Твой Плутоний

      Катя его не помнит. Да что там? Она не помнит уже хотя бы саму себя. И даже понимание того, что это все не являлось каким-то коварным планом шефа, которого ей тоже, как оказалось, пришлось узнавать заново, приносит Сергею куда меньше облегчения, чем хотелось бы. Осознать все было легче, чем принять. На это у него уходит гораздо больше времени, чем на сбор самого вывода по тем жалким крупицам информации, что ему удавалось урвать из разговоров Сеченова с Захаровым, а также из наблюдения непосредственно за Катей, когда на то появлялась редкая возможность. Ему буквально приходится додумываться до всего самому, поскольку Дмитрий Сергеевич не спешил затрагивать эту тему с ним наедине, словно намеренно избегал ее, несмотря на то, что за прошедшие месяцы академик обзавелся привычкой разговаривать с Плутонием так же, как он когда-то делился своими мыслями и переживаниями с человеком, по чьему образу и подобию тот создавался.       Хотя правильнее было бы назвать это не разговором, а скорее ведением монологов, ведь Плутоний не отвечает. Не потому что не может — в его памяти сохранено впечатляющее количество реплик и отдельных слов, одно только имя шефа андроид способен произносить с десятком разнообразных интонаций, и все они звучат голосом Сергея: до того чистым и плавным, с едва заметными слуху склейками между словами и еще более редкими перепадами интонации, что можно подумать, будто все это действительно говорит он сам прямо здесь и сейчас, а не звучит отголоском прошлого со старых записей их с Сеченовым разговоров, которые тот, как оказалось, записывал для себя уже черт знает как давно и для каких целей (хотя о последних он начинал догадываться). Просто к этому его умению шеф обращается очень редко, как если бы звучание знакомого голоса приносило ему боль вместо столь желанного, пусть и кратковременного утешения.       Что-то в Нечаеве надламывается в тот день, когда он собирает последний фрагмент пазла под кодовым именем «Б-3». И это повреждение оказывается столь критичным, словно происходит в самой душе, что в какой-то момент Сергей просто прекращает всякие попытки дотянуться до Кати. Сопротивление оставляет его постепенно, если не сказать естественно, хотя ситуацию более экстраординарную придумать сложно. Но виной тому не безразличие, как бы он ни хотел обратного в наивной надежде на то, что оно растопит в себе его боль и тревоги. Им завладевает смирение, словно кто-то (впрочем, он знает, кто) накинул на него прочнейшую невидимую сеть. Заразил усталой покорностью, ныне разделенной с Плутонием на двоих. Вот только если андроид чисто физически не может распоряжаться своей судьбой и сделать хоть шаг в сторону от прописанных алгоритмов, Нечаев принимает вполне осознанный выбор в отказе от дальнейшей борьбы. Посмотрел бы на себя нынешнего хотя бы полгода назад — точно разразился бы нецензурной бранью, пусть члены «Аргентума» всегда старались ее избегать. Только какой теперь толк оглядываться на прошлое? Какой толк в том, чтобы отчаянно звать ту, для которой его, выходит, и не существовало никогда? Ей позабыты не только клятвы у алтаря, но и человек, которому они предназначались. День взаимного признания, их первый поцелуй, последующие ночи, наполненные страстью и любовью. Даже неприятные воспоминания — и те ушли. Чему бы радоваться, если бы вместе с ними из памяти его Катюши, будто за компанию, не исчезло все остальное. Побывали они вместе, как говорится, и в горе, и в радости, а теперь еще и в забвении.       Единственный сомнительный плюс столь неприятного открытия: он наконец-то начинает понимать, почему Дмитрий Сергеевич неизменно глядит Кате в спину с той же самой эмоцией, которая отражается на его уставшем лице, когда он смотрит в оное Плутонию. А именно: с затаенной болью. Чуда все-таки не случилось, сколько себя ни обманывай. В тот злополучный день в Болгарии погибли они оба. Отличие лишь в том, что труп Блесны все еще способен передвигаться, говорить и, что самое главное, выполнять приказы, а от трупа Плутония остался лишь мозг, ставший заложником чужого горя. Да, именно его. Горе — вот двигатель, пожалуй, самого жестокого поступка в жизни того, кого последним из именитых советских людей заподозришь в жестокости. Сергей не сразу смог подобрать слово. Периодически всплывающие в мыслях варианты казались либо недостаточно убедительными, либо откровенно бредовыми.       Первой на ум пришла выгода. Практичная, не материальная, ведь деньги шефа не шибко интересовали и в более беспокойные дни. Эта догадка возникла совершенно непроизвольно. Сергеем в тот миг руководствовались злость и контрастно оной лишенная всяческих эмоций логика. Любой на Предприятии знал: Дмитрий Сергеевич человек практичный и не любит выбрасывать то, что вполне можно починить. Ничто не пропадет зря, всему найдется или, если надо, придумается применение. Но стал бы он так убиваться по итогам своих трудов, к тому же вполне успешных, будь Плутоний с Блесной для него просто удобными в эксплуатации вещами? Конечно же нет. Нечаев мог злиться на шефа за свое положение сколько угодно, но по прошествии месяцев в непосредственной близости к этому, казалось бы, недосягаемому человеку он уже не смел отрицать наличие у него чувств.       