История Милены

      Шум… Сейчас я слышал шум прибоя. Он наполнял меня, всплывал в памяти обрывками образов и звуков. Сети далеких воспоминаний опутывали разум, увлекая в небытие наяву. Я закрыл глаза, надеясь унять пронзительную боль в сердце, и позволил себе утонуть в прошлом. Прошлое… Оно неразрывно связывало меня с настоящим, управляя окружающей действительностью, и от его тяжелого бремени мне не избавиться.       Я слышал голос океана лишь однажды. Давно. Очень давно, когда был юн и еще не пресытился красотами дальних миров. Зеленоватые мутные волны с обрывками водорослей накатывали на грязно-золотистый песок. Лучи стоящего в зените солнца подсвечивали пенящиеся водные буруны, отчего те казались сделанными из живого изумрудного стекла. И если бы не многоголосый хор птиц, почуявших добычу, то быть может я лег бы на мокрый песок и наслаждался монотонным усыпляющим шумом и мощью океана. Было жарко. Солнце покоренного, слабого мира нещадно палило, и мне хотелось раздеться. Хотелось снять с себя все и почувствовать, как пальцы утопают в иле, смешанном с грязновато-зеленым песком, но дграк, находящийся на боевом задании, не может позволить себе подобной роскоши.       Я перешагнул через лежащего вниз лицом мужчину, в мокрых длинных волосах которого застряли водоросли. Он не пошевелился, чтобы вытащить их, потому что был мертв. Несколькими минутами ранее я добил его, вонзив прямо между лопатками острие клинка. Лезвие неприятно царапнуло кость, и спустя несколько секунд мужчина затих. Его стоны больше не мешали созерцать безбрежный океан, уходящий за горизонт.       Здесь больше нечего было делать. Я нехотя оторвал взгляд от завораживающего океанского прибоя и с отвращением оглядел песчаную косу, усеянную мертвыми телами. Существа, которые были так похожи на нас, лежали на берегу в нелепых позах. Зря их предки пришли в этот мир. Тот, кто направил корабли космических странников к планете, был либо глупцом, либо злодеем. Неужели он не знал, какая участь ожидает этих людей? Или светлые Боги надеются, что однажды здесь снова все зажжется яркими красками? Сомневаюсь, что так случится когда-либо. На планетах, захваченных дграками, никогда еще не возрождалась жизнь.       Я не любил мертвых. Плоть, которую покинула душа, — зрелище нелицеприятное и бесполезное. Искореженные от боли лица, вывернутые наизнанку органы. В этом не было ни красоты, ни эстетичности. Ведь смерть не может быть красивой в принципе. Смерть не может быть красивой… И твоя смерть, Милена, была ужасной. Я пытался схватить руками твою душу и вернуть ее назад в хрупкое прекрасное тело, но пальцы поймали лишь воздух. Ты ушла… Ушла от меня навсегда.       Веки задрожали, и я распахнул их, но видение прошлого не померкло. Пенящиеся океанские воды то принимали в свои объятия, то снова отступали прочь от павших воинов с планеты, названия которой я даже не потрудился узнать. Эти люди до последнего защищали отступающие в глубины корабли, которые пытались спасти женщин и детей в подводных городах, и все как один сложили головы на этой песчаной косе.       Сейчас, как и тогда, на моих руках была кровь. Темная. Она запачкала ладони до самого запястья. Полузасохшие бурые струйки словно намертво впитались в линии на коже. Капли крови — частичка чьей-то былой жизни. Это все, что напоминало о существах, населявших зеленый, некогда цветущий мир. Это все, что сейчас напоминало о тебе, моя милая Милена… Я опустил ладони в мутную воду и с остервенением принялся их отмывать, чувствуя соленые брызги на лице. Я отмывал их и тогда, под струей холодной безжизненной влаги, текущей из крана, спиной ощущая, как на родовом столе догорает, оставляя после себя лишь серый пепел, тело женщины, принадлежащей мне и одновременно не принадлежащей никому. И как и тогда, сейчас я чувствовал что-то соленое, текущее по щекам.       Я не помнил, как вышел из родовой, и, не замечая ничего вокруг, побрел туда, куда несли меня ноги. Куда? Не знаю. Сейчас это не имело значения, ведь в каком направлении ни пойти, везде будут одни и те же пустые коридоры с серыми металлическими стенами и квадратными дверными проемами в них. Но внутри меня больше не существовало стен, там пенился и бурлил безбрежный штормовой океан, над которым многоголосым эхом разлетались твои последние слова: «Будь счастлив, Амарант!.. Будь счастлив…»       Какое мне дело до твоего счастья, Милена! Что я буду делать с этим чувством в мире, где за него принимают иллюзорное право жить и обладать рангами и правами, уничтожая соперников? Как быть счастливым, когда черные тучи клубятся в душе и молнии ярости выжигают все изнутри? Откуда взяться этому ощущению, если я ненавижу? Я ненавижу тебя, Милена. Ненавижу за то, что ты оказалась сильнее, чем я предполагал, ведь вместо того, чтобы сломаться самой, ты сломала что-то у меня внутри.       