Проклятье небес

      Темнело. Не было видно ни единой звезды и даже луна ещё не взошла. Это было самое тëмное время суток.       Мне не спалось. Я ворочалась с боку на бок, перекатывая в голове различные мысли. Ссора за стеной давно стихла, но что-то не давало мне покоя. Может быть громко хлопнувшая входная дверь несколько часами ранее? Но это было обычное дело. Порой, перепсиховав, мама собирала свою небольшую сумочку и уезжала к подругам снимать стресс вином и сигарами. Но что-то определëнно меня подгрызало. Я решила сходить на разведку.       Семья Павловых не нуждалась в деньгах. Но даже при всём при этом отец был категорически настроен по поводу слуг. Они мне и не нужны были, хоть где-то и в чём-то я поддерживала отца. Лучше сделай сам, крепостное право отменили давно. Но тем не менее было жутко ходить по большому дому, где жили только трое человек. Особенно если ты ходишь ночью и боишься каждого шороха.       С кухни горел свет. Видимо забыли выключить. Обычно в это время родители уже спали крепким сном. Но видно не сегодня.       На столе стояла початая бутылка дорогого коньяка, а за самим столом спал отец. Удивительные дела однако творятся. Я видела отца подвыпившим, но никогда не видела пьяным настолько, что тот, потеряв своë достоинство, уснул за столом.       Я хотела выйти из кухни, но нечаянно задела дорогую вазу, стоящую в углу. Хрупкий фарфор при столкновении с полом вызвал звон бьющегося стекла. По полу рассыпались миллионы ярких, острых осколков.       Отец тут же проснулся. Осоловело заморгав глазами, он не мигающим взглядом уставился на меня. Я застыла как муха в смоле. По-ходу даже сердце перестало биться на долю секунды под этим холодным взглядом серых глаз. - Анастасия? Какого ты забыла на кухне поздно ночью? - ещё не совсем трезвым голосом спросил отец. Тут его взгляд упал на осколки и мужчина вмиг переменился. - Анастасия! Мало того, что ночью шляешься по кухне, так ты посмела разбить вазу?! А ну иди сюда, маленькая прошмандовка! - Отец! Простите! - я испугалась не на шутку. Я знала на что способен трезвый отец, но на что способен он пьяный я не знала и знать категорически не хотела. - Я... Я сейчас всë уберу, честно! Я просто увидела свет на кухне и, и захотела вырубить! Я, я правда не хотела!       Я кинулась собирать осколки. Тонкий фарфор сразу же впился в ладони, но он страха и выброса адреналина я не обращала на это внимание.       Внезапно кто-то сильный схватил меня за волосы и отшвырнул. Я испуганно уставилась на отца. В это мгновение предчувствие по-недоброму заскоблило внутри, останавливая на миг сердечный ритм.       Если бы можно было умирать только от одного взгляда, я давно бы уже умерла. - Свет она решила вырубить! - возопил отец, брызжа слюной. Я стала отползать от стремительно надвигающегося мужчины на меня, прикрываясь в защитном жесте рукой. Что бы подняться на ноги у меня уже не было времени. - Да ты знаешь сколько эта ваза стоит?! Дороже чем ты! Сучка мелкая, как же ты меня задолбала!       Слëзы скопились в уголках глаз, но я сдерживала себя из последних сил. Только не плакать, только не при нём. Только не показывать слабость. Слабость в этом доме не простительна.       Отец потянулся к пряжке ремня. Я сжалась в комок сплошных нервов. От страха я даже перестала отползать, застала как истукан на острове Пасхи. Всë моë тело одеревенело и мысли в раз покинули мою черепную коробку.       Послышались тяжелее шаги и хруст фарфора. Отец что-то бормотал, я не слышала, оглушëнная ужасом.       Внезапно бляха ремня больно ударила по позвонку. Острая боль пронзила спину. Сквозь болезненный вскрик я расслышала жестокое шипение: - Только посмей кричать и я тебе шею сломаю.       Той ночью предчувствие плохого меня не подвело.       Монстры не те, кто рогатый, зубастый, шипастый. Монстры среди нас. Под масками людей. Они не способны на любовь и сострадание. Они убивают как физически, так и морально. Но мы их не видим, мы слепы.       Той ночью что-то во мне окончательно сломалось. Наверное, это была наивная детская вера. Неужели ваза дороже человека? Наверное, раз у меня от спины не осталось живого места.       На самом деле это было не первое подобное наказание. Отец не часто применял физическую силу, не желая портить мою кожу. Но иногда, когда он был в бешенстве огребала и я, и мать. Я от матери чаще получала оплеухи и удары линейкой, чем от отца ремня. Но почему-то этой ночью что-то во мне перегорело окончательно.       Когда моя светлая футболка пропиталась чем-то мокрым, отец на конец остановился, тяжело дыша. Я уже даже перестала плакать к тому моменту, бессильно распластавшись на осколках вазы. - Как же я хочу, что бы тебя не стало.       Послышался звук отбрасываемого ремня. Отец сел позади меня и прислонился о дверь в гостинную. Повисла тишина, нарушаемая моими редкими всхлипами и хрипами. Я сжимала осколки, пока мужчина о чём-то думал. - Знаешь, мне не доставляет удовольствие истязать тебя, - вдруг горько сказал отец и аккуратно провëл пальцем по моей изувеченной спине. Я вздрогнула от острой вспышки боли и всхлипнула. Не хотела слушать этого монстра, но пока была не в силах уйти. Не доставляет удовольствие? Так зачем, зачем ты это делаешь? - Но... Боже, просто исчезни. Я ненавижу тебя. Ты это и без меня знаешь. Мать ненавидит тебя и это тоже ты знаешь. Просто исчезни, окей?       Отец встал и ушёл. А я осталась задыхаться от боли и унижения. Не любят одно дело. Ненавидят - другое. Но за что? За что? Мне этого не понять. - Может тогда лучше сдохнуть? Боже, как я хочу сдохнуть, - с мольбой прошептала я и наконец дала волю эмоциям. Ужасный крик сотряс дом.

