Лягушка в кипятке

      Ему на лицо швырнули осьминога. Тот щупальцами елозит, мнет щеки и нос, оттягивает уши и скользит по зубам. Руки на автомате тянутся, чтобы убрать головоногого с лица – и натыкаются на сухие горячие пальцы.       Перед глазами проступают полосы света, пробившегося сквозь ставни, которые разлиновали потолок как школьную тетрадь. Тихо, слышно только как гудит кондиционер в квартире над ними.       – Андрюх, ты чего? – Миша приподнимается на локтях, таращится полуслепо со сна.       Андрей сидит, прислонившись к стене – ошалелый, взъерошенный, будто не здесь вообще.       – Блять, приснится же такое… – хрипит он.       – Че снилось?       Он молчит, таращится куда-то в окно, трет подушечные отпечатки на щеках.       – Андрюх, ну ты чего?       В темноте поблескивают глаза тревожно, светятся белками.       – Мне приснилось, что ты умер.       Миша только тихо крякает.       – Да вот же я, здесь, смотри, – он хватает Андрея за ладонь и прижимает к своему затылку, – живехонек.       В ответ только согласное мычание.       Повисает тишина, Андрей не убирает руки с горшеневского затылка, чешет, как пса. От этой монотонной ласки Мишу снова начинает красть сон, уже мелькают обрывочные дремотные мысли, тянут за собой в отруб, темный, как слив в ванной. Сквозь это забытье он чувствует, как горячая щека вдруг жмется к плечу крепко-крепко – и снова просыпается.       Андрей дышит тяжело, как после подъема на девятый без лифта; и Миша чувствует через выпендрежный ортопедический матрас, как трепыхается его сердце.       – Андрюх, да здесь я, здесь… – все еще до странного неумело выходит нежничать друг с другом, колет где-то между ребер – то ли сентиментальность, то ли невралгия.       – Да знаю.       – Помер я-то хоть как? Эпически?..       – Хуически, Мих, – нервно откликаются с плеча.       – В перестрелке, там, или… – продолжает он невозмутимо.       – Волки сожрали, Миш. Не надо, пожалуйста, – голос надламывается, будто почти ушедший сон снова проекторным лучом светит на стену напротив.       А в голове его недвижимое тело на полу, такое до странного истощенное природой сна. Как не нынешний, с мягким животом, руками чуть рыхлыми, а будто двадцатилетний – сплошные локти да коленки. Голова так неестественно запрокинута, а глаза открыты. Холод снова заползает куда-то в грудину и сжимает сердце.       Миша выползает из-под него, Андрей все так же встревоженно смотрит – будто боится глаза закрыть, чтобы снова в том сне не оказаться.       – Никуда я от тебя не денусь, е-мое, смотри, – он щипает себя за щеки, хлопает по рукам.       – Понимаю, Мих. Просто, знаешь, бывают такие сны, реальные – пиздец. Просыпаешься как из ледяной воды выныриваешь: вроде вылез, а все равно холодно.       Миша лезет руками Андрею подмышки, смыкает ладони в замок за его спиной и тащит на себя. В противовес словам Князева, тот совсем не холодный – теплющий, как печка; без слов обнимает в ответ, бездумно шарит руками по хребту, пальцами перебирает позвонки, как четки. Андрею вспоминается, как мама баюкала его после страшных снов – только ничья смерть ему не снилась. Тогда пугал фантомас или голова профессора Доуэля – жуть, которая растворялась как сахар в кипятке, стоило только проснуться; а тут до мандража реальный страх, такой всепроникающий и парализующий. Боясь, что опять этим ступором скует, он разрывает Мишкины объятия и садится напротив, поджав под себя ноги. Несколько секунд они смотрят друг на друга попривыкшими к темноте глазами, а потом Андрей его целует.       Целует так отчаянно, что Миша попервой оторопевает и не отвечает. Дыхание со сна у обоих не свежее, но это не отторгает, через мгновение замешательства он целует в ответ, стараясь в каждое касание вложить свое «я здесь, я рядом, я с тобой». Мишку этим не до конца высказанным страхом облепляет, как металлом по гальванике. Он позволяет опрокинуть себя на постель, лежит, расхристанный – майка перекрутилась и задралась, обнажая мягкие бока. Андрея страх будто молодит, а может это уже Миху ведет от такой внезапной инициативы с нервяка – давно не было так, чтобы неспокойно, резко, чтобы Андрея колотило и трясло.       