honey whiskey

      Комната кажется бесконечной и безграничной из-за ползучей полутьмы и неравномерного освещения. Красные блики ползут по потолку и полу, свет мельтешит и теряется в толпе.              Минхо сидит на диване, чуть отставленном от стены, и пытается осознать себя в пространстве. Он не обкурен, как те двое, что в облипку заняли соседнее кресло, и не пьян, как сбившиеся в центре люди, танцующие под монотонный бит. Минхо просто очень устал. И, если уж быть откровенным, он не понимает, что здесь делает.              Он с самого начала не хотел приходить, хотя Чан пояснил, что это вечер «для своих»: для друзей из стаффа, для друзей из другой жизни и близких. В планах — снять дом за городом, поболтать, расслабиться. Несанкционированный междусобойчик, который не имеет ничего общего с компанией, корпоративами и бумажными запретами. Короче, как обычно. Но Минхо прекрасно знает, чем заканчиваются подобные вечера.              Начало всегда выглядит очень цивильно: все немного пьют и обсуждают вопросы, похожие на рабочие — а Минхо рабочие вопросы уже всю глотку перегрызли. Потом начинают пить чуть больше, и диалог оживляется, а откуда-то появляются новые лица, обозначенные как «плюс один». Затем кто-нибудь начинает спрашивать про музыку, и Чан с другом врубают колонки. Чанбин тянется к управлению, менеджеры шарят по дому в поисках светоаппаратуры, а парни из стаффа толкают мебель ближе к стенам.              Свет приглушают, и люди начинают смелеть.              Те, кто посмекалистей, понимают, что пора валить. А неудачники вроде Минхо, ставшие заложниками друзей, вынуждены жаться по диванам и смотреть, как комнату начинает наполнять запах тлеющей травки. Ничего серьезней менеджеры не допускают, но это — святое. И они первыми же тянут руки к пакетикам на вакуумной стяжке, потому что заебались и потому что им тоже надо отдохнуть.              Девушки снимают обувь на высоком каблуке и сваливают ее в прихожей. Они босыми ногами мельтешат по мягким коврам, громко смеются, обнимаются и начинают петь. К ним приливает народ, и центр комнаты оказывается полным музыки и плавных тел.              Минхо думает, что это даже красиво.              Большинство из них знает, как правильно двигаться, и они не мыслят над движениями, а просто находят в себе чувство равновесия с музыкой. Те, кто по-прежнему поет, хрипят и все же попадают в ноты — это привилегия профессиональных певцов.              Минхо не хочет к ним присоединяться. Он посидит еще немного и уйдет.              — Скучаешь? — Чан протягивает ему стакан с виски, почти переливающимся за края.              Минхо благодарно принимает стакан и шатко ставит его на подлокотник. Чан садится рядом с Минхо, покачивая в своем бокале что-то подозрительно похожее на виноградный сок.              Чан не особо пьет после пары неловких ситуаций из разряда Чан и задница в вазоне, Чан и бассейн, Чан и дерево и «помогите мне спуститься, я застрял». Иногда Минхо припоминает ему ситуацию, произошедшую еще пару лет назад, когда Чан на пьяную голову купил шесть билетов в Австралию — и все на один самолет. Благо, менеджер успел поймать его до того, как Чан вызвал такси и уехал в аэропорт ждать свой декабрьский рейс посреди ноября.              Это было давно, но Чан настороженно соблюдает бдительность даже сейчас, когда любой готов сорваться с места и остановить его. Наверное, потому, что с каждой минутой этих людей становится все меньше.              — Твои друзья пытаются переместить весь бар в бассейн, — усмехается Чан, приподнимая бровь, и косится на Минхо.              — И я не собираюсь их останавливать, — Минхо наконец-то притрагивается к стакану.              — Я думал, у нас, ну, плюс один. Знаешь, это то, что больше нуля, но меньше двойки.              — Запиши второго на счет Джисона, — Минхо отмахивается. Он понимает, зачем следят за количеством гостей, но в последнее время Чан начинает слишком душнить и его присутствие близится к тонкой грани раздражения.              — Он никого не привел?              — Он никогда никого не приводит.              — Мне казалось, сегодня должен, — растерянно выдавливает Чан и тут же прикусывает язык, ловя непонимающий взгляд Минхо. — Эм, ладно. Эм, да. Я, пожалуй, пойду, — он отскребывает себя с дивана и снова пропадает в толпе.              Минхо делает глоток.              Он пытается понять, о чем говорил Чан, но понимание не приходит, потому что сам Джисон точно никого не упоминал.              Минхо всматривается в толпу, пытаясь выискать Джисона. Вставать не хочется. Диван слишком мягкий, и Минхо уже ощущает себя единым с ним целым. Он потягивает виски — холодный, даже немного чересчур. Льдинки звенят о грани стакана, и Минхо кажется, что он слышит их звон где-то вдалеке.              Его взгляд находит Чанбина, который стоит за диджейской стойкой и кричит на какого-то парня, что-то ему поясняет, но не зло. Просто в таком шуме ни черта не слышно.              Феликс стоит в углу на другом краю комнаты — там, где распахиваются двери, ведущие на балкон. Он немного хмур. Говорит о чем-то с девчонками из стаффа-постоянника и с двумя чановскими протеже. Будто тоже что-то объясняет. Потом кто-то отвешивает шутку, и Феликс расслабляется. Смеется. Минхо теряет к нему интерес.              — Не видел Сынмина? — сзади, почти к самому уху, наклоняется Чонин, а потом обходит диван и смотрит на Минхо уже спереди.              Немного рассеяно.              Минхо понимает, что Чонин только что попробовал нечто новое, но спрашивать его об этом — не забота Минхо. Он допивает стакан почти до конца.              — Ну так что, видел его? — вновь спрашивает Чонин.              — Кого его? — Минхо становится неприятно от собственного желания сделать пакость и потрепать чужие нервы. Он же с первого раза все расслышал.              — Сынмина, — Чонин отвечает немного дергано.              — Он у бассейна. Наверное, помогает моим победить бутылки без открывашек.              — Понял, — отчеканивает Чонин и пробирается сквозь толпу к лестнице.              Минхо закатывает глаза, прикрывает их и откидывается на спинку, запрокинув голову.              Ждет.              Музыка становится будто немного тише, хотя Чанбин никогда не убавляет звук. Минхо снова слышит шелест льда. Слышит смех, разговоры, невнятное пение. Слышит плеск воды, доносящийся снизу, и ликующие восклики: наверное, Чонин и Сынмин опять сбросили кого-нибудь в бассейн. Хорошо, что на этот раз этим кем-то не стал Минхо.              Он слышит скрип начищенного до блеска паркета, слышит шелест тканей, скользящих по нему. Щелчок пробки, лопающиеся пузырьки шампанского, взрыв хлопушки с конфетти. Звуки, прежде приглушенные, становятся четче.              И все вокруг делается неуютным.              Минхо открывает глаза и видит белый потолок. Прямо над Минхо — серое пятно с опавшей побелкой. Кто-то попал пробкой в потолок, но это было еще час назад. Минхо сосредотачивается на пятне. Так спокойней.              Лед снова звучит.              Минхо думает о Джисоне.              Без конкретных мыслей, абстрактно. Типа, вот Джисон, и он где-то есть.              Джисон есть и это хорошо.              И вообще все хорошо.              Минхо не помнит, когда он в последний раз ссорился с родителями. Не помнит, когда друзья в последний раз упрекали его за то, что он им мало пишет. Не потому, что он стал писать больше, а потому, что такой темп общения теперь подходит им всем. У кого-то даже семья, а это уже нихуево.              Иногда Минхо думает о будущем и о том, что у него это самое «нихуево» тоже будет. Но не сейчас. Сейчас ему достаточно и обычного «хорошо».              Когда расписание не душит, когда новый контракт слегка ослабил поводок, когда Минхо привык ко вниманию и к тому, что себя нужно держать в руках.              Раньше с этим было тяжелее. И, наверное, Минхо до конца осознал серьезность той ситуации, в которой он оказался, лишь год спустя после дебюта.              