Зачем ты вторглась в мир моей души? В мир камня и льда, где дышат не воздухом, а отравленным чадящим дымом. Зачем ты осветила темноту внутри и повела за собой? Зачем показала прекрасный хрустальный сад, который цвел внутри твоего сердца? Я не был готов увидеть его. Твоя душа напугала меня своей красотой. Искрящиеся на солнце прозрачные лепестки деревьев, цветы, на которых застыли хрустальные капельки росы. Я смотрел на это великолепие, а злоба и зависть медленно заполняли меня. Мне было непонятно, отчего здесь так прекрасно и почему внутри у меня лишь черные обожженные камни. Я прикоснулся к лепестку розы, и острый хрустальный край больно кольнул руку. Да, ты больно ранила мое сердце. Розы могут колоть, а солнечные лучи ослеплять, особенно тех, кто никогда не видел света. Та роза… Я замахнулся и ударил прямо по искрящемуся цветку. Ахах. Да! Прекрасно помню этот момент. Она со звоном рассыпалась на мелкие кусочки. Осколки лепестков упали к моим ногам, и я раздавил их тяжелым ботинком. Но этого было мало. Я ударял еще и еще. С ладони стекали капельки крови, но я не обращал внимания. Я разрушал твой мир. Я был груб и уже не мог остановиться. Я разбивал застывшие серебристые фонтаны, попирал ногами тянущиеся к солнцу головки маков и лилий. Я крушил до тех пор, пока от сада не осталась лишь усыпанная осколками голая равнина, на которой уже никогда не появятся всходы. Твоя смерть — моя вина. Я сам привел тебя к краю пропасти. И тебе ничего не оставалось, кроме как шагнуть вниз.       В коридоре я остановился и прижался лбом к одной из постылых серых стен, что окружали меня всю жизнь. Холод металла обжег кожу.       — Да будь ты проклята!!! Ненавижу тебя! Ненавижу всех вас! — я размахнулся и ударил кулаком по стене с такой силой, что на ней осталась вмятина. Раз. Другой. Боль в руке на минуту отрезвила. Что со мной? Что я делаю? Я дграк, существо, рожденное убивать. Почему смерть какой-то крейтонки сводит меня с ума? Позади раздался шорох, и я услышал легкие, будто бы кошачьи шаги. Вслед за этим тишину коридора огласил холодный, насмешливый голос.       — Браво, браво, Амарант! Какая сцена! Страдающий от потери женщины дграк. Ради того, чтобы увидеть такие вот картины отчаяния, я и стал наблюдателем. Ты случайно не плачешь? Не превратила ли крейтонка тебя в служителя светлых богов?       Я зажмурился. Слезы и правда текли по щекам, и только сейчас мне стало понятно это. Дграки не плачут. Даже в детстве я не проронил ни слезинки. Что же сейчас стало со мной? Отерев мокрые глаза, я резко обернулся. Передо мной, широко расставив ноги и слегка подавшись вперед, стоял Агамет. Высокий, очень худой. Переплетенные волосы падали на лицо. В мутных серых глазах поблескивали дурманные огоньки. Тонкие пальцы этого странного дграка сжимали трубку с никотинианом, от которой шел приторный сладковатый запах наркотика. Агамет явно закуривал не раз за последние несколько часов. Его покачивало, однако это не помешало ему следить за тем, что я делал. Он увидел меня в минуту слабости, которой я поддался, и теперь отчет обо мне как об отступнике, слабаке, офицере, опозорившем гордое имя дграк, пойдет наверх. Ярость в сердце вспыхнула с новой силой. Я нащупал рукой эфес меча. Нужно прикончить этого мерзавца, иначе он погубит меня.       Агамет равнодушно затянулся и выпустил мне прямо в лицо облачко сладковатого дыма.       — Не стоит, Амарант. Не ты первый и не ты последний желаешь меня убить, — его стеклянные глаза, не мигая смотрели на меня. — Тебе меня не одолеть, несмотря на все твое мастерство и на то, что я опьянен наркотиком. Если нападешь, то я непременно убью тебя. Подумай, стоит ли эта женщина жизни?       — Ты ведь все равно доложишь выше. А мне уже нечего терять.       — Убери руку с клинка и послушай, что я скажу, Амарант. Я дам один совет, который поможет тебе сохранить жизнь. Забудь о крейтонке! Не вспоминай даже о том, что она существовала на свете. Забудь о ее ребенке и не пытайся найти его. Забудь, иначе любовь к ней приведет тебя прямиком под трибунал.       