Таланты и Склифосовский

Вот и наступил тот самый важный день, к которому все так готовились — конкурс талантов среди отделений был назначен именно на сегодня. — Большие апельсины, лосиные лосины! — напевал довольный Брагин, натягивая пресловутые лосины. — В квартире тёти Зины сего-о-одня рок-н-ро-о-олл! — Брагин, у Маринки ж тётю Зоей зовут, — отозвался из противоположного угла запутавшийся в собственном свитере Куликов. — Тётя Зоя там не в рифму, — фыркнул Олег. — И у неё в квартире сегодня дети мои рок-н-ролл устраивают, пока мы с Мариной Владимировной тут отжигаем. — Я в этом по больнице не пойду! — придирчиво оглядывая себя в зеркало, буркнул Волошин. — Я тоже! — подхватил Лазарев. — Я вообще заместитель заведующей, а не херня какая-нибудь! Куликов всё ещё пытался выпутаться из свитера. Брагин только глаза закатил. — Закрыты магазины, ведь все у тёти Зины, — продолжил напевать, — брюнеты и блондины выхо-о-одят на танцпо-о-ол! — Все собрались уже, одних вас ждём, — в дверном проёме показалась голова Ханиной. — Вообще-то тут могли быть голые мужчины! — травматолог наконец победил одёжку. — Ой, Куликов, что я там не видела! — хохотнула анестезиолог. — Поторопитесь, короче, — скрылась за дверью.

***

— И мы начинаем наш первый конкурс талантов среди отделений! — Надеемся, что это станет доброй традицией нашего НИИ, ведь талантливые люди талантливы во всём. — Не дай Бог! — буркнул Брагин. Где-то чуть позади него с той же мыслью перекрестилась Нарочинская. — А теперь разрешите представить вам наше глубокоуважаемое жюри! Ну а после того, как главный толкнул десятиминутную речь о том, как важно для коллектива сплочение и что он тоже надеется, что все согласны позориться, ой, выступать из года в год, началось самое интересное. — И первым номером нашей обширной программы выступит хор отделения нейрохирургии, — прогремела Ханина. — Музыка Максима Фадеева, слова Максима Фадеева и Глюкозы. «Юра». Солирует ведущий врач отделения — Нарочинская Марина Владимировна, — Брагин хихикнул и в предвкушении потëр ладошки, ожидая позора любимой жены. Следующий смешок сорвался у Олега, когда на сцену вынесли картонную фигуру Меладзе (видел он, что у жены в заказанных на маркетплейсе было), но почему-то с лицом Шейнмана. Сам Юрий Михайлович, сидящий за столом жюри, завидев своего картонного клона, сначала побледнел, потом покраснел, а потом закрыл лицо руками. Окончательно Брагина размазало, когда Марина, облачённая в прикид школьницы (белая рубашка и чёрная юбка, только белых колгот и банта на голове для полноты картины не хватало, ну честное слово), обнимая картонного начальника, запела:

Я не верю, что была она случайная, Эта встреча для меня необычайная. Говорил мне, что придёшь, а я наивная, А с тобой опять твоя дорожка длинная! Позвонил за перевал, в районе первого, Только видела в кино такого нервного. Через двадцать прилетел, нагнал туманного, Мой любимый Альбион с глазами странного!

На припеве мужчина уже просто икал от попыток сдержать смех. А хор нейрохирургии тем временем, пританцовывая, продолжал:

Ах, Юра, Юра, Юра, Я такая дура, Что в тебя влюбилась! Ах, Юра, Юра, Юра, Я такая дура, Что тебе открылась! И накрывает переменчиво-зелёной волной, Ты чисто капитан, а я опять за кормой! Нет, Юра, Юра, Юра, я уезжаю домой! Просто накрывает нас зелёной волной, Ты чисто капитан, а я опять за кормой! Нет, Юра, Юра, Юра я уезжаю домой!*

Перед последним припевом, Брагин, за время поездок в машине под эту песню, успевший выучить её наизусть, не выдержал и ломанулся к сцене, и на последней фразе «Нет, Юра, Юра, Юра, я уезжаю домой!» просто закинул Нарочинскую на плечо и унёс со сцены. — Домой! — не нашёл ничего лучшего, чем повторить последнее слово в качестве комментария своим действиям. Марина, висящая у мужа на плече, только глаза закатила, в голове прокручивая то, что скажет ему дома за такую импровизацию. В зале раздались аплодисменты. Шейнман наконец вылез из-под стола, под которым от стыда и смеха провёл почти весь номер, и нарисовал в своей карточке судьи жирную 10.