Из этого родилась вторая догадка: сентиментальность. К тому же основанием ей служили неоднократные намеки (по эмоциональной окраске больше напоминавшие упрек) ближайшего Сеченову соратника. Вот это было уже ближе, но что-то все равно не давало майору покоя, не позволяя вынести окончательный вердикт о причинах поступка шефа. Это слово казалось слишком… банальным, пожалуй? Настолько простое объяснение крайне неохотно вязалось с образом гения Дмитрия Сергеевича. А то, что он сотворил со своими самыми любимыми агентами, едва ли можно было назвать заурядной прихотью, продиктованной ностальгией и рвением к былой стабильности. Сюда куда больше подходило чувство отчаяния. Хотя к этой мысли Сергей пришел уже значительно позже предыдущих двух, спустя еще кучу забракованных вариантов. И в нахождении правильного ответа ему, сам того не осознавая, помог Сеченов.       Раньше Нечаев думал, что Дмитрий Сергеевич — все, что у него осталось. В чем он, в общем-то, не ошибся, учитывая, что второй самый близкий человек в его жизни, его собственная, на минуточку, жена, больше его не помнит. Но он и представить себе не мог, что это работает и в обратную сторону. Что Сеченов загнал в свою ловушку всех троих, включая себя. Что при всем его неоспоримом влиянии, богатстве, славе и бесчисленном количестве чуть ли не боготворящих его людей как в научных, так и более приземленных кругах всего советского союза, академик оставался до странного одинок. Несчастен как никогда прежде. И это будучи на пике свершений, дальше которых простирался только космос, покорение которого для такого человека оставалось всего лишь вопросом времени. Ныне они казались Сергею похожими друг на друга: оба холодны и бесконечно далеки от простых людей. Лишь единицы способны сократить это расстояние, и для подобного рискованного маневра им понадобится гораздо больше, чем просто сила желания. И уж кого-кого, а желающих приблизиться к академику Сеченову было хоть отбавляй — звездный исполин бы даже позавидовал. Но никто из этих людей не обладал возможностями для этого. Им не хватало отнюдь не денег или влияния. В этом деле не требовались ни личная ракета, ни целый штат диспетчеров. Нужно было всего лишь расположение. Доверие. Привязанность. Загвоздка здесь в том, что идти они должны с другой, Сеченовской стороны. А этой взаимности добивались столь немногие, что их можно было пересчитать на пальцах одной руки.       Как до Болгарии, так и в нынешнее время Дмитрий Сергеевич подпускал к себе лишь двух людей (плюс одну язвительную полимерную субстанцию): все тех же Нечаевых. Пусть одна из них теперь была человеком лишь наполовину, поскольку с физической точки зрения ее тело состояло из полимера и стали почти на пятьдесят процентов, а второй так и вовсе — на одну шестую, Сеченов и не думал о том, чтобы променять их на кого-либо другого. Точно как в прошлой жизни, в которой он еще помнил, как на губах ощущается смех радости или хотя бы искренняя улыбка, Нечаевы оставались для него всем, но теперь это было как никогда обоюдно. В новой жизни что Кати, что Серёжи остался лишь их Волшебник. Катина мать и Серёжина тёща, их общие друзья из «Аргентума» и с Предприятия теперь просто список имен, которые Б-3 ни о чем не скажут, а у Сергея вызовут лишь боль и тоску по потерянному навсегда. Как будто это они погибли при исполнении в эпицентре взрыва где-то под небом Болгарии вместо четы Нечаевых. Существенной разницы все равно не ощущается.       И не то чтобы надежда все-таки возненавидеть Сеченова за то, что тот разом лишил его всего, оставила майора. Совсем наоборот: он хотел этого так сильно, что чувство фрустрации от невозможности исполнения данного желания вызывало у него почти физическую боль. Но как можно ненавидеть того, для кого ты, как оказалось, и есть весь мир? Где найти в себе всю эту ненависть и злобу после того, как ты понимаешь вдруг с кристальной ясностью, что именно горе не позволило Дмитрию отпустить никого из вас двоих? Что сколько бы Сеченову ни твердили абсолютно все до единого в его окружении, что случай Плутония, то есть тебя, совершенно безнадежен, это не заставило его опустить руки. Что он тебя, в конце концов, не бросил.

В отличие от Кати…

      Еще недавно Сергей был бы шокирован этой внезапной, донельзя абсурдной мыслью, наполненной необъяснимым презрением. Инородная и ядовитая, будто навязанная ему кем-то извне, она, тем не менее, не отторгалась его собственным мозгом, поскольку в нем же и была рождена. Как неоперабельное злокачественное образование. Конечно, логика еще пыталась что-то в отчаянии предпринять, напоминая, что Блесна оставила его не по своей воле и при других обстоятельствах она бы ни за что на такое не пошла. Что Катя искренне, всем своим горячим добрым сердцем любила его, как не любила никого другого, и именно поэтому она никак не хотела идти на поправку после операции — любовь к погибшему мужу тянула ее вслед за тем в могилу если не телом, так душой и разумом. Но этих доводов было недостаточно. Не теперь. Он ведь не дурак, все прекрасно понимает. По крайней мере, мозгом. С ним проблем обычно не возникает.       Да как убедить собственное агонизирующее сердце, которому не стало помехой даже физическое отсутствие? Уж не о сохранении ли этих нейронных связей говорил однажды Захаров? Возможно ли такое, что по какому-то закону подлости его мозг был способен чувствовать фантомные, но от того не менее болезненные сокращения самого капризного органа? Того самого, что всегда был к логике глух и опираться предпочитал исключительно на чувства. А из чувств у Сергея, казалось, только и остались, что злость да парадоксальная благодарность, смешанная с жалостью. Когда последнее переросло в нечто большее, чему уже бывший майор до сих пор затруднялся дать название?

Наверное, одной весенней ночью.

      Той самой ночью, в которую и без того тонкая грань привязанности к нему шефа растворяется окончательно во влечении, а горе переплетается с одержимостью. И как и многие сомнительные вещи, все начинается достаточно невинно. В их случае — с разговора на кухне. Говорил, конечно, не он. Он все еще не может, да и Плутония поставили в сторонке у самого прохода, как будто просто чтоб не мешался. Пока его хозяин сидит за столом в темноте, если не считать льющийся из окна лунный свет, обрамляющий его непривычно сгорбленную фигуру. Странное, однако, дело. Умер вроде бы Сергей, а из них двоих в этот миг на призрака больше походит вполне себе живой и здоровый Дмитрий. На то же самое ему указывает Харитон в своей привычной резковатой манере, чтобы тут же быть посланным академиком куда подальше. Культурно, разумеется. Манеры не оставляли Сеченова, даже когда он находился под градусом, а последнее случается крайне редко и лишь по особым случаям. Например, на некоторых особо торжественных корпоративах. Или когда умственное и моральное напряжение (или боль) становятся совершенно невыносимыми.       — Да я бы сейчас с превеликим удовольствием работал себе дальше в своей лаборатории, если бы одному страдальцу не захотелось компании, потому что, видите ли, «напиваться в одиночестве — это уже алкоголизм», — фыркает Харитон из перчатки, пара жгутиков которой после тянутся постучать по горлышку початой бутылки водки подле руки Дмитрия, дабы подчеркнуть дальнейшие слова. — Вот только ты кое-что забыл: чтобы это не было похоже на алкоголизм, твой собеседник должен пить вместе с тобой. А так ты сейчас просто надираешься на аудиторию в лице меня и этой твоей куклы.       — Вот именно что для компании. Мне не собутыльник нужен, а банальная поддержка, — бурчит чуть заплетающимся языком Сеченов, подперев поминутно тяжелеющую голову второй рукой. — Но все, что я слышу от тебя сегодня… нет, не только сегодня… уже практически полгода! — возмущенно взмахнув рукой в перчатке, он задевает ей бутылку, чудом не повалив ее на бок, но не обращает на это никакого внимания. — Чертовы полгода вместо этой самой поддержки я слышу лишь упреки и обвинения в свой адрес! И от кого?! От человека, которого я всегда искренне считал своим близким другом!       — Дима, да тебя и так весь советский союз чуть ли не на руках носит! Ты что же предлагаешь мне последовать их примеру и заткнуться? Может, еще и по головке тебя, такого бедного и несчастного, погладить? А кто тогда останется, дабы хотя бы попытаться вбить в твою дурную гениальную голову, что ты убиваешь себя зазря? Кто еще-то кроме меня осмелится сказать тебе прямо в лицо, что твой драгоценный Нечаев мертв, упрямый ты болван?! И чем быстрее ты с этим смиришься и перестанешь изображать пародию на прежнего себя, тем будет лучше для всех. В первую очередь — для тебя же.       — Лучше просто заткнись, Харитон, — только и может ответить Сеченов на его тираду, тихо и без эмоций. И это намного хуже, чем если бы он кричал свои слова в гневе. Вместо этого он лишь молча отнимает руку от лица, чтобы снова взять в нее бутылку.       — Ну вот опять. Агрессия и глухота к доводам разума. Еще через пару рюмок пойдут угрозы засунуть меня в банку, — вторит ему Захаров с идентичной усталостью в электронном голосе, на несколько секунд смешавшимся с плеском наливаемого спиртного. — Мы уже проходили через это. Твои чувства к нему деструктивны, неужели ты этого не видишь? Я вот прекрасно вижу, хотя у меня, в отличие от некоторых, даже глаз нет, — на следующих словах он вдруг смягчается, так по-человечески для бесформенной жижи вздохнув. — В том-то и беда, что мне не плевать на то, что с тобой происходит. Как твоему другу, мне просто больно смотреть, во что ты превратился. Во что он тебя превратил.       — Обвиняй меня сколько душе угодно, если это приносит тебе какое-то извращенное удовольствие. Но Серёжу в это не впутывай. Не смей, — чуть ли не рычит эти слова Дмитрий, добавив уже тише и как будто для себя. — Он ни в чем не виноват…       — Разве что в том, что умер, да? — кто бы мог подумать, что отнюдь не водка, а именно это ехидное замечание станет для Дмитрия Сергеевича последней каплей. Ведь в следующий миг перчатку остервенело срывают с руки, швыряя на пол с такой силой, будто кидавший хотел, чтобы она раскололась надвое от столкновения.       — Сгинь! — рявкает Сеченов, чтобы тут же снова угаснуть прямо на глазах. Он даже отворачивается к окну — только бы не смотреть в сторону Харитона. — Слышать тебя больше не хочу…       За всю историю их с Сеченовым знакомства и последующей дружбы Нечаев никогда не заставал шефа в таком состоянии. Не увидел бы в ту ночь все своими глазами — ни за что бы не поверил. Тем более это именно Дмитрий Сергеевич всегда говорил ему, что водка, которую академик никогда, по его же словам, не любил, это единственный тип алкоголя, который пьют не ради его вкуса, а исключительно для того, чтобы напиться. А шеф подобных целей никогда не преследовал, предпочитая находиться в трезвом уме и твердой памяти. Хотя Сергей был категорически не согласен с методами, которые Захаров использовал, дабы привести друга в чувства, как минимум в одном профессор прав: в том, чтобы видеть Сеченова в таком состоянии, нет совершенно ничего приятного.       Меж тем перчатка на полу начинает шевелиться, и из нее спешно вытекает черная желеобразная субстанция. В любой другой ситуации зрелище того, как эта жижа ползет по полу на выход из кухни, словно реактивная улитка без раковины, показалось бы Сергею даже забавным, но сейчас он не может думать ни о чем другом, кроме состояния Дмитрия Сергеевича. Ну, еще ему не дают покоя слова самого Харитона, что отчасти и довел того до грани нервного срыва.

Его чувства...