У него забрали имя. Попытались отнять и все остальное, но Минхо не дался. А многие ломаются. Минхо в последнее время довольно часто размышляет о том, какой Чонин сильный и все такое. Потому что он влип в это дело совсем мелким, потому что внимание и камеры его не изменили, не заставили повзрослеть раньше или застрять в детстве. Потому что он не превратился в того, кем должен быть, а остался собой.              Минхо не многим старше Чонина. Или того же Джисона. Или Феликса и Хенджина. Но он успел пожить, не будучи скованным обязательствами. Это немного отличает его.              Хотя Джисон, например, обязательств будто никогда не чувствовал. Не ощущал границ.              Наверное, поэтому у Минхо начались проблемы после их знакомства.              Он немного заразился от Джисона похуизмом, и те границы, которые Минхо когда-то тщательно выстраивал, начали смываться нахлынувшей волной чужого существования. Джисон не держал язык за зубами, не держал свои мысли при себе.       По крайней мере, так казалось. И Минхо хотелось быть немного похожим на него. Хотелось с того самого момента, когда Джисон после их первой встречи отыскал Минхо в раздевалке и прямо влепил ему «ахуеть, ты и вблизи красивый», а потом просто ушел. Минхо никогда бы не решился сказать что-то подобное без смущения малознакомому человеку. Еще и ругнуться при нем. Минхо не так воспитывали. Он везде искал подтекст, подвох, потому что в его окружении никто никогда не высказывал чистую мысль без примеси цензуры или легкой фальши.       Но Джисон подтекстами не баловался. Из-за этого между ним и Минхо сначала возникали недопонимания, затем Минхо научился вникать в его искренность. Сам к ней склонился, хотя ради безопасности и дружбы некоторыми искренностями пришлось пренебречь.              Да, со временем Джисон тоже приучил себя что-то недоговаривать. Но первое впечатление уже было произведено, и Минхо тогда начал изгрызать себя какими-то странными мыслями о Джисоне.              Чан сказал, что это все в голове. Кажется, он использовал строчку из какой-то песни, поэтому Минхо расхохотался — слишком уж пафосно Чан выглядел в тот момент. Чан вообще любит давать советы, а Минхо в такие минуты не может сдержать смех, потому что излишняя серьезность — это всегда смешно.              Не суть важно.              Важно то, что сейчас Минхо возвращается в те грызущие мысли. Они копошатся, сверля кости и обгладывая их, оставляя Минхо нагим.              Минхо не любит много думать о чувствах.              Сейчас он любит думать о сером пятне на потолке. Оно похоже на облако, как и все серые пятна. Или на кляксу, как и все облака.              Где-то гремит салют — не у них. Они такого шума стараются не устраивать. Или делают вид, потому что колонками по-прежнему дирижирует Чанбин.              Лед вновь звенит.              Минхо поднимает голову, садится прямо, снова разваливается на диване. Он скользит пальцем по кайме пустого стакана и переводит взгляд на танцующую толпу.              Людей становится все больше.              Новые лица. Знакомые.              Хенджин плавно двигается, отгоняя от себя духоту. Красиво, как и всегда. Иногда Минхо устает на такое смотреть, и эта самая усталость душит его неприятным раздражением.              Рядом с Хенджином — Джисон. Минхо делает вид, что замечает его вторым.              У Джисона влажные растрепанные волосы, и безрукавка насквозь, и с джинсов стекает вода, а бледные босые ступни четко ступают по полу, повторяя такт битов. Минхо догадывается, кто сегодня стал жертвоприношением для вечеринки и был сброшен в бассейн.              Джисон запрокидывает голову, его руки скользят вдоль Хенджина, но ладони не опускаются на его плечи, не касаются его запястий. Чертят абрисы в воздухе. Джисон зачесывает волосы назад, и капли воды падают с них, и Минхо замечает длинную серьгу — каффу, которую Джисон однажды стащил со съемок. Он частенько подкрадывает мелочь.              