***

      Спину надо держать ровно. Нельзя, что бы кто-то заметил как сильно она у меня болит.       Сегодня утром, проспавшийся и потрезвевший отец выглядел как никогда виноватым. По его каменному лицу и не скажешь, но то что мне в первые в жизни подарили плюшевого мишку и целую корзину сладостей, а не очередную книгу английского классика девятнадцатого века говорит о многом.       Я презирала отца. Не это ли слабость? Выплëскивать свой гнев на ни в чëм не повинном человеке, собственном ребëнке? Не слабость ли не умение держать себя в руках? А потом нежданно воспылать к своему чаду светлыми родительскими чувствами и задаривать подарками. Он мог хоть вагон мишек привести, позволить завести кота или собаку, но память всë равно будет напоминать его "ненавижу".       Что ж, я рада. Ненависть не равнодушие, а яркое и красочное чувство, пусть и окрашенное в ярко-красный с чëрным. - Павлова, к доске, - строго бросила учительница. Только не это. Я не готова, я ненавижу алгебру и терпеть её не могу. Так же как и она меня по всей видимости.       Делать нечего, пришлось идти к доске как ни в чëм не бывало. Только мел коснулся доски, как дверь класса неожиданно распахнулась, являя за собой маленького лысого мужчину в старомодном смокинге, нашего дражайшего директора, Ростислава Игоревича. За ним несуразной тростинкой возвышался худющий пацан с кислым лицом и во всём чëрном. "Гот," - подумала я, разглядывая парня.       Глаза директора забегали по кабинету, будто он о чём-то сильно переживал, но старался этого не показать этого. - Ростислав Игоревич? - спросила Алëна Николаевна, поднимаясь из-за стола. - Что-то случилось? - О, нет-нет, - замахал руками мужчина и пропустил впервые неизвестного юношу. - Просто в 11 класс поступил новенький. - Новенький? - переспросила математичка, пронзительно разглядывая гостя. - Посреди учебного года? - Особый случай, прошу любить и жаловать, - директор подтолкнул парня в класс и ретировался.       Поведение директора было безусловно странным. Так же как и то, что о новеньком мы в принципе не слышали даже из сплетней. Ну что ж, возможно это действительно "особый" случай, раз даже сам директор то ли зашуганный кем-то, то ли просто боится новенького, поспешил ретироваться.       Алëна Николаевна быстро пришла в себя. Позабыв про меня, она решила устроить допрос новенькому. Я под шумок решила сесть. Как раз до конца урока оставалось пять минут. - Как вас зовут, молодой человек? - учительница поправила очки, сверля незнакомца взглядом. - Валерий Леонидов, - тихо и безжизненно сказал новый одноклассник. - И что за срочность вашего перевода? - Моё личное дело. Классный руководитель и директор осведомлены, остальным знать не обязательно, - учительница от такого чуть не поперхнулась. - Можно сесть?       Недовольно поджав губы, явно стараясь сдержать свою истеричную натуру, Алëна Николаевна махнула на класс. - Садись на любое свободное место.