      «Неужели…»       — Ну и пожалуйста. Продолжай спиваться в одиночестве дальше, убивая спиртом свой гениальный мозг, — Харитон не любил оставлять за оппонентом последнее слово, что и демонстрирует в очередной раз. Сергею всегда было любопытно, как и чем в таком виде он вообще мог говорить. — Ах, прости, как я мог забыть: ты ведь не один. У тебя же Серёженька есть. Уверен, твой любимый песик охотно стал бы твоим собутыльником — вернее, твоей компанией, да — если бы ему было, чем пить.       То, что Сеченов оставляет его словесную шпильку без ответа и вместо этого просто вливает в себя очередную порцию спиртного, уже прямо так, из горла, говорит о его моральном состоянии куда больше, чем любые слова, что, зная академика, наверняка вертятся у него на языке. Весь последний час (а может, тоже уже несколько месяцев) Сергея не покидало неуютное ощущение, словно он в реальном времени наблюдает за тем, как многолетняя дружба, казавшаяся как ее участникам, так и свидетелям со стороны нерушимой скалой, теперь осыпается под ноги крошевом мелких камушков. И останавливаться она явно не собиралась, пока не рассыплется до самого основания. Майор будто на миг превратился в ребенка, что прячется у себя в комнате под одеялом, надеясь, что то заглушит собой крики ругающихся за стеной родителей, находящихся на грани развода. И так же, как этот ребенок, он не может не думать: что, если в этом виноват я?       Ученым ведь и раньше доводилось выяснять отношения на повышенных тонах — сказывалось их расхождение во взглядах и отнюдь не самые простые характеры самих участников спора. Но еще никогда их склоки не звучали настолько лично, как если бы в комнате не было ни единого свидетеля, и Плутоний воспринимался обоими не более, чем предметом мебели. Но ведь это не так. Теперь Сергей видит (и слышит) это как никогда ясно.       — И все-таки я снова оказался прав, когда говорил, что еще пожалею о помощи тебе. Уж лучше бы бедный майор спокойно себе гнил сейчас в гробу. Впрочем, о чем это я? Ты бы и без меня его вытащил, влюбленный придурок… И угораздило же, эх, Дима, Дима…       Так и продолжая ворчать вслух, полимерная субстанция проползает за спину Плутонию, пока Сергей ловит себя на том, что даже в самые морально тяжелые дни своего вынужденного заточения он не чувствовал настолько сильного желания взять под контроль тело андроида, как в этот самый момент. Ох, он бы многое отдал, чтобы еще больше размазать эту в край обнаглевшую полимерную кляксу по полу, пока она все еще находится точно под ногами Плутония. Что это за друг такой хуевый, что вместо выражения поддержки ковыряется в твоей свежей ране ножом? Да какое он вообще имеет право делать Дмитрию Сергеевичу больно?!       От грозных мыслей, об источнике которых он не успевает задуматься, хотя следовало бы, Нечаева отвлекает самый неожиданный звук, который только можно было услышать в стенах этой квартиры. Им без сомнения является оглушительно громкий в воцарившейся тишине кухни, судорожный всхлип:       — Как будто я сам не знаю, что тебя больше нет…       Сергею ничего не остается, кроме как беспомощно наблюдать со стороны за тем, как одного из самых сильных людей на его памяти сейчас мелко трясет, а сам он закрывает рот ладонью, будто даже перед Плутонием стыдясь тех жалких звуков, что так и норовили вырваться из него вместе с плачем.       «Но ведь я здесь, Дмитрий Сергеевич…»       Если бы он только мог это сказать. Если бы он мог утешить шефа хотя бы объятием. Доказать, что он рядом, что он все помнит и осознает. Может быть, тогда бы все сложилось совершенно иначе? Или стало бы только хуже? Еще неправильнее.       Ведь именно в эту самую ночь все снова меняется навсегда. Хотя, казалось бы, куда и чему еще больше меняться в его жизни? Однако Дмитрий Сергеевич легко развеивает его скептицизм. Как только тихая истерика сходит на нет, оставив после себя лишь чувство легкого опьянения и ломоту усталости по всему телу, тот удивляет его снова. Позвав Плутония в единственную комнату, где еще ни разу не ступала ни одна его стальная нога. В спальню. И вопреки всем его ожиданиям, лишь этим дело не ограничивается. Пытаясь скорее справиться с шоком, нежели осознанно шутя, Сергей иронизирует над ситуацией: «за хорошее поведение псу разрешили спать на хозяйской кровати».       Каким чудом несчастный предмет мебели попросту не треснул под внушительным весом двухметрового андроида — уже другой вопрос, достойный размышлений до рассвета. Но на эти мысли у него, как позже окажется, есть в запасе все последующие ночи. В которые Дмитрий Сергеевич неизменно продолжит отдавать ему перед сном один и тот же приказ:       — Обними меня, пожалуйста…       И пока Сеченов спит в объятиях своего стального телохранителя, которые, видимо, являлись вполне себе теплыми и уютными, раз он даже особо не ворочался, проклятый вечным бодрствованием и полным осознанием себя Сергей тупо смотрит в пространство перед собой, пытаясь осмыслить происходящее. Что ж, по крайней мере, теперь ему всегда будет над чем подумать.