Любовь? Что несет этот ополоумевший дграк? Или он хочет взвалить на меня вину за несуществующий проступок, который как минимум повлечет за собой понижение ранга. Не выйдет, Агамет. Я не любил Милену. И ты не сможешь это доказать. Я чист.       — Ложь! Я не испытывал к ней никаких чувств! — кажется, я почти выкрикнул это ему в лицо, так, что брызги слюны полетели во все стороны.       Агамет все так же насмешливо смотрел на меня. Ни один мускул не дрогнул на его лице.       — Ты считаешь меня слепцом? Можешь обманывать себя сколько угодно, Амарант, но меня тебе обмануть не удастся. Твои женщины… Они были первыми, кто заподозрил неладное. Я видел их доклад. И ты далеко зашел, надо сказать. Значит, крейтонка гладила тебя по волосам, как гладят домашнее животное, а ты заваливал ее подарками, которые она не принимала? Насиловал регулярно, но при этом скрывал и оберегал от посягательств других офицеров? Прятал то на корабле, то в своих комнатах, словно украл ее у кого-то? Что это, если не любовь? Своеобразная любовь существа, не умеющего любить в принципе. Ты лишь хотел обладать этой живой игрушкой и чувствовать, как она жалеет и ласкает тебя. Ответь мне, Амарант, зачем ты сжег тело? Почему не позволил отправить его туда же, куда отправляют прочую мертвую биоорганику?       — Она не заслужила этого. Она вообще не должна была умереть.       — А что она должна была делать? Радоваться каждой встрече с тобой? Наслаждаться тем, как нелюбимый мужчина касается ее? Ты мыслишь, как обычный тупой скот, который только и способен на то, чтобы насиловать и убивать. Любовь не рождается в неволе. Ее не породить принуждением и не завоевать подарками. Не вызвать насилием, которое ты почитаешь за наслаждение. Ведь каждый раз, когда ты оставлял в ней свое семя, она ненавидела тебя, стараясь потом смыть с себя частичку позора. Неужели крейтонка не открыла тебе глаза на происходящее?       — Откуда тебе знать, как было и что она чувствовала?       — Я знаю об этом больше, чем тебе кажется. И понимаю куда больше, чем большинство дграков. Ибо любил и сам. И любил не такой скотской любовью. Но я не виню тебя. Потому, что ты жертва системы. Тебя не научили, что значит любить.       Я поднял на Агамета взгляд. Вгляделся в это худое лицо, обрамленное темными волосами. В глубине его мутных белесых глаз проблеснула какая-то странная тоска.       — Ты нравишься мне, Амарант. Из тебя может выйти прекрасный офицер. Поэтому мне жаль, если тебя лишат привилегий или хуже того жизни. Прислушайся к моему совету. Забудь ее. К твоему сведению, совету тринадцати давно известно о твоем «особом» отношении к этой женщине. Ты слишком наивен, если полагаешь, что наверху находятся слепцы. Считай, что тебе повезло, когда она умерла. И ей повезло. Потому что после моего доклада ее бы забрали у тебя. Такая тяга к ребенку напугала даже Диареля, а он всякого повидал на своем веку. Твоя Милена пошла бы по солдатским рукам. Бесконечная череда мужчин и родов. Вот какая участь ждала Милену, и это в лучшем случае.       — А что ждет меня?       — Ничего. И не забудь поблагодарить за это Нор-Талена. Проблема устранилась сама собой. Эта женщина мертва и у нее больше нет власти над твоим разумом, поэтому я доложу, что ты вполне пригоден для дальнейшей службы. А смерть крейтонки станет для тебя уроком. Запомни, Амарант, любовь не живет в неволе. И это касается не только Милены. Ты и сам раб, хоть и не понимаешь этого. Все твое могущество — лишь иллюзия. Все, что ты считаешь своим, не принадлежит тебе. Даже тело и разум ты отдаешь для служения нашему Богу. Когда-нибудь ты это поймешь. Тогда так же, как и меня, тебя будут считать чокнутым и так же, как я, ты будешь находить утешение в наркотике. Прощай, Амарант.       Агамет развернулся на каблуках и неторопливо пошел прочь. Я долго смотрел ему вслед, осознавая слова, которые мне сказал этот странный человек. Тогда они показались мне безумными и лишь гораздо позже, будучи уже совершенно другим человеком, я осознал в полной мере, насколько был прав Агамет и от какой участи он меня спас.       Ноги сами привели меня в комнату Милены. Что я там хотел найти? Ведь у нее почти ничего не было. Только амулет на шее и шкатулка, в которую я никогда не заглядывал. Все остальные мои подарки оставались нетронутыми. Меня это не удивляло, ведь они были привезены с покоренных планет. Сами же дграки уже давно ничего не производили, кроме военной техники, да и ту изготавливали рабы. А о предметах искусства, таких, как картины, написанные рукой мастеров моего народа, я никогда не слышал и нигде не читал.       