***

Следующие полчаса Брагин откровенно зевал — русские народные танцы от коллег из кардиологии ему не понравились, частушки трансфузиологов оказались очень нудными (а ещё они ни в одну ноту не попали), а на выступлении кого-то из анестезиологии со стендапом о нелёгкой доле врача-анестезиолога он чуть не захрапел. Единственное, что как-то оживило вялотекущее мероприятие — номер травматологии, закончившийся визитом его участников в своё же отделение. Тут Олег даже поаплодировал. А дальше всё снова потекло как по накатанной — какие-то дурацкие песни, старые, как мир медицинские байки, чтение стихов Есенина с бумажки, актёрские этюды… — А сейчас свой номер представят наши прекрасные хирурги из неотложки, — воодушевлённо сообщила присутствующим Ханина. — Танец «немаленьких хирургят»! — Ну мужики, с Богом! — подбодрил коллег Брагин. Зал, конечно же, тут же взорвался хохотом — когда ещё увидишь брутальных дяденек-хирургов из неотложки в лосинах и балетных пачках? Ну уж явно не в операционных. Павлова изо всех сил постаралась сделать вид, что не знакома с этими людьми и вообще, не у неё в отделении они все работают. А тот, кто стоит посередине — и вовсе не её заместитель. Зазвучал «Танец маленьких лебедей». И «немаленькие хирургята» «поплыли», перебирая ногами в оранжевых вязаных тапочках. Зал просто скрючило от очередного приступа хохота. И тут появился ОН — «чёрный лебедь», якобы опоздавший к началу номера. Нарочинская просто сползла с кресла, сотрясаясь от беззвучного смеха. Нет, чёрный и шапочка с черепами её мужу определённо шли, но вот пачка… Где-то позади Марины, давясь смехом, закатила глаза Инна — размышляла, точно ли мужики в отделении адекватные. Ну и, конечно же, чёрному лебедю (отличавшемуся от «собратьев» не только цветом, но и комплекцией) нужно было делать всё в другую сторону и наоборот. Все пошли вправо, он — влево. Все присели — он подпрыгнул. Все повернулись через левое плечо, а он, естественно, через правое. — Лазарев, а ты жрать поменьше не мог с утра? — пропыхтел Куликов, вместе с Волошиным отрывая Костика от пола и перенося через присевшего наконец Брагина. — Радуйся, что не Брагина поднимаешь, — пробурчал Андрей, вспоминая постановку этого момента. — Вот именно, — ответил оказавшийся наконец на полу Лазарев, абсолютно забыв, какое движение идёт следующим и из-за этого чуть не вписавшись во встающего Олега. — Держитесь, мужики, — негромко подбодрил их Брагин, — ещё чуть-чуть и поклон. Это самое «чуть-чуть» длилось примерно минуту, за которую «белые» мысленно успели наслать на «чёрного», как на автора идеи и хореографа-постановщика, примерно три порчи на понос и одну на отключение фантазии. Павлова всё ещё делала вид, что не знает этих людей (хотя 10 в своём оценочном листе нарисовала чуть ли не в первые же секунды), Нарочинская уже рыдала от смеха, а Инна, кажется, поняла, что связалась с неадекватом. И вот, наконец, финальная поза и последний аккорд. И именно в этот момент у Волошина улетел тапок, заставляя зрителей просто заскулить от хохота. — Поаплодируем нашим прекрасным лебедям! — просто вывалился на сцену красный, как помидорчик, Ханин. И если он ещё из последних сил взял себя в руки, то откуда-то из-за кулис доносился просто дикий ржач его благоверной.