***

      Особенно когда становится ясно, что именно этот приказ окончательно развязывает Дмитрию руки, хотя в ту ночь об этом не подозревал даже он сам. Точка невозврата была пройдена, и ухабистая, но хотя бы прямая до сего момента дорога резко ныряет вниз, почти под откос. Ничто, как говорится, беды не предвещает. Просто на следующее утро Дмитрий Сергеевич ввергает добрую половину коллег в шок тем, что берет отгул на работе. Неслыханное дело! В пору трубить тревогу и попытаться ненавязчиво так выпытать, все ли у их светила науки хорошо, и не под угрозами ли это было сделано. Ему даже приходится успокаивать пару особенно впечатлительных людей по телефону. А когда он наконец оказывается предоставлен самому себе, а Харитон с наилучшими, донельзя пропитанными сарказмом пожеланиями отправляется им обратно в его драгоценную лабораторию в «Павлове», под раздачу попадает уже Плутоний.       Похмелье и нервное истощение на почве ночного эпизода ожидаемо сказались на его настроении не лучшим образом, поэтому академик решает в срочном порядке найти себе какое-нибудь медитативное, но при этом полезное занятие, дабы вытеснить все тяжелые мысли из головы. Желательно что-нибудь такое, что требует механических действий, чтобы если и думать о чем-то в процессе, то только о поставленной задаче. Тут и пригождается андроид. Сеченову вспоминается, что за все время эксплуатации Плутоний не проходил чистку, а только калибровку и несколько испытаний боевого режима. Не то чтобы она так уж требуется — у пыли нет никаких шансов скопиться на столь подвижной машине, да и с грязью обычно соприкасаются разве что ее стопы и ладони, но все равно как-то брезгливо укладывать Плутония на чистые простыни. Прошлой-то ночью Дмитрий по понятным причинам не задумался об этом, а теперь придется еще и стиркой заняться.       Вот так мысль за мыслью и приводят академика и его верного телохранителя в зал, где на полу уже расстелена так кстати найденная им на балконе клеенка, дабы не портить пол водой, разведенной в стоящем рядом тазике с самым обыкновенным хозяйским мылом. Внешняя оболочка Плутония состоит из нержавеющей стали и не требует какого-то особого ухода. Но как и ко всем своим начинаниям разной степени важности, Сеченов подходит к делу основательно. Даже переодевается в старую домашнюю одежду, которую будет не жалко если что испортить. Засучив рукава рубашки и подвернув штанины чуть выше колен, стоя теперь на которых он сам едва не скользит по клеенке, Дмитрий принимается тщательно водить губкой по корпусу безучастного к происходящему андроида. Так и должно было быть. Он ведь, честное слово, не собирался отдавать ему никаких лишних приказов. В уютной тишине залитой солнечным светом комнаты периодически можно услышать лишь будничные «стой смирно», «подними руки», «повернись» и «присядь, а то мне не дотянуться», когда очередь доходит до плеч с головой. Уже спустя пятнадцать минут не отмытой остается только нижняя половина тела. Вода в тазу сменена, чтобы не разводить грязь, и скоро можно заканчивать. Даже задней мыслью Дмитрий не подумал бы, что его дальнейшие действия несут за собой какой-либо сексуальный подтекст. Но это он, а у Плутония нет ни искусственного интеллекта, ни способностей к более продвинутому анализу ситуации, не говоря уже о критическом мышлении.       Поэтому когда рука Сеченова с зажатой в той влажной губкой впервые проходится по всей длине промежности андроида, доселе молчавший Плутоний реагирует мгновенно: рваным вдохом и чуть дернувшимся навстречу прикосновению тазом. И если бы праздно пережидавший процедуру Сергей уже не был лишен дара речи, хотя этот недвусмысленный звук был воспроизведен без сомнений его голосом, он бы точно потерял его в этот самый момент. Справедливости ради, Сеченов хотя бы удивляется не меньше его. Губка выскальзывает из дрогнувших пальцев, шлепнувшись между ног андроида на мокрую клеенку.       Дмитрий выглядит так, будто столь непотребный звук издал он сам, причем произошло это посреди важного совещания под взглядом минимум десятка пар глаз. На его лице отображается прелюбопытнейшая смесь смущения и вины. Кто бы мог подумать, что этот человек вообще способен испытывать стыд? Ведь его чувством собственного достоинства в пору гвозди забивать. Сеченов мог с абсолютно непроницаемым лицом начать доказывать тебе, что небо зеленое, а Земля на самом деле плоская, и глядя в его теплые, источающие спокойную уверенность глаза, ты сам начинал в это верить. Так что такое откровенное смущение на лице обычно непоколебимого ученого выглядело бы даже очаровательно, если бы не одно «но». Большое такое, метра два ростом и с богатырским размахом плеч. Говорящее его, Сергея, голосом. Теперь еще и стонущее им, как оказалось. Ситуация, в которой был раскрыт сей любопытный факт о стальном телохранителе шефа, не оставляет простора воображению. Никто ведь наверняка не упирался тому дулом пистолета в затылок, когда он программировал Плутония. А делал это, как и конструировал, именно он — об этом Сергей узнал из все тех же разговоров с Захаровым.       Неужели тот это одобрил? Может, поэтому теперь от него чаще слышны упреки, нежели поддержка? Не за чувства как таковые, а за то, на что они Дмитрия Сергеевича из раза в раз толкают? Но вдруг все намного хуже и даже Харитон не в курсе об этой стороне своего старого друга? Нечаев бы не удивился. О таком даже самому близкому человеку расскажешь, лишь подумав перед этим раз сто. Неловко все-таки.       