Когда я вошел в комнату, сердце сжалось еще больнее. Я сел в кресло, в котором обычно сидел, наблюдая, как ты пристально смотришь на меня. Твой взгляд всегда завораживал. Вызов, боль и одновременно жалость. Я прикрыл глаза. Мне казалось, что рядом прошуршало твое платье и мягким голосом ты сказала:       — Устал? Неужели уничтожать миры так сложно, дорогой? Или ты устал принимать роды от своей очередной жены? А может быть, зрелище казни подчиненного было утомительным?       Как всегда, колкая и злая шутка. О, как я их любил. Как я любил эту злость и сарказм.       И снова я слышу твой голос. Он изменился. В нем слышится страх.       — Я беременна, Амарант.       В тот день ты лежала вместе со мной в одной постели. Почему-то тебе нравилось оставаться после того, как мы заканчивали любить друг друга. Другие мои женщины уходили. А ты тихо лежала на краю постели. Сейчас я понимаю, чего ты хотела. Чтобы я обнял тебя, поблагодарил, а может быть, пожалел, но я так ни разу этого не сделал. Я помню грусть в твоих глазах и болезненный огонек, когда я равнодушно сказал: «И что? Когда-то это же должно было произойти».       — Ты прав. Ничего.       Эти слова сейчас эхом звучали в моей голове. Каким тоном ты это произнесла. Глупец. Почему я ничего не понимал тогда. А может быть, понимал, но боялся признаться в этом самому себе.       Я приоткрыл глаза, и мой взгляд упал сложенный вчетверо маленький листок, лежащий на столике. Желтоватая бумага. Словно вырвана из записной книги, которые использовали раньше. Уголки листка замяты, и у меня сложилось впечатление, что письмо кто-то читал. Я потянулся к посланию и задержал руку над ним. Да. Так и есть. Ладонь пронзили тысячи электрических импульсов, а перед глазами встал образ. Гуррон. Это его аура. Так Агамет следил за мной не в одиночку? Есть еще соглядатаи. Возможно, не один. Но это потом. С возникшей проблемой разберемся позже. А сейчас письмо, которое завораживало меня.       Отчего-то перехватило дыхание. Я осторожно взял записку. Всего два предложения написанных странными письменами. Я уже видел их прежде. Милена выводила точно такие же пальчиком на стекле иллюминатора. Когда я спросил о том, что она написала, заинтересованный тем, как буквы словно горят на прозрачной поверхности, Милена улыбнулась одними глазами.       — Боюсь, тебе не понравится то, что тут написано.       — А все-таки? Я хочу знать, на каком языке и что тут написано.       — Это один из диалектов кхонского. В храме мы писали в основном на нем. А слова — цитата из трактата Игора. «Ищи там, где любовь превратилась в желание обладать. Ищи там, где засеял поле, вспаханное для другого».       — И что это значит?       — Это значит, что тебе придется отгадать загадку.       — Я не люблю загадок. Я привык получать прямые ответы на свои вопросы. Даже если для этого придется применить силу.       — Применяй. Только сможешь ли сделать это сейчас, когда я ношу под сердцем твоего сына? — ты снова улыбнулась лишь одними глазами и пошла прочь, придерживая руками округлившийся живот и даже не оглянувшись. А я так и не посмел последовать за тобой.       А я ведь успел позабыть о той загадке. И как эти странные слова связаны со смертью Милены? Это же не имеет никакого смысла. Особенно сейчас.       «Ищи там, где любовь превратилась в желание обладать. Ищи там, где засеял поле, вспаханное для другого». Где это место? В зале? Я так часто желал тебя там, когда смотрел то на тебя, то на мерцающие в космосе звезды. И так часто вопреки всем правилам брал именно там, чтобы безмолвный космос был свидетелем того, что я делал.       Я не был сентиментальным, но то, что лежало там, еще больнее кольнуло мое сердце. Тонкий стилет с гравировкой. Интересно, как я пропустил его. Ведь ты могла пустить его в ход в любой момент. Нет, не против меня. Ты могла бы убить себя. Но откуда он взялся? Может быть, кто-то из моих других женщин сделал тебе такой подарок в надежде избавиться. Я достал и положил на стол маленький перламутровый камушек. На одной из его сторон была гравировка на твоем родном языке. Маленький холщовый мешочек, а в нем горстка земли. Земли с твоей родной планеты?       На самом дне лежал дневник, на котором красивым почерком было написано «Амаранту». Удивленный, я открыл его. Даже сейчас я могу повторить слово в слово все, что там написано.