Миша хочет пошутить про то, что того возбуждают мертвые панки, но вовремя прикусывает язык – слишком откровенен сейчас Андрей в своем неприкрытом страхе потерять Мишку, почти так же откровенен, как в том перезревшем и долгожданном признании несколько лет назад – мол, люблю тебя, заебал, делай теперь что хочешь с этой информацией. Только тогда он находит, что ответить и в итоге оба ужираются в дугу на съемной андреевской хате и говорят, пока птицы за окном не начинают чирикать.       А сейчас Михе и сказать-то нечего – его роль в этом безумии одна.       Быть и позволить Андрею до конца удостовериться в том, что вот он, Мишка, живой, дышит шумно под его руками, гнется, мычит что-то невнятное. Андрей ложится на него – животом к животу, опирается на локти, слегка прихватывая отросшие Михины волосы. Тот ужалено шипит, дергает головой, чтобы высвободить отросшую седину.       – Ай, – возмущается он, переставая головой трясти, – шею защемило.       Ему утыкаются куда-то в шею и фырчат щекотно смехом.       – Старость – не радость, да, Миш, – тянет Андрей в самое ухо.       – На себя, блять, посмотри, – беззлобно бурчат в ответ.       Андрей только прихватывает зубами за щетинистый подбородок, смотрит, как Горшок недоуменно скашивает на него глаза.       – Старый и мой.       Миша чувствует себя распятой булавками бабочкой – шевелиться не хочется абсолютно, горячие руки на теле такие приятные и правильные, сжимают, тянут, давят. В рот лезет большой палец, скользит по протезированным зубам и давит на язык, оттягивает за край и опять – поцелуй такой мокрый-мокрый. Потом Андрей сползает по нему и садится на голени; тянет вниз нелепые полосатые штаны. Наклоняется, сухой рукой горячо держит у самого основания и бесшумно сплевывает – от губы тянется леска слюны – потом языком же размазывает. Миша не может смотреть на то, как слишком по-блядски Андрей смотрит на его член, будто сожрать хочет – и зажмуривается. Бедра рефлекторно дергаются, предусмотрительно удерживаемые Андреем, когда он наконец накрывает ртом Мишкин член. Это вторая попытка; первая, которая провалилась в первый месяц их случившихся отношений, была плотно похоронена в голове Андрея как незавершившиеся позорное мероприятие.       – Блядство… – лаисто раздается у изголовья.       Андрей только улыбается, не вытаскивая изо рта член. Помогает руками, подавляет рвотные позывы – Мишу только с каждого судорожного сокращения андреевского горла прошивает. Стоны, похожие уже на тихий вой, глушит его собственная рука, в которую он вцепился зубами, вторая ненавязчиво опускается на князевскую голову, не давит, только скребет где-то за ухом. С такого Миши уносит, с такого Миши мажет, с такого – растерявшего всю свою броню, плавящегося под его руками и языком. Собственный член уже давно разбил палатку в шортах-семейниках, хочется потереться хоть о что-нибудь, но положение не позволяет. Челюсть сводит, горло начинает неприятно саднить, но это приносит какое-то мазохистическое удовольствие.       – Ссука, – воет Миша, но ребро ладони, которое он прикусил превращает «эс» в шипящую жалостливую «ша».       От этой трогательной механической шепелявости в груди разливается что-то судорожно-кисловатое.       – Всё, уйди, я сейчас всё, – Мишка за волосы пытается Андрея от себя отлепить, но тот на удивление упрямо тянет голову в противоположную сторону и почти утыкается носом в щекотный седой горшеневский лобок.       Рука в его волосах ослабевает, под рукою живот напрягается – как стальные канаты перекручиваются. Миша давится своим протяжным тяжелым стоном, растекается по простыне. Гальванический ток подергивает мышцы хаотично и приятно, судорожит и затихает где-то в мозгу. Андрей выпрямляется, смотрит на него. Мишка ошарашенно таращится на него огромными глазами, смотрит, как андреевский кадык дергается в глоткé.       – Охуеть.       Разомлевший Миша сейчас – чистое восхищение. Он поднимается, наваливается на Андрея, скрючивается в сраного наутилуса и через штанину лезет рукой. Получается рвано и быстро, но для Андрея это последняя капля, он был уже на пределе, когда вязкая сперма скользнула вниз по горлу.       Миша под осоловелым взглядом Андрея вытирает руку о свою футболку и падает обратно.       – Ты мне после каждого кошмара отсасывать собрался? – хрипит он, не в силах поднять голову с подушки.       – Размечтался, – Андрей ложится рядом, упираясь затылком в сгиб Мишкиного локтя.       За окном таяли предрассветные сумерки девятнадцатого дня июльского месяца.