг загорается надежда от смелой догадки. И ее тут же высказывает Харитон, голос которого звучит уже не из перчатки, безжизненной тряпкой лежащей сейчас на столе, а из динамика расположенной рядом с ней «груши».       — Что? Сохранил сознание? — в отличие от замешкавшегося Сеченова, Захаров сразу рубит с плеча, как всегда безусловно угадывая ход его мыслей. Еще бы он не был способен на такое после десятков лет дружбы! Физически он сегодня не в перчатке, а в своей личной лаборатории на Предприятии, где денно и нощно трудится над поиском новых возможностей полимера. — Крайне маловероятно. Хотя полимер действительно смог сохранить и поддержать часть нейронных связей в его мозгу, их либо осталось слишком мало для автономного функционирования, либо сохранились только самые бесполезные из них. В противном случае новые нейронные связи образовались бы еще при первом включении андроида, синхронизировавшись если не с искусственной нервной системой, то хотя бы голосовым модулем. Плутоний проявлял при тебе какие-либо признаки осознанности?       Дмитрий качает головой, словно забывая, что собеседник сейчас не может видеть этого жеста. Либо делает это для Плутония…       — Насколько я успел заметить, нет.       На приободрившегося было от темы разговора Сергея вновь накатывает отчаяние. Ну конечно, горько вздыхает он про себя, как можно заметить то, чего нет?! Если бы он только мог подать знак. Хотя бы крошечный. Прямо сейчас, пока шеф смотрит на него в упор…       — Вот и не забивай себе голову, Дима, — своим ответом Харитон все равно что забивает гвозди в крышку его гроба. Или скорее приваривает ее края, ведь гроб его целиком из стали. — У нас с тобой есть более важные дела.       Услышанное побуждает Дмитрия нахмуриться и в недовольстве повысить голос:       — Более важные, чем вероятность того, что я собственноручно запер сознание своего агента в чертовом лимбо, а то и вовсе в самом андроиде?!       Выведенный из себя Волшебник — редкое зрелище. Сергей бы даже присвистнул, будь ему чем. Умение Захарова как никто другой действовать невозмутимому будто удав Дмитрию Сергеевичу на нервы всегда его невольно восхищало. Неожиданно для себя он находит слабое, но утешение в том, что задержка в приеме андроидом команды беспокоит шефа хотя бы не из педантичности натуры, а все-таки из каких-никаких, да отголосков заботы о нем, своем бывшем (ли) агенте. Пока не дает себе мысленную затрещину, чтобы напомнить, к чему эта сраная забота привела. Да и забота ли это вообще? Может, доброму волшебнику просто не хотелось расставаться с любимой вещью, что при жизни даже не подозревала о своей сущности в глазах того, кого искренне считала одним из своих самых близких людей. Не думать о таком раскладе, признаться, с каждым днем все труднее. Особенно когда ты только и можешь, что бесконечно думать.       — Представь себе, да. Об этом стоило задуматься до того, как ты решил расшибиться в лепешку, но сохранить своего дражайшего майора, пусть даже теперь от него остались одни мозги в твоей стальной кукле! И прежде, чем ты опять заведешь свою шарманку в духе «что еще мне оставалось делать, Харитон!», продолжая при этом упрямо игнорировать мои советы, потому что тебе, видите ли, нужны другие, более устраивающие, я повторюсь: сознание майора не могло сохраниться. Это почти невозможно с тем количеством манипуляций, что были проведены над его мозгом, и ты это знаешь ничуть не хуже меня.       — Ключевое слово «почти», — вздыхая, возражает Сеченов уже спокойнее, хотя так и не перестает постукивать пальцами по столу. — Что-то ведь вызывает эту задержку…       — Ты пытаешься схватиться за соломинку, Дима! Снова.       Взгляд Дмитрия не сходит с «лица» андроида, а только тяжелеет, наполняясь уже хорошо знакомым Сергею чувством вины. Его голос с отчетливой хрипотцой звучит гораздо тише, чем в начале разговора.       — Напротив, Харитон: впервые я очень хочу ошибиться…       А вот уже полчаса слушающему их перепалку Серёже в свою очередь так же сильно хочется завыть. От бессилия. Ну как ему подать хоть какой-то знак?! Как намекнуть, что да, черт возьми, именно это вы и сделали, шеф!