***

И снова начались какие-то невнятные шутки, фальшивое пение, жонглирование мандаринами и прочее. Только все будто бы как-то приуныли, что ли — поняли будто, что картонного Шейнмана, которому в любви (и это при живом-то муже!) призналась сама богиня нейрохирургии Нарочинская и танец немаленьких хирургят не переплюнуть. — И заключительным номером нашего великолепного вечера станет неожиданный дуэт из отделения неотложной хирургии, — объявила Ханина. — «Ты далеко». Встречайте! И каково же было удивление Ирины Алексеевны, когда под ритмичную музыку вступления на сцене появился её же собственный муж — Геннадий Ильич Кривицкий. Да не один, а в компании, прости Господи, Фаины! Где-то слева в голос заржал Брагин (этот смех Павлова узнавала из тысячи). Захотелось прикинуться ветошью и сделать вид, что на сцене вовсе не её муж. Заведующая покраснела, побледнела, снова покраснела, стала наконец нормального цвета, поборола желание спрятаться под стол и всё-таки стала слушать.

Я прошёл все дороги, Я тебя искал так долго Ты… Холода и тревоги Вдруг развеяла и я, цветы…

«Ого, а Кривицкий-то петь умеет, — подумала Павлова. — А серенады под окном не пел мне никогда, скотина!». Однако, когда вступила Фаина, Ирине Алексеевне снова захотелось спрятаться под стол.

Только мне их подари! Для тебя лишь только я сгораю! Знаю сердце моё расстает, Тает, тает…

На припеве это желание стало нестерпимо сильным.

Я знаю, ты далеко Между нами города, города! Я с тобою навсегда, навсегда! Ты — единственная любовь моя!**

Последний припев зал допевал уже хором (Павлова тоже — песня-то хорошая). «Убью!», — последнее, что подумала женщина, прежде чем нарисовать в оценочном листе жирную единицу.

***

Баллы были подсчитаны и все ожидали вердикта строгого, но справедливого жюри. На сцену поднялся главный врач и, довольно нагло отобрав у Ханиной микрофон, сказал: — Все вы — большие молодцы, что с огромной фантазией подошли к подготовке номеров для данного конкурса. Всё-таки надеюсь на то, что это станет доброй традицией и в следующем году мы также соберёмся перед Новым годом, чтобы блеснуть талантами, которых в нашей больнице, как оказалось, немало. Мы посовещались и не смогли выбрать самый лучший номер. А потому решили, что в этом году победила дружба и все участники сегодняшнего концерта получат новогоднюю премию! Зал, было возмущённо загудевший, загудел довольно. Премия — вещь хорошая. — Всем спасибо, все свободны! Участники мероприятия со вздохом облегчения потянулись к выходу. Наконец можно было переодеться, смыть с себя грим и со спокойной совестью вернуться к работе или и вовсе уйти домой. — Нарочинская! — нагнал Марину Шейнман. — Правда, что ли? — Чего правда? — не поняла нейрохирург. — Ну, что ты в меня влюбилась, — Юрий Михайлович весь концерт просидел как на иголках, пытаясь уложить в голове посыл песни, исполненной сотрудниками отделения. — Юр, Брагина побойся! — рассмеялась Нарочинская. — ЮрьМихалыч, — за спиной жены вырос «чёрный лебедь» Брагин, — русским языком же тебе спето было: домой она уезжает! — Олег лёгким движением оторвал Марину от пола и закинул на плечо. — Домой! — Брагин! Поставь меня! — засопротивлялась Нарочинская. Но Олег её не слышал (ну или успешно делал вид, что не слышал). — И вообще, что это такое было? Ты какого чёрта меня со сцены утащил?!

***

— И что это было такое?! — возмущённо шипела на Кривицкого Павлова. — Я же строго-настрого запретила тебе участвовать в этом балагане! На кого отделение оставил?! А если бы что-то случилось?! — Ир, ну ничего не случилось же! Всё в штатном режиме. — «Всё в штатном режиме!», — передразнила мужа Ирина. — Ладно бы, с кем-то другим что-то бы сделал, а ты с Фаиной! Как тебе вообще это в голову пришло?!

***

— Да-а, Волошин, — протянула Инна, оказываясь в знакомых объятиях, — ты, оказывается, у нас не Андрей, а Золушка! Туфельки теряешь! — Ой, Инн, не начинай, а? — скривился Андрей. — Я вообще в этом участвовать не хотел. Это Брагин всё. Деятель, блин, вечно ему больше всех надо! — Но пачка тебе шла больше всех, — расхохоталась Посельская. — И чёрт, кажется, я снова влюбилась в неадеквата… — Это я-то неадекват?! — возмутился Волошин, заталкивая смеющуюся Инну в ближайшую подсобку. — По-моему, не мне мужики в юбках нравятся…