И ведь у шефа еще была возможность замять это дело. Он мог приказать андроиду больше никак не реагировать, а сам сделать вид, что произошедшее — это случайность и вообще сбой в работе самого Плутония. Мыльная вода попала куда не следовало, вот того и коротнуло. Или это Сергей все не так понял и от волнения слишком резко перескочил к неправильным выводам. Да Нечаеву какое угодно объяснение в тот момент подошло бы, если за ним можно было скрыть силуэт уродливой правды. Поломал бы голову денек над услышанным, попроклинал про себя условно бывшего начальника, перебесился бы да забыл наконец через недельку-другую, как страшный сон. Но от него здесь ничего не зависело. А шеф…       «Ох, шеф…       Уж лучше бы правда оставили меня гнить в земле, чем это! Да что, блядь, угодно лучше, чем это!»       А что шеф? Шеф справляется с шоком куда быстрее, чем того требовало приличие, и уже одно это говорит о нем все, что следовало знать. Но Нечаев не знал, и оттого становится поганее всего. Ведь, казалось бы, столько лет провели практически бок о бок, а об истинных чувствах Сеченова к нему он ни сном ни духом. С такими впечатляющими способностями к скрытности шефу бы в КГБ работать, а не науку двигать. Глядишь, тогда бы и Нечаев не оказался в такой патовой ситуации. Некому и незачем бы тогда его было собирать по частям после Болгарии. Впрочем, брать в «Аргентум» изначально — тоже. А ведь как сейчас помнит, как он радовался тогда. Не столько даже назначению, сколько факту, что сам академик Сеченов приметил его из толпы, в которой наверняка были ребята посильнее и выносливее. Смышленее, в конце концов. Кто-то другой на его месте точно бы догадался обо всем до того, как стало слишком поздно. Пока Серёжа отчаянно не может понять даже то, на каком именно этапе их дружбы Дмитрий оступился. Если уже не узнать когда, то по какой причине хотя бы? Как все дошло до всего этого? Дело в нем или все-таки Сеченове? Один из самых счастливых моментов в его жизни, без которого его свадьбы с Катей могло и не произойти, теперь рисковал стать самым проклинаемым.       Сергею хочется в откровенно ребяческом жесте закрыть руками уши и зажмуриться. Лишь бы не видеть и не слышать то, что Дмитрий Сергеевич собирается делать с андроидом. А теперь это очевидно. Его намерения прозрачнее воды, скопившейся в складках клеенки под ними. Ведь рука Сеченова колеблется ровно секунду перед тем, как поднять злосчастную губку. И, к сожалению, отнюдь не для того, чтобы закинуть ее обратно в таз. Голова Плутония опущена достаточно низко, чтобы Сергей смотрел точно на их хозяина. У того зрачки почти полностью оттеснили радужку, а губы слегка приоткрыты. Так в звенящей тишине комнаты его дыхание становится гораздо заметнее, выдавая тем самым, что теперь академик, возможно, сам того не осознавая, дышит через рот. Но хуже всего то, что все это время Сеченов смотрит андроиду между ног с каким-то нездоровым любопытством, будто он собирается не робота трахнуть, а препарирует еще живую лягушку. Со стороны это выглядит немного жутковато даже для повидавшего немало вояки. Зато сразу становится ясно, что не зря ему тогда перед зеркалом подумалось, что андроид с такими внешними данными больше вписался бы в антураж театра с этим его отвратительным закулисьем, чем на роль телохранителя. А он, дурак, сразу отмахнулся от этой мысли почти в испуге, будто ляпнул что-то на статью, так еще и обругал себя: «да шеф бы никогда!». Недолго это «никогда» продлилось, что сказать…       Ну нет, понимает майор с горькой усмешкой, не мог Харитон об этом знать. Иначе бы уже давно сжил Сеченова со свету одними своими саркастичными комментариями. К тому же тогда данное им Плутонию прозвище точно преобразовалось бы в сложносоставное слово, понизив его с должности телохранителя до робомальчика по вызову. Опуститься в глазах столь уважаемого человека, как профессор Захаров, до игрушки уже было унизительно. А уж от осознания того, что Дмитрий Сергеевич превратил его для себя не просто в игрушку, а в секс-игрушку, Сергею и вовсе становится тошно. Но больше все-таки грустно. Не так принято узнавать о чувствах. Совсем не так. Вот будь обстоятельства иными, он еще, может быть…       Эту мысль Нечаев тоже отгоняет.

Да какая теперь разница.

      Он все равно что мертв, и шеф на почве этого, кажется, поехал крышей. Если бы не его строгий моральный компас, Сергею бы это даже польстило. Все-таки не каждый день становишься причиной сердечных метаний для человека, что сам волнует сердца миллионов. Но что странно: он даже не зол. Не то этап гнева подошел к концу, уступив место торгу, не то майору просто хватает того, что Сеченов злится на себя сам. Невооруженным глазом такое не заметишь, конечно, ведь Дмитрий Сергеевич годами научен держать лицо, что даже наедине иногда по привычке продолжает носить маску, но хоть какое-то понимание этого человека их многолетняя дружба Нечаеву все-таки принесла. Сеченова всегда выдают глаза. И сейчас они полны вины и отвращения к себе. Впрочем, противоречивые чувства не мешают ему опускаться все глубже в вырытую им же яму.       Потому он касается Плутония снова, медленнее и с нажимом проводя губкой между раздвинутых ног. На что андроид тихо ахает голосом мертвеца, вздрагивая почти как живой, и откидывается назад на руки, призывно раздвигая бедра еще шире. С такого ракурса Нечаев, к своему неудовольствию, видит абсолютно все: как движения руки академика между (не совсем) его ног, так и то, как у того недвусмысленно натянулась ткань домашних штанов в районе паха.       «Быстро же он…»       Неужели безликий двухметровый андроид в нелепом слитном купальнике такое уж соблазнительное зрелище? Или шефа просто так заводит его голос? Ответ, каким бы жутким ни показалось с неожиданности слышать свой голос со стороны, косвенно дает сам Плутоний:       — Пожалуйста, шеф, еще…       Взгляд Сеченова, еще ни разу не вильнувший в сторону от раздвинутых в приглашении ног, тяжелеет. Чужой шепот, что так пугающе похож на мольбу, словно дает ему зеленый свет. Так что при следующей ласке он действует гораздо смелее, буквально вдавливая влажную губку в пах андроида так, что от этого остаются мыльные следы, а сама она по абразивную сторону проскальзывает внутрь неприметной щелки чуть ниже середины промежности. Это зрелище ненадолго отрезвляет мужчину, но мгновения ясности он тратит лишь на то, чтобы вытащить и отбросить губку в сторону, потому что сразу после этого недовольное хныканье сверху побуждает его поскорее заполнить уже пальцами так не понравившуюся Плутонию пустоту. Когда внутри их оказывается сразу четыре, тот слегка дергает бедрами и благодарит хозяина протяжным мычанием, но даже Нечаеву по интонации сложно определить, звучит ли в его голосе удовольствие или все-таки сдерживаемая боль, когда эти пальцы начинают двигаться в нем неспешно, будто на пробу. Сам он ставит на второе, смутно припоминая, как шефу приходилось без анестезии вытаскивать из него пули и как-то раз даже шрапнель. Но неужели он записывал и это…       Чувствуя себя преданным, Сергей смотрит на Сеченова с немым вопросом, хоть и знает, что тот не может ни увидеть, ни хотя бы почувствовать на себе его взгляд. Дмитрий даже не поднимает глаза на уровень его лица, в каком-то нервном жесте облизывая пересохшие губы. Прямо так на коленях он пододвигается ближе. Пальцы толкаются в нутро отзывающегося протяжным стоном Плутония глубже, почти агрессивно в своей резкости, пока оставшийся в стороне большой не блокирует дальнейшее погружение, а вторая рука не принимается в странной спешке стягивать с бедер штаны сразу с нижним бельем. Невозможно сказать, подгоняет академика возбуждение или все же чувство вины, мелькающее в лихорадочном блеске глаз лишь на миг, чтобы в тех снова исчезли всякие намеки на сознательность. Впрочем нет, это точно возбуждение.       А все же как странно спустя месяцы вновь видеть в шефе что-то настолько искреннее, что при этом не является ни виной, ни горем. Что-то глубоко внутри него вздрагивает едва осязаемым, инородным отголоском радости, и Нечаеву это не нравится. Реакция кажется навязанной, учитывая далеко не приятные обстоятельства. Будто его и не его одновременно. Она быстро угасает, возвращая ощущение тоски и неправильности, но сам факт ее появления напрягает ничуть не меньше действий Сеченова.       — Ляг на спину и задери ноги, — меж тем хрипло приказывает тот, не спеша выпустить ладонь из полимерного лона, пока вторая более чистая, так как не касалась мыльной воды, торопливо размазывает по стволу проступивший предэякулят. В смазке нет необходимости, тем более такой ее все равно слишком мало. Так просто приятнее. Какое-то время академик ласкает себя, откровенно любуясь из-под полуприкрытых век развернувшимся перед ним зрелищем. Идеальная растяжка позволяет Плутонию задрать ноги до самой головы, сейчас приподнятой, чтобы не упускать хозяина из поля зрения. Его бедра призывно поблескивают от воды, а не смытые разводы белой мыльной пены в произвольных местах вызывают какие-то совсем уж непристойные ассоциации. Особенно те полупрозрачные сгустки, что Дмитрий видит вокруг своей ладони, почти целиком погруженной в полимерное нутро.       — Теперь обними их…       Серые руки послушно обхватывают ноги под коленями, а безликая голова Плутония без всяких приказов чуть склоняется набок. Словно в кокетстве. Так и спрашивая безмолвно, но при этом с ухмылкой: «чего же мой хозяин ждет?». И действительно: чего? К тому же выводу, видимо, приходит и сам Сеченов, наконец вытаскивая ладонь из неохотно отпустившей его тесноты. При таком положении головы андроида Нечаев видит перед собой его выступающую массивную грудь, раздвинутые бедра и то, как шеф пристраивается между ними, впиваясь пальцами в стальные запястья. Зарегистрировав проникновение, Плутоний вскрикивает и задирает голову в имитации удовольствия, пережидая несколько мощных толчков прежде, чем вернуть ее в первоначальное положение. Все-таки приказа не смотреть на хозяина не поступало. А жаль.       Может, хоть так, созерцая высокий потолок вместо блаженного выражения на чужом лице, Сергею было бы чуточку проще со всем смириться. Или хотя бы думать о чем-то, кроме того, что один из самых дорогих ему людей сейчас откровенно пользуется им для низменного самоудовлетворения. Но он все же пытается задаваться более отвлеченными вопросами: в какой момент заканчивается элементарная забота и начинается нежность? А сколько требуется времени уже нежности, чтобы перерасти в прелюдию? Каким образом такое светлое, возвышенное чувство, как любовь, способно исказиться почти до неузнаваемости, но при этом сохранить свою суть где-то в глубине всей этой черноты и порочности? Это зависит от человека? Или от обстоятельств, в которых этот человек оказывается? И так ли это, в конце концов, важно, если следствие всегда будет важнее причины. А следствие таково, что шеф с отчего-то закрытыми глазами трахает андроида, называя того именем погибшего друга. Его именем. Ласковое «Серёженька» режет по ушам противнее самого изобретательного ругательства, хотя, казалось бы, у него этих самых ушей даже нет.       Вот ведь какой парадокс: его/не его тело все в мыле, что хоть заново отмывай, но еще никогда в своей жизни, даже когда приходилось ползать в окопе брюхом по размытой ливнем земле, он не чувствовал себя настолько грязным, как сейчас. Использованным. Разграничение себя с андроидом и отсутствие физических ощущений больше не помогает. Месяцы работы над самоопределением летят псу под хвост от одного единственного поступка Сеченова. Но тому хотя бы хватает совести выглядеть виноватым, пусть и не совсем за это.       — Прости меня, мой хороший. Прости… — он не чувствует ни тепла, ни влажности горячих слез, скатывающихся по покрасневшим щекам академика на подбородок и уже оттуда капающих ему на живот. Он вообще ничего не чувствует физически. И это, пожалуй, к лучшему. Ничто не захламляет разум, кроме эмоций. Он даже умудряется подумать как-то отстраненно, что внутри Плутония, наверное, приятно. В андроидах же используется полимер большей плотности, а тот наверняка еще и нагревается изнутри из-за ядра. Тем более его желеобразная консистенция создает обманчивое ощущение влажности. Значит, Дмитрий Сергеевич сейчас ощущает примерно то же самое, что и он при занятии любовью с женой. Вот только то, что делает с ним Сеченов, не любовь. По крайней мере, точно не здоровое ее проявление.       «Если любишь кого-то — отпусти» — разве не так говорят? А шеф не просто не отпустил его, о нет. Он его привязал. Отнял у Кати, воспользовавшись навязанной им же амнезией, и присвоил себе. Как вещь или какой-нибудь гребаный трофей за заслуги перед, мать его, отечеством. Никакая трепетность прикосновений, никакие ласковые слова, слезы и сбивчивые извинения в перерывах между стонами не меняют этот простой, но такой до чертиков обидный факт. Наверное, у него и самого бы сейчас глаза на мокром месте стояли, если бы не их отсутствие. И плевать, что кому-то это может показаться не мужественным. У Нечаева сейчас совсем другие заботы.       От звучания собственного голоса со стороны ему почти физически плохо. Склейка возмутительно хороша, она не выдает себя ни фоновым шумом, ни перепадом интонации, будто это он сам сейчас стонет во весь голос, практически моля академика ускориться, и просто не осознает этого. В тщетной попытке отвлечься от вида забывшегося в удовольствии Сеченова, яростно вколачивающегося в его новое тело с такой спешкой, словно его подгоняют плетьми, Сергей старается вспомнить, когда это он вообще издавал такие звуки. Но делает этим лишь хуже, почти чувствуя, как к его несуществующему более горлу подступает комок тошноты, которой просто неоткуда взяться.       Как давно Дмитрий Сергеевич записывал их личные разговоры и сеансы связи по рации? А главное зачем? На что ему все эти лишенные смысловой нагрузки звуки вроде вздохов, стонов, болезненно мычания, тяжелого дыхания и вскриков? Неужели Плутонию так уж необходим набор из целого десятка вариаций обращения к хозяину от «шефа» и «Волшебника» до «Дмитрия Сергеевича», отличающихся друг от друга лишь интонацией? Также не менее интересен вопрос, для чего они в принципе могли понадобиться Сеченову, когда этот самый Плутоний все еще был жив и состоял из плоти и крови, даже если учесть открывшуюся вчера правду о его влюбленности. Андроид-телохранитель уже давно был в списке его запасных планов на случай смерти любимого агента, и он просто все эти годы подготавливал почву? Или все куда прозаичнее, и все эти двусмысленные звуки служили дополнительным средством для обеспечения комфортности самоудовлетворения в одиночестве квартиры под их компиляцию?       Он смотрит на склонившегося над ним шефа, раздражающе красивого даже в такой момент с этими его прилипшими ко лбу прядками и приоткрытыми губами, и Сергея откровенно бесит, что обида на того не мешает ему отметить это где-то на периферии сознания. Мысли тем временем продолжают биться в лихорадке недоумения. Нечаеву не больно от фрикций, но и не приятно тоже. Ему вообще никак физически, но крайне хреново морально. Пожалуй, даже хуже, чем когда он проснулся три месяца назад без воли в теле андроида. Почти столь же плохо, как когда он узнал, что Катя его не помнит. За что шеф с ним так? Если это действительно любовь, а не похоть или банальный интерес, как он мог надругаться над памятью о нем?       Ни Плутоний, ни тем более он сам не может чувствовать движение члена Сеченова внутри, но реакция андроида кажется до того пугающе натуральной, будто тот действительно наслаждается каждым толчком и мимолетной лаской горячих, влажных от мыла рук, а не строго следует алгоритму, симулируя подобно неудовлетворенной супружеской жизнью женщине, которой так банально проще, чем объяснять потом супругу причины ее вялой отдачи. Тот даже совершенно унизительно хнычет, когда Сеченов наконец отстраняется и с сорвавшимся с губ именем мертвеца изливается ему на живот, все так же с закрытыми глазами замирая в таком положении ненадолго, чтобы привести в порядок дыхание. Касаясь низа его испачканного семенем живота кончиком обмякшего члена, едва прикрытого краями белой рубашки, что создает столь красивую в своей непристойности картину, от которой в глубине души майора что-то снова подозрительно вздрагивает робкой радостью. Как будто бы даже гордостью за то, что именно благодаря ему Дмитрий Сергеевич выглядит сейчас настолько безмятежно. Пусть всего лишь на миг, пока эйфория физического удовлетворения не отойдет на второй план, и его с головой не накроет волна осознания, а с ней и тайфун вины.       И боже, хоть он в него и не верил, уж лучше бы шеф на пике позвал Плутония. Одно дело просто желать трахнуть андроида — робосексуальностью сейчас мало кого удивишь, не зря же закулисье театра на Предприятии пользуется такой бешеной популярностью. Но совсем другое, когда ты не только придаешь этому андроиду образ другого человека, но и обращаешься к нему по имени, что никогда ему не принадлежало и не должно впредь. Это звучит слишком лично. Слишком неправильно. Но Сеченов об этой неправильности явно пока и не думает, грузно присаживаясь на клеенку без единых забот о том, что она мокрая. Он приказывает Плутонию сесть прямо и невольно сглатывает, провожая все еще чуть осоловелым взглядом капли собственного семени, скатывающиеся с гладкой поверхности живота андроиду между ног. И чуть улыбается в смущении, когда замечает на это вслух, что «чистку, видимо, придется провести повторно».       Казалось бы, уж после такого унижения Сергей должен наконец возненавидеть его. Хотя бы за одну эту долбаную улыбочку, ну серьезно! Но он не может. Как будто что-то не дает ему это делать точно так же, как вот уже почти четвертый месяц отказывает в праве двигаться и говорить.

Это уже не просто настораживает, а откровенно пугает его до чертиков.