Почему вы этого не видите? Почему этого не видит хотя бы ваш друг, если он способен считывать мое состояние?! Нашлись, блядь, два гения! Как вы вообще могли пойти на такое, если допускали, что будет пусть даже крошечная вероятность того, что я окажусь заперт в этом стальном гробу?! Я знаю, что вы еще тот упрямец, шеф, но почему хотя бы Харитон не мог отговаривать вас понастойчивее? Неужели и ему настолько плевать?

      А ведь Нечаеву всегда казалось, что Захаров относился к нему с искренним уважением, чего, по словам самого Сеченова, добиться от этого человека было исключительно непросто. Когда шеф поделился с ним своим наблюдением об улучшении их отношений, которое сам Сергей, наверное, и не заметил бы, он тогда даже звучал как будто с толикой непонятной зависти, а то и самой настоящей ревности — попробуй еще разберись, на кого направленной. И майор бы соврал, сказав, что это ему нисколечко не польстило. Но видно, для Харитона одного уважения все-таки недостаточно, чтобы озаботиться благополучием того, к кому ты это самое уважение испытываешь. Да и кто он для профессора Захарова, если говорить по существу? Друг его друга? Хотя нет, с досадой поправляет себя Серёжа, уже даже не друг, а просто игрушка. Ни больше, ни меньше…       Харитон сам подтверждает, как делал это еще месяц назад:       — Причиной задержки может быть что угодно. Твоей игрушке может банально требоваться процессор помощнее. И если я не ошибаюсь, а я, как ты знаешь, ошибаюсь редко, у тебя на «Челомее» сейчас как раз среди прочего занимаются его разработкой для новой линейки андроидов, разве нет? Тебе осталось только дождаться его выхода. Куда подевалось твое терпение? Сгинуло вместе с этим твоим солдатиком?       И вот снова. Этот едва уловимый намек, суть которого Нечаев до сих пор не может понять, как бы ни пытался. Зачем акцентировать внимание на его принадлежности? Еще и с таким явным упреком в голосе. Почему это звучит настолько лично? Будто за едкими замечаниями нейробиолога скрыто что-то еще. Какая-то общая тайна. Причем, тайна явно непростая, может, вовсе постыдная, иначе бы шеф не морщился вот так каждый раз, когда Харитон прибегал к подобным хлестким формулировкам. Он словно возомнил себя голосом совести Дмитрия Сергеевича, что последнему явно не по душе. А самое любопытное то, что за что бы Захаров так старательно ни пилил его, это явно началось задолго до появления у того андроида-телохранителя.       Сеченов тяжело вздыхает, сильнее откидываясь на спинку кресла, будто стараясь еще больше дистанцировать себя от Захарова. Хотя, казалось бы, куда уж больше — между ними теперь буквально километры. О, Сергей хорошо знает это его выражение лица. Сейчас шеф выдаст что-нибудь не менее колкое в ответ. Оправдывая его ожидания, тот уже открывает рот, но вместо того, чтобы огрызнуться на друга (хоть иногда по их перепалкам и не скажешь, что Захаров им вообще является), Сеченов лишь вздыхает как будто в радостном удивлении. Кто бы сейчас ни вошел в его кабинет, одно его появление прогоняет с лица академика всякую мрачность. Как по волшебству он снова становится похож на себя прежнего. Но уже тут сказать наверняка, искреннее это или напускное, Сергей затрудняется, поскольку впервые с момента пробуждения видит шефа в таком приподнятом настроении. Так что вот так сразу поверить в отсутствие подвоха не выходит.       — Вернемся к этому разговору позже, — Дмитрий нажимает на кнопку голографического дисплея «груши», завершая сеанс связи и сухо бросая через плечо. — Плутоний, в присутствии Б-3 сохраняй молчание.       «Как будто до этого он мог говорить без вашего разрешения» — Сергей мысленно закатывает глаза на довольно неожиданный приказ. Такого он еще не слышал. Странно. А потом к нему приходит осознание. Б-3! Наконец-то он увидит обладательницу столь любопытного позывного, что отчего-то вызывал у Нечаева ассоциации скорее с роботом, а не живым человеком. За прошедший месяц Дмитрий Сергеевич пару раз связывался с этой таинственной Б-3 по внутреннему каналу, аналогичному тому, через который он отдавал приказы ребятам из «Аргентума». И поскольку такие приказы поступают строго через съемную гарнитуру для большей приватности, Сергей во время их разговоров с неизвестной ему агенткой слышал лишь одного Сеченова.       Плутоний действует на автомате, стоит только неожиданной (?) гостье оказаться на расстоянии ровно в пять метров от хозяина. Оттолкнувшись от стола одной рукой, он перепрыгивает его, преграждая девушке дальнейший путь своей массивной фигурой. Та теряется, но всего на секунду, чтобы тут же подобраться, выхватывая пистолет из набедренной кобуры. Направляет его дуло в отсутствующее лицо. Не подозревая, кто смотрит на нее в ответ в немом удивлении. Оказывается под кодовым позывным Б-3 все это время скрывалась Блесна! Его Катенька! Она жива! И, кажется, в полном порядке. Что не может не вызвать у Серёжи чувство небывалого облегчения. Какое счастье, что хотя бы ее шеф не стал загонять в стальную оболочку! А ведь она была так близко к нему, когда произошел тот чертов взрыв…       — Плутоний, пропустить.       Андроид подчиняется приказу хозяина, позволяя Кате, напоследок бросившей на него еще один подозрительный взгляд, все-таки убрать пистолет и пройти вперед, останавливаясь в метре от стола, прямо напротив восседающего по ту сторону шефа.       — Плутоний, значит, — звучание собственного имени побуждает ставшего по левый бок от Блесны андроида перевести взгляд с хозяина обратно на нее, чему Сергей не может не быть благодарен. В кои-то веки эта сраная железка делает то, что ему нужно, пусть это и не его заслуга. — Я была в отпуске всего месяц, а вы уже где-то успели обзавестись такой интересной компанией.       — Я пришел к выводу, что мне не помешает личный телохранитель.       — Но на что он вам, Дмитрий Сергеевич? — почему-то никак не реагируя на знакомый позывной у явно незнакомого робота, спрашивает вместо этого девушка. В своем положении Сергей может видеть только ее профиль и то, как она едва ухмыляется не то одним, не то сразу обоими краешками губ. Но это все еще лучше, чем смотреть ей в спину, например, или и вовсе не видеть. Как же он соскучился… — На вас ведь даже дыхнуть в лишний раз не смеют, не то что пальцем тронуть.       — На «Челомее» возможно. Но наша страна, к счастью, не ограничивается только им, — терпеливо поясняет Сеченов с отчетливо звучащей в голосе мягкой улыбкой. Серёжа только теперь осознает, что с момента пробуждения не видел ее еще ни разу. То вымученное нечто в первую ночь не считается. — Лишняя осторожность еще никому не вредила.       — С этим не поспоришь, — отвечает Б-3, а Сергей все не может на нее насмотреться. Он сразу подмечает, что ее волосы чуть отросли и теперь заплетены в красивую прическу, чем-то напоминающую каравай. Сама девушка одета в простой рабочий комбинезон серого цвета и, несмотря на расслабленную атмосферу, как и всегда, держит идеально ровную осанку. На Плутония она больше не обращает никакого внимания. Дмитрий Сергеевич, конечно, всегда приковывал к себе взгляды, сколько бы много людей ни находилось с ним поблизости, но почему-то сейчас это вызывает у Нечаева не гордость, а обиду. — У вас для меня новое задание, шеф?       «Катя…»       Почти не отдавая себе отчет, он пытается протянуть к жене руку, как если бы напрочь забыл от радости, что тела у него больше нет. Плутоний на это вполне ожидаемо даже пальцем не шевелит, напоминая Сергею, кто здесь хозяин, а кто — просто гость. Возможно, еще и непрошенный.       «Блядство.»       — Так и есть. Помнишь, пару недель назад я рассказывал тебе о диверсии в комплексе «Вавилов»? — дождавшись кивка, Дмитрий продолжает, — так вот, ее виновник наконец выявлен. Он пока не знает, что его засекли, но уже что-то подозревает, так что действовать нужно быстро. Сегодня на него будет совершена, как вы это называете, облава. Все уже подготовлено, но у меня есть основания подозревать, что среди определенной мной для этой задачи оперативной группы скрываются его сообщники. Они наверняка попытаются помешать заключению предателя под стражу, как только покинут территорию комплекса. Мне нужно, чтобы ты вычислила этих людей и лично проконтролировала передислокацию этого подлого изменника родины в участок.       Поняв, что физически он ничего не добьется, Сергей пытается хотя бы позвать девушку вслух. Но Плутоний молчит. Еще более ожидаемо, но от того не менее выводяще из себя. Этой железяке, в конце концов, так было приказано. Какой-то блядский двойной барьер уже получается, твою ж мать…       «Пожалуйста, солнышко, посмотри на меня…»       — Прикажете их нейтрализовать? — в любопытстве склонившая голову набок Катя его, разумеется, не слышит.       Да он и сам, если честно, почти не слушает, о чем вообще говорят эти двое. Слишком уж отвлечен на тщетные попытки обратить на себя внимание уже даже не жены, а хоть кого-то из них. А еще на медленно, но верно закипающее внутри раздражение. Как они в принципе могут вот так спокойно обсуждать какое-то сраное задание, когда он вот он, стоит прямо перед ними?! Он разве не любимый муж? Не близкий друг? А кто тогда? Что тогда? Сраный элемент декора, как эти огроменные самолеты посреди зала?!       — Просто обезвредить, Б-3. Остальным займется суд, — меж тем вздыхает Сеченов как-то сокрушенно, будто предположение девушки его искренне расстроило. — Предатель и так успел натворить дел своей диверсией. Нет нужды увеличивать количество человеческих жертв…       Б-3 расправляет плечи, вздергивая подбородок, будто находится в шеренге. Повторяет приказ твердо и четко:       — Задача ясна: выявить сообщников предателя, обезвредить и привести в участок.       — Все верно, — Дмитрий складывает пальцы в замок на животе и удовлетворенно кивает. — Благодарю тебя, моя дорогая.       — Я ведь еще даже ничего не сделала, — зная его Катю, на такое она бы тут же звонко рассмеялась, являя очаровательные ямочки на щеках и тщетно пытаясь скрыть за этим радостное смущение. Но вместо этого, удивляя мужа еще больше, она лишь ухмыляется. И ухмылка ее выходит до того высокомерной, что кажется почти злой. Не то чтобы Катерина когда-либо отличалась большой скромностью, так как всегда знавшая себе цену баб Зина воспитывала ее на собственном примере, но эта ее реакция все равно кажется Сергею очень странной. Выбивающейся из знакомого ему образа, как если бы тот же Дмитрий Сергеевич вдруг позволил себе ничем не сдерживаемый поток нецензурной брани. Неужто это его смерть так на нее повлияла? Оттуда вся эта циничность? Жесткость во взгляде, которой в ее красивых глазах не бывало, даже когда им случалось крупно ссориться?       «Ты так скучаешь по мне, Катюш?»       — Ты еще ни разу меня не подводила, Катюш, — то же самое обращение в исполнении шефа вызывает у Сергея внеочередную вспышку раздражения не то на него, не то на ситуацию в целом. У него-то, в отличие от Сеченова, больше нет возможности обращаться к любимой ни так, ни как-либо иначе. — У меня нет причин не гордиться тобой.       Просияв, Катя деловито складывает руки на пояснице и привстает на носочки, перекатываясь с них на пятки и обратно. Тем самым превращаясь из так покоробившей Сергея мгновение назад избалованной вредной девчонки, прекрасно осведомленной, что является любимым (и при том не единственным) ребенком в семье, обратно в прилежную и добрую, получившую пятерку в школе и теперь слушающую заслуженную похвалу от гордого родителя. Даже улыбается намного естественнее, хотя и отчего-то кривовато. Сколько вообще операций ей пришлось пережить после взрыва? Неважно. Она все равно все так же красива. А главное — жива. Чего явно нельзя сказать о нем самом…       «Пожалуйста, посмотри на меня» — выходит слабее, чем в прошлые разы. Без былого огня. У него уже почти не осталось надежды быть услышанным. Хотя бы замеченным. Не забытым, каким кажется сейчас самому себе. Ведь теперь даже Сеченов не обращает на него внимание. И почему-то от этого больно ничуть не меньше, как бы он на него ни злился.       — Я приложу все усилия к тому, чтобы так оно и оставалось.       — Нисколько в этом не сомневаюсь, — в голосе шефа вновь слышна улыбка, которую, как и его самого, Сергей сейчас не может видеть, так как Плутоний продолжает смотреть в упор на Катю. Ей этот «взгляд» тем не менее все так же безразличен. — Машина будет ожидать тебя внизу ровно в три часа дня. А пока можешь быть свободна.       — Какие-нибудь дополнительные указания?       — Пожалуй, да. Одно: свяжись со мной, как прибудешь на место.       — Так точно, Дмитрий Сергеевич!       Б-3 грациозно разворачивается на носках, направляясь на выход из кабинета, не удостоив Плутония хотя бы прощальным взглядом. В то время как андроид наоборот смотрит ей в спину до тех пор, пока за той не закрываются двери. На примере других людей Сергей уже давно уяснил, что Плутоний следит за последним, кто к нему обращается, пока хозяин не отдаст ему очередной приказ и тем самым вновь не прикует внимание обратно к себе. Стать предметом надзора безликого стального гиганта, должно быть, довольно жутко, особенно впервые, раз уж даже самого Сергея взяла оторопь при виде своего отражения месяц назад, но Катя, его бесстрашная девочка, оправилась быстрее всех, с кем он встречался в новом обличье, и в дальнейшем даже бровью не повела. Это при том, что андроид еще и стоял к ней практически впритык!       От этого Нечаев одновременно испытал и гордость, и тревогу. На смену радости от вида живой и здоровой жены очень быстро пришло смятение, оставив после себя огромное количество вопросов и горькое чувство… разочарования, пожалуй? Встреча прошла по-военному коротко и быстро. Никакой лишней болтовни и расшаркиваний, которые Дмитрий Сергеевич в принципе никогда не любил, а терпеть все-таки приходилось. Нечаевы эти условности отбросили уже давно, за что академик был им искренне благодарен. И именно этот момент больше всего не дает Сергею покоя. Слишком уж хорошо он знает свою Блесну.       В прошлом она бы обязательно обогнула этот дурацкий стол и оперлась о него бедром, а то и присела прямо поверх, по-детски раскачивая длинными ножками истинной балерины. Или же, ничуть не стесняясь, и вовсе повисла бы у Сеченова на плече, с нарочито важным видом заглядывая из-за того на то, какими сверхсекретными делами их любимый Волшебник занят на этот раз. И тот бы, конечно, ей все это позволил, максимум покачав головой неодобрительно, но с так и просящейся на лицо улыбкой. Сегодня же Катя даже не пыталась хотя бы подойти ближе, сохраняя почтительное