Борьба за нас

***

      Впервые за долгие недели на Париж неожиданно обрушился настоящий ливень. Машины встали в километровые пробки. Люди с трудом переходили улицы, едва не утопая в потоках воды. Кто-то мог бы назвать это стихийным бедствием. Но жители города точно знали, что это дело рук очередного злодея, с которым предстоит справиться героям. В то время как горожане держались подальше от гущи событий, пытаясь не вымокнуть окончательно. Кто-то пережидал ненастье в магазине, кто-то успел добраться до дома. А кто-то стал заложником собственного транспортного средства, не имея возможности как уехать, так и покинуть его.       В одной из многочисленных машин сидела девушка, наблюдая за происходящим. Голос её матери терялся в окружающем их шуме битвы, потоков воды и сигналов. Мысли уносили её далеко отсюда. Туда, где она больше не заложница своего статуса. Где семейное кольцо не тяжелит палец, не сдавливает его. Где она по-настоящему счастлива, открыта новым эмоциям, людям, событиям. Жизни в целом, которой её беспощадно лишали с самого детства. Пример друга, точнее, бывшего объекта первой искренней симпатии, наглядно показал, как это важно — отстаивать своё мнение, иметь право голоса и шанс освободиться от оков. Со стороны могло показаться, что полученная им свобода — ничтожно мала. Но это начало для чего-то большего. И девушке тоже хотелось сделать первый уверенный глоток свободы, набраться смелости и доказать матери, что она — не бездушная машина. Что эмоции — не слабость, а сила. И что личные желание — не крест статусу семьи.       Но пока такой нужной смелости не хватало. В глубине души ей не хотелось разочаровывать мать, которая столько для неё сделала. Поэтому каждая попытка начать этот непростой, но такой нужный, разговор ничем не заканчивалась. Слова застревали где-то в горле. Язык будто немел. А все заготовленные в голове фразы улетучивались. Руки потели. Ноги тряслись. Будто она хочет сообщить матери нечто ужасное и стыдиться этого. Но так нельзя. И девушка это понимала. Боролась с эмоциями, набиралась смелости после каждого разговора с другом. И, кажется, готова решиться. Именно сейчас, когда от них ничего не зависит. Когда они — просто заложники ситуации. Мать не сможет сослаться на что-либо, уйти от ответа. Потому что уходить некуда. — Мам, я бы хотела с тобой поговорить, — нервно перебирая пальцами, начала Кагами, пытаясь посмотреть на Томоэ. — Мы только это и делаем последние несколько минут, — раздражённо отозвалась женщина, понимая, что сегодня всё пошло не по её плану. — Да, но я бы хотела поговорить о кое-чём важном, — взгляд, наконец, удалось поднять, пусть и он вцепился в непроницаемые тёмные очки. — Если это не касается предстоящей встречи с семьёй Агрест, то мы можем поговорить об этом позже, — могло показаться, что женщина не испытывает никакого беспокойства, но мерные постукивания пальцами по собственной трости выдавали её с головой. — Мы всё равно уже опоздали. И неизвестно, когда сможем выбраться отсюда, — голос девушка стал звучать увереннее, что, видимо, и сыграло ключевую роль в решении матери. — Когда мы ещё сможем об этом поговорить, если не сейчас? — Хорошо, я тебя слушаю.       В эту секунду сложилось ощущение, что потоки воды вот-вот унесут её, так и не позволив начать разговор. Что голос неожиданно пропадёт. Забудутся все фразы и доводы. Испариться набранная с таким трудом уверенность и смелость. Но нет. Именно сейчас она была готова начать. Высказать всё, что накопилось. В надежде услышать понимание со стороны матери. Возможную гибкость. И гордость за смелость дочери в отстаивании своих желаний. — То, чего вы с месье Агрестом хотите от нас с Адрианом, никогда не будет, — голос еле слышно подрагивал, мгновениями сипел, но с каждым новым словом набирал силы, непоколебимость. — Мы не пара. И, пожалуй, никогда ей не были. Мы — всего лишь красивая картина, за которой нет ничего, кроме лжи. Мы с Адрианом не испытываем друг к другу чувств. А наши фальшивые якобы отношения мешают его настоящим. Поэтому, мама, я не хочу, чтобы ты думала обо мне и Адриане, как о паре. Это неуважение к моим чувствам, его чувствам и его настоящим отношениям.       