Серебряные цепочки переплетаются, когда Джисон резко ведет головой, и подвески — полумесяц и солнце — ударяются друг о друга. Тогда Минхо слышит звон и понимает, что не было никакого льда.              Джисон, словно чувствуя его взгляд, поворачивается к нему, и Хенджин тут же отступает. Теряется в шуме и, наверное, идет к Чанбину, но Минхо не улавливает эту периферическую мысль.              Он встречается с Джисоном взглядом, и ему начинает казаться, что Джисон танцует для него.       Джисон широко улыбается, почти ухмыляется, и Минхо обводит его взглядом. Руки Джисона то плавно, то слишком резко, но всегда выверено четко скользят в разреженном воздухе. Джисон изгибает туловище, изгибает шею, и его грудная клетка вздрагивает, когда он резко ведет плечами назад.              Минхо кажется, что Джисон все ближе. Что все дальше от толпы, и каждое движение он сопровождает маленьким шажком, стремящимся к Минхо.              Джисон улыбается.              Ему весело. Ему всегда было весело. А Минхо никогда не было смешно.              И сейчас он будто давит из себя ухмылку, притворяется, что сердце не бьется так быстро, так часто.              Все хорошо.              Джисон смотрит на Минхо, не дает отвести взгляд. У Джисона черные глаза. Черное сердце. Это все полумгла.              Минхо хочет встать, хочет уйти, но чувствует, будто проваливается куда-то вниз, сквозь диван, через пол и ниже, в неясную мутную глубь. Минхо не может пошевелиться.              Джисон устает улыбаться. Минхо смотрит на его губы. Сомкнутые, они вновь размыкаются, и Минхо воровато возвращает взгляд обратно к его глазам.              Черт.              Снова губы.              Джисон дышит через рот.              Взгляд в глаза.              Минхо тонет глубже, опирается руками на обивку. Слишком мягко. Он теряет опору. Чувствует жжение на кончиках покрасневших ушей.              Джисон что-то говорит, но Минхо не слышит его слов.              И тогда становится страшно.              Минхо должен уйти. Должен сбежать до того, как сделает то, о чем пожалеет.              Страх сковывает дыхание.              Джисон опять улыбается.              Он подходит слишком близко, и Минхо вжимается в спинку, и какие-то еще непридуманные слова застревают на кончике языка. Минхо вскидывает голову и видит склонившегося над ним Джисона.              Твою мать.              Джисон снова что-то говорит. На этот раз Минхо слышит его, но не улавливает смысла слов и кивает, потому что он согласен со всем, что произносит Джисон.              Джисон садится ему на колени, берет его лицо в ладони.              Блять.              Минхо задерживает дыхание. Джисон наклоняется совсем близко и целует его. Сначала верхнюю губу, долго. Отстраняется, и Минхо видит блеклый силуэт своего отражения в его глазах. Джисон снова касается его губ своими. Осторожно, плавно.              Минхо несмело отвечает. Ему кажется, что воздух становится гуще. Он с трудом отрывает руки от дивана и опускает ладони на спину Джисона. Она холодная из-за влажной одежды, и сам Джисон тоже ледяной. Сначала Минхо думает, что Джисон дрожит от холода, но после понимает, что эта дрожь лишь в его руках.              Она проходит, и Джисон кладет ладони под его затылок. Зарывается в волосы, пропускает пряди между пальцами. Минхо скользит по его спине, пробравшись руками под тяжелую от влаги ткань футболки.              Минхо ощущает, как Джисон толкается языком внутрь, и приоткрывает рот, окунаясь в волну ватного доверия к Джисону.              Все вокруг смыкается в небытие, и Джисон жмется к нему, а Минхо притягивает его ближе.              Черт.              Мысли распутываются, рассыпаются на редкие слова, которые Минхо не произнесет вслух. По крайней мере, не сейчас. Он утыкается кончиком языка в язык Джисона, и это ужасно странно, и ужасно хорошо, и Минхо давит на лопатки Джисона.              Время теряется в неясных ощущениях.              Джисон отстраняется и дышит Минхо в губы, а потом утыкается носом в щеку, и Минхо кажется, что он чувствует, как Джисон улыбается. Он замирает. Все вокруг — тоже.              — Закрой глаза, — зачем-то просит Джисон.              И страх возвращается.              Минхо боится, что Джисон сейчас уйдет. Боится того, что происходит рядом. Боится этих людей.              Но Джисон просит, и Минхо прикрывает глаза. Джисон целует его в кончик носа, в переносицу, в лоб, оставляет отпечаток тепла на скуле. Прижимается лбом ко лбу Минхо.              Останавливается. Словно чего-то ждет. Минхо обнимает его крепче. Джисон отстраняется, выпрямляется, и Минхо открывает глаза.              Ничего не изменилось.              Люди танцуют. Чанбин крутится у стойки. Хенджин, стоящий рядом с ним, бросает на Минхо короткий взгляд, но тут же его отводит. И в этом взгляде нет ничего. Ни страха, ни разочарования, ни угрозы.              Больше на них никто не смотрит.              Всем все равно.              Их никто не замечает.              Джисон улыбается — даже как-то кротко — и перекатывается с Минхо на диван. Сжимает руку Минхо, позволяет его голове упасть на плечо.              — Я не буду ничего говорить сейчас, — тихо бормочет Джисон. — Ты тоже мне пока ничего не говори.              Джисон поднимает их сцепленные руки, коротко целует тыл ладони Минхо и опускает обратно к себе на колени. Минхо смотрит на свою руку. Чувствует, как крепко Джисон ее сжимает, и нечто большое, страшное начинает скрежетать по ребрам.              Вот и все.              Провал.              Минхо ощущает, как слеза, скопившаяся в глазу, начинает течь ниже. Скатывается по щеке, по шее и куда-то за ворот футболки.              Все.              Он поднимает взгляд, смаргивает слезы. Видит, как парень из их стаффа целует главную вокалистку, и тут же меняет поле зрения. И понимает, почему всем наплевать.              Все хорошо.              Мимо стены проходит Чан. Коротко взглянув, он пропускает через себя волну едва заметного удивления, а потом исчезает в дверях. Есть дела поважней.              Минхо ежится. Думает об их диалоге.              — Джисон, — он аккуратно подбирает слова. — У тебя был очередной разговор с Чаном, который типа «по душам»?              — Ты про что?              — Он мне сегодня странным показался. Когда про тебя заговорил.              — Я ему попытался намекнуть на кое-что. Может, даже предупредить или типа того, — Джисону неловко. — Но ты же знаешь, Чан и намеки — такая себе идея. Он вечно все не так понимает.              Джисон немного ведет плечами, и Минхо поднимает голову. Глаза у Джисона по-прежнему черные, но теперь немного водянистые, бегающие. Минхо целует его. Встает с дивана, тянет Джисона на себя.              — Надо тебя переодеть, — Минхо заправляет влажную прядь ему за ухо, и на миг кажется, будто все как прежде, но Минхо понимает, что это не так. Он чувствует обязующе-ласковый взгляд Джисона, ковыряющий его нутро. Пытающийся содрать с Минхо кожу уже который год.              — Да, я эм… — Джисон коротко осматривает себя. — Я немного замерз. Думаю, надо будет отомстить Чонину.              — А Сынмин?              — Ну уж нет, — Джисон широко улыбается. — Я еще не сделал все, что хотел бы сделать при жизни, — его улыбка немного меркнет, и Минхо понимает, что Джисон задумался. Выжидает, надеясь снова поймать с ним связь, но у Джисона внутри сегодня все барахлит.              — Пойдем? — не выдерживает Минхо и тащит его прочь из этого места, к лестнице, к входной двери, к парковке.              Они уже стоят в пролете между этажами, когда Джисон застывает на ступень выше, поймав какую-то мысль и не решаясь спуститься вниз следом за Минхо. Луна и звезды вновь бьются гранями, звенят, и Минхо ловит сердцем отголоски этого звона. Джисон все еще растерян. Он смотрит на Минхо с заискивающим подозрением, и Минхо пытается вместить в себя осознание того, что теперь он может просто его поцеловать.              — Куда пойдем?              — Домой.              Джисон снова берет Минхо за руку и делает шаг вниз.