История Милены

      Свободные люди не живут в неволе. Они медленно увядают, подобно тому, как тает снег, как поникают сорванные цветы, как исчезает последний лучик света. Стены душат, воруют жизнь, высасывают силу. Какой бы золотой не была клетка, она неизменно убивает. Медленно, но неотвратимо, если у них не хватает сил покончить с собой сразу.       Мне не нужно ни наркотика, ни медитации, чтобы вновь увидеть и вспомнить тот день во всех деталях. Страшная картина рождения и смерти сама всплывает перед глазами.       Милена, моя милая Милена, как ты была прекрасна во время ожидания своего первенца. Ребенка, которого я имел неосторожность тебе подарить. Изящная фигура стала мягкой и округлой, груди набухли и увеличились, а взгляд часто бывал теплым и загадочным.       Я помню, как одиноко ты сидела в кресле перед огромным иллюминатором, за которым было лишь безграничное черное пространство. Ты улыбалась своим мыслям, поглаживая большой живот, а космос в ответ молча созерцал мать и еще не родившееся дитя. Он знал все ваши тайны. Он видел тебя насквозь. Каждый раз, оставаясь наедине с самой собой, ты погружалась в мысли, которые были отделены от меня глухой стеной. Я мог бы ее с легкостью сломать, но по непонятной причине этого не делал. Тогда мне казалось, что и так знаю, о чем ты думаешь, но увы, это только казалось.       Я часто останавливался в дверях и наблюдал за безмятежной картиной жизни моих женщин. Ты так и не заговорила ни с одной из них, предпочитая одиночество и молчание. Даже Адель, которая была на сносях, забеременев от меня уже в шестой раз, опасалась приближаться к странной крейтонке. Ты была изгоем среди них. Белой вороной в обществе черных птиц. Мои женщины презирали тебя ровно настолько, насколько ты сама презирала их. Видели ли они в тебе конкурента или гордость была тому причиной, не знаю.       Мне нравились изменения, которые происходили в тебе. Что-то светящееся вдруг зажигалось на лице. Тогда мне не хотелось прикасаться к этому хрупкому нежному телу, не хотелось обладать им, потому как я боялся разрушить эту странную теплоту, доселе невиданную мною. Я начинал сомневаться, хочу ли я лицезреть тебя всегда такой или мечтаю о том, что ты станешь одной из нас, и отнятый ребенок еще на ступень приблизит нас к цели.       Тот день... День рождения нашего сына. Ты не хотела говорить никому, что время пришло. И если бы я и другие дграки не почувствовали, что что-то не так, то ты бы так и лежала, сжавшись комочком на жесткой кровати в маленькой комнатушке с серыми стенами.       Почему ты молчала? Хотела родить сама, в полном одиночестве без посторонней помощи? Чтобы ни я, ни кто-то другой не посмел притронуться к тебе в этот час? Или надеялась остаться с малышом чуть дольше, прежде чем его заберут? А может быть хотела передать ему что-то посредством своей магии? Если это так, то ты чуть не сделала роковую ошибку. Тогда наш сын не смог бы выжить в суровом обществе воинов-завоевателей. Он навсегда остался бы другим, и его ждала неминуемая смерть.       Я помню твое испуганное лицо, когда я и еще двое дграков вошли в комнату. Хрустальные слезинки брызнули из глаз. Ты буквально вжалась в стену, а губы беззвучно шевелились произнося одно единственное слово: «Нет!»       Рубашка и простынь оказались мокрыми от уже излившихся вод. Ты лишь подняла на меня глаза, когда я сел рядом, и отвернулась, вновь уткнувшись в подушку беззвучно рыдая.       Что-то кольнуло сердце. Странное чувство, незнакомое. Непозволительное в нашем мире. Сочувствие? Нет, наверняка что-то иное.       — Когда все закончится, ты будешь за это наказана, — недовольный таким поведением, грубо сказал я. — А теперь ляг на спину и раздвинь ноги.       Но ты сжала колени лишь плотнее. Как похоже на тебя прежнюю. Ты никогда не желала подчиняться и делала все по-своему. Делала так, чтобы очередной раз показать мне свое презрение.       Я не стал уговаривать дальше и довольно грубо развел бедра в стороны. Позади меня кто-то хмыкнул, и я едва сдержал накативший приступ ярости. Только этих гадких насмешек не хватало.       Внутренним взором я услышал сердцебиение плода и остался им весьма доволен. Четкое, ритмичное. Крепкий малыш. Мои гены определенно сильны в нем, и мне есть, чем гордиться. Со временем он станет настоящим воином. Осталось только проверить, как обстоят дела с открытием шейки. Не хотелось бы принимать роды здесь и сейчас. Без подготовки и не по ритуалу.       Ты инстинктивно хотела отползти выше, но я не позволил, ухватив за лежащую на груди руку. Кончики пальцев уперлись в головку нашего малыша.       — Сколько? — скрипучим голосом спросил один из дграков.       — Четыре пальца, — ответил я. — Думаю, можно забирать ее отсюда. Пока мы приготовимся, открытие будет уже полным.       Ты вдруг встрепенулась и быстро-быстро начала говорить:       — Амарант, пожалуйста, Амарант! Не отдавай им его! Не отдавай им меня, умоляю! — ты отчаянно схватилась за мое предплечье и каким-то безумным взглядом окинула стоящих у меня за спиной дграков. — Амарант, он же и твой тоже! Тебе мало того, что я твоя рабыня? Амарант, я сделаю все, что ты захочешь, только не отдавай им его. Не отдавай им нашего сына.       