Тишина затянулась, изредка нарушаемая шумом за окнами автомобиля. Казалось, эти слова заставили Томоэ задуматься. Но это была лишь видимость, потому что следующие слова безжалостно растоптали все надежды Кагами на понимание со стороны матери. Она не хотела слышать её, принимать её слова. Перед ней была картина идеальной жизни дочери, в которую не могло вписаться ничего, кроме намеченного. Всё прочее — мешающее, отдаляющее от идеала, помеха на пути к его достижению. — Скажи мне, что ты здесь видишь, Кагами? — Трость с филигранной точностью указала на палец с кольцом, которое не прекращая теребилось. — Это герб нашей семьи. А ты помнишь, что он означает? — Ответ был готов слететь с губ, но он последовал незамедлительно после вопроса. — Он означает, что каждый член семьи обязан следовать конкретным нормам поведения. И если ты отходишь от их соблюдения, то ты уже сама себе не хозяйка. А рабыня своих эмоций. Как ты можешь однажды стать достойным представителем нашей семьи, если ты — рабыня своих эмоций? — Опасения сбылись. И ничего не оставалось, кроме как растерять остатки смелости и прикусить язык. Потому что на это было нечего ответить. — Уверена, мы поняли друг друга. И больше никогда не вернёмся к этому разговору.       Внутри всё сжалось от осознания собственной беспомощности и нерешительности. На самом деле, можно и нужно было многое сказать матери. Продолжить идти на открытую конфронтацию, отстаивать себя. Показать, насколько эмоции важны. Доказать, что не каждый становится их рабом. Но ни единой мысли не приходило в голову. Будто их не было. Но это не так. Они были. Просто не могли стать острым словом. Настоящим оружием. Потому что сама девушка ещё не была готова к этому. Ей предстояло ещё многое пройти, узнать и возвыситься над этим, прежде чем вступить в этот неравный бой с собственной матерью. Или же, с самой собой. — Кагами? — Да, мама.

***

      Впервые за долгие недели в Лондоне неожиданно засияло солнце. Казалось, что этот факт никак не повлиял на привычную жизнь горожан. Но люди стали активно выходить на улицы, открываться навстречу лучам и улыбаться. Кто-то мог бы назвать это даром богов. Но жители города точно знали, что это простое стечение обстоятельств, которым наслаждаться было одно удовольствие. Все вокруг покидали свои квартирки, строили планы прогулок на сегодняшний ясный день. Кто-то нёс корзину для пикника, кто-то не спеша прогуливался, подставляя лицо теплу. А кто-то стал заложником собственных обязанностей и надуманностей, что не давали возможности покинуть жильё и наслаждаться погодой.       В одной из многочисленных квартир сидел парень, наблюдая за происходящим из окна. Голос его матери терялся в шуме наводнивших голову мыслей, что уносили далеко отсюда. Туда, где он больше не заложник своего прошлого. Где семейные драмы больше не тяжелят душу, не сдавливают её. Где он по-настоящему счастлив, открыт новым эмоциям, людям, событиям. Жизни в целом, которой его беспощадно лишали — сперва отец, а позже — он сам. Пример новой знакомой, точнее, бывшей девушки кузена, наглядно показал, как это важно — отстаивать себя, иметь право быть услышанным и шанс освободиться от оков прошлого. Со стороны могло показаться, что полученная им когда-то свобода после смерти отца — ничтожно мала. Но это начало для чего-то большего. И парню хотелось сделать первый уверенный шаг навстречу новому, набраться смелости и доказать себе, что он — не злодей. Что жажда справедливости — не слабость, а сила. И что личные желание — не делают его самым ужасным человеком в мире.       Но пока такой нужной смелости не хватало. В глубине души ему не хотелось разочаровываться в себе, тот самом, которого он знает. Поэтому каждая попытка начать этот непростой, но такой нужный, процесс ничем не заканчивалась. Тело отказывалось слушаться. Ненависть застилала глаза, мешая думать с холодной головой. Слова не ложились на язык. Руки потели. Ноги тряслись. Будто он хочет сообщить миру нечто ужасное и стыдиться этого. Но так нельзя. И парень это понимал. Боролся с эмоциями, набирался смелости после каждого наблюдения за новой знакомой. И, кажется, готов решиться. Именно сейчас, когда он сам хозяин своей судьбы. Когда он — свободен от предрассудков. Мир не сможет его не услышать. Потому что у него не останется выбора. — Феликс, дорогой, у тебя всё хорошо? — Обеспокоенная Амели вошла в комнату сына, услышав странный шум. — Да, мам. Всё хорошо, как никогда, — его улыбка немного пугала женщину, заставляя приложить ладони к сердцу, убедившись, как же то гулко стучит. — Я, наконец, смогу добиться справедливости для нас. Я смогу быть услышанным. И теперь никто не сможет мне помешать. — Я знаю, что ты всегда примешь правильное решение. И как много для тебя значит наша семья, — Амели подошла ближе к сыну. — Но разве эти монстры способны тебя понять? — Им придётся, — брошь крепко закрепилась на рубашке, а после слов трансформации в комнате стоял уже Аргос. — Никто не в праве меня судить, не зная правды. — Но они будут, и ты это знаешь. Тем же хвалёным героям Парижа ничего не помешало сделать из тебя злодея. — Тогда они исчезнут.       В эту секунду сложилось ощущение, что настырно лезущее в окно солнце своими лучами испепеляет спину, так и не позволив двинуться в путь. Что внутренняя сила неожиданно пропадёт. Забудутся все фразы и доводы. Испариться взращенная смелость. Но нет. Именно сейчас он был готов начать. Высказать всё, что накопилось. Сделать то, что должен. В надежде оправдать себя, свои действия. Возможные последствия. И испытать долгожданную гордость за себя в отстаивании своих желаний. — Пришло время положить конец их попыткам контроля над людьми. Меня, тебя, мам, Адриана. Они хотят превратить нас всех в тех, в кого им пожелается. Но я освобожу этот мир от кукловодов. Докажу, насколько жизнь без них прекрасна. И мы все, наконец, будем свободны. Оправданы. Счастливы. Никто больше не посмеет навязывать нам свою правду. Потому что у нас будет наша. И никто не сможет в ней усомниться.       Тишина затянулась, отдавая ярким светом из окна, заставляя щуриться. Казалось, эти слова заставили Амели и самого Феликса по-настоящему задуматься над всем, что они пережили. И над тем, на что они идут. Амели — позволяя сыну свершить месть. Сам Феликс — свершая её. Но это была лишь видимость, потому что следующие слова беспрекословно уверили обоих, что иначе просто нельзя. Их не хотят слышать, принимать их слова. Считаться с ними. Уважать. Перед ними была картина идеальной жизни, которую у них безжалостно отняли. И которую они решительно собрались вернуть. А всё прочее — мелочи, мешающие жить, отдаляющее от идеала, помехи на пути к его достижению. — Феликс, что ты видишь? — Пальцы осторожно перехватили ладонь сына, дотрагиваясь до кольца. — Это нечто гораздо большее, чем просто фамильное украшение. Это символ нашей семьи. Нашей силы. Ты помнишь, что я тебе говорила? — Ответ был готов слететь с губ, но он последовал незамедлительно после вопроса. — Я говорила, что наш долг — сохранить всё самое дорогое и ценное для нас. И не дать кому-то воспользоваться этим. Тем более, украсть это у нас. И если кто-то посмеет помешать нам, то мы не будем сидеть, сложа руки. Мы вернём своё, чего бы это не стоило. — Уверенность крепла с каждым новым словом. И ничего не оставалось, кроме как собрать её и приготовиться к исполнению намеченного плана. Потому что это был единственный выход. — Уверена, ты всё сделаешь правильно. И нам больше никогда не придётся возвращаться к этому кошмару.       Внутри всё бурлило от осознания собственной силы и решительности. На самом деле, можно и нужно было давно это сделать, а не ждать лживых решений — пойти на открытую конфронтацию, отстаивать себя и интересы семьи. Показать, насколько они важны. Доказать, что никто не может им указывать. Тем более — обманывать их. План чётко выстроился в голове. Будто всегда там был. Но это не так. Он взращён на ненависти, подпитанной чувством справедливости. И, наконец, стал настоящим оружием. Потому что Феликс был готов, как никогда. Ему предстояло ещё многое пройти, узнать и возвыситься над этим, вступая в этот неравный бой с несправедливостью. Или же, с самим собой. — Удачи, дорогой. — Спасибо, мама.