расстояние между ними. С виду с ней все, вроде бы, было в порядке, если не считать ее внешнюю холодность и отстраненность, но Нечаев на каком-то подсознательном уровне чувствовал, что что-то все равно очень сильно не так. В последний раз Катя относилась к Дмитрию Сергеевичу настолько формально, наверное, в самые первые дни их знакомства, когда хотя бы о существовании Сергея Нечаева не знали ни та, ни другой. Можно было бы, конечно, списать ее резкую холодность на презрение к тому, что Сеченов сделал с ее мужем…       …если бы она вообще упомянула его хотя бы один гребаный раз за все время разговора с начальством. Но она этого не сделала. Дмитрий Сергеевич, что не менее странно, тоже. Будто Серёжи в жизнях последних оставшихся у него после смерти обоих родителей дорогих ему людей и не было никогда. На его старое-новое имя Катя не отреагировала никак, словно прежде его ни разу не слышала. Получается, Плутоний для нее теперь просто андроид-телохранитель ее шефа. А то и вовсе игрушка, как его упорно продолжает называть Захаров…       Но ведь простым игрушкам, пусть даже самым любимым, не может быть так больно. Чему у него вообще болеть, если из внутренних органов остался буквально один лишь мозг?! И ведь болит, зараза, когда он смотрит вслед своей Катюше, с каждым шагом все дальше удаляющейся от него в жизнь, где ему, видимо, больше нет места. Нестерпимо, будто в его ныне метафорическую грудную клетку залили отнюдь не метафорический расплавленный свинец. Он хочет позвать ее (свою, черт возьми, жену!) на износе голосовых связок. Хочет побежать за ней вслед и схватить за тонкую, нежную лишь на обманчивый вид руку, чтобы развернуть к себе и заглянуть в любимые глаза. Но в то же время боится того, что может в них увидеть в случае, если у него каким-то чудом все получится. Что, если у молчания Дмитрия Сергеевича на его счет есть определенные причины? Что, если Катя его просто не помнит, вот и не спрашивает ничего? Не просто же так она теперь не Блесна, а Б-3. Подобным образом для удобства называют подопытных крыс в лаборатории, а не живых людей. Или все-таки… людей-подопытных? Столько вопросов, но ни единой возможности получить на них ответы. Голосовой модуль не слушается его точно так же, как и все остальное тело. Это уже не просто вгоняет Нечаева в тоску, а откровенно выбешивает.       Он хочет ненавидеть Сеченова за то, что тот с ним сотворил. Правда хочет. До играющих на лице желваков и злых слез в уголках глаз, если бы все это еще было при нем. Но когда его Катя уходит, так и оставшись в неведении не то что о его душевных терзаниях, но хотя бы его присутствии с ней в одной комнате, Дмитрий Сергеевич, его новая константа, остается рядом. Тот вздыхает так тяжело, будто весь разговор сдерживал дыхание. И просит Плутония, нет, его, «побыть рядом». Вскоре оказывается, что под этим подразумевается вполне конкретный алгоритм действий: андроид грузно разворачивается всем корпусом к шефу, во второй раз перемахивая через стол, обратно на законное место, и прямо там же садится на пол полубоком, чтобы сложить руки на коленях шефа и водрузить уже поверх них подбородок. От этой дикой картины Нечаев только сильнее хочет возненавидеть Сеченова. Но как, скажите ему, ненавидеть того, кто так на тебя смотрит. Вот он и не может, оставаясь полулежать на коленях человека, что гладит его «лицо» ладонью с такой трепетной нежностью, словно действительно видит перед собой не просто выпуклую стальную пластину. Что ж, пускай его желанию возненавидеть Сеченова пока что не суждено сбыться.

Но хотя бы другому, как никогда острому желанию умереть в нем уже ничто не противится.