Тонкими пальцами ты сжала мою ладонь и вдруг принялась ее целовать. Ты, та самая гордая Милена, которая готова была умереть, но не дать прикоснуться к тебе. Мягкие губы целовали мои руки, а глаза словно заглядывали в душу. Чего ты хотела? Вызвать жалость у существа, которое не знает, что это такое?       — Прекрати, — холодно сказал я. На моем лице не дрогнуло ни единого мускула. Но где-то внутри, в области сердца, отчего-то стало очень больно. — Прекрати или я ударю тебя. Я не повторяю два раза. Ты же знаешь.       Ты повиновалась. Беспрекословно, почти мгновенно, чем сильно удивила. Но я не прислушался к этому тревожному звоночку, хотя стоило бы. Что-то внутри тебя вдруг оборвалось. Какая-то ниточка, соединяющая душу с этим миром. Ты вдруг стала безвольной куклой и почти повисла на руках моих товарищей, которые подняли тебя с кровати и, подхватив под руки, вывели в тускло освещенный коридор, ведущий в одну из специально отведенных для родов комнат. Я шел впереди, а вы за мной. Но даже спиной я чувствовал, как по твоим щекам текут слезы.       Я не мог обернуться. Я не мог поддержать тебя даже мысленно. Хотя мне и хотелось. Но ничего, ты сильная, ты справишься, думал я в тот момент. О, как же я заблуждался. Пережив гибель родной планеты, ты все-таки нашла способ покинуть своих мучителей.       Агамет и Диарель с безучастным выражением лица вели тебя. Им не было дела до того, что ты не принадлежишь к народу дграков. Не было дела, что ты стала особенной для меня. Перед ними была просто еще одна беременная женщина, готовая вот-вот родить. Им нужно побыстрее выполнить свою работу. Только и всего. Никаких эмоций.       Диарель — маг. Очень сильный и очень талантливый. Как только наш сын родится, Диарель проведет все обряды посвящения и разорвет все связи матери с ребенком. Искоренит из сознания этого маленького существа всю привязанность, которая успела возникнуть за время единства женщины и дитя. С Миленой это особо сложно. Она не дграк. Она воспитана в других традициях. И если для наших женщин новорожденное дитя — это просто маленький пищащий комочек который рос в их утробе, то для Милены ребенок — самое дорогое, что есть в жизни. Нужно ли осуждать наших женщин? Ведь они не знали другой жизни, не знали своих матерей и не умели любить. Им было навязано одно единственное мнение, которое они и считали самым верным. Так нужно ли их осуждать? Но ты осуждала.       Ты смотрела на моих женщин с презрением. Как на гадких проклятых богами созданий. Иногда я думал, что ты вот-вот плюнешь в их сторону. Ты смотрела с сожалением и считала их неполноценными, убогими, глупыми. Однажды с твоих губ сорвалось слово «потаскухи».       Теперь мне никогда не узнать, какой бы ты стала, если бы осталась вместе с нашим народом чуть дольше. Поначалу я думал, что ты смиришься, привыкнешь и со временем полюбишь этот суровый мир. Но сейчас я уверен, что ты бы никогда его не приняла.       Когда мы вошли в родовую, здесь было темно. Я отдал мысленный приказ, и яркий свет озарил серую комнату с металлическими стенами. Запах чистоты... Первое, что чувствуешь, когда заходишь сюда. Вдоль стен стояло несколько шкафчиков для смены одежды, моечная, чтобы вымыть руки, а с другой стороны столик для осмотра младенца и перевязки пуповины.       Я остановился и дождался, когда тебя введут. Поддерживаемая с двух сторон за руки, ты стояла и смотрела мне в глаза. И почему ты была так измождена? Те чувства, что захватили сознание, лишали сил? Остальные мои женщины оставались бодрыми во время родов. Или крейтонки более слабы? Я подошел и скоро стал развязывать тесемки твоей длинной серой рубахи. Когда она упала с плеч к моим ногам, я поднял ее и, отвернувшись от нагого тела, аккуратно сложил.       Обряд требовал, чтобы роженица была полностью обнажена. Ничто не должно стеснять ее. Даже талисманы и амулеты. Поэтому кулону с портретом семьи не место на шее. Когда я снимал его, твои губы исказила горькая усмешка. Почему? Одной рукой ты неловко прикрыла грудь, заметив, что на обнаженное тело уставилось сразу две пары глаз.       — Подаришь ее потом мне на одну ночь, а, Амарант? — нахально спросил Диарель.       Мне вдруг стала противна его похоть. Но я подавил это чувство и твердо сказал нет.       Тот взгляд... До скончания веков я не забуду тот умоляющий взгляд, который ты бросила на меня, когда тебя укладывали на отполированный до блеска металлический стол для рожениц. Чего ты просила? На что надеялась? Я хотел бы изменить все, но что я мог? Лишь сделать вид, что не заметил, как умоляюще ты смотришь. Тебе было страшно. Очень страшно. Я всегда старался ограждать тебя от остальных мужчин, но не в этот раз. Сейчас все должно пройти согласно ритуалу. Я приму ребенка. Диарель заберет его к остальным детям. А потом все снова будет, как прежде. Ты будешь петь мне, будешь ублажать меня, будешь ненавидеть и боготворить.