Лягушка в кипятке

      На лимонном кругляше упавшего фонарного света лежала его сумка с красками. Такими дорогими сердцу и просто дорогими, на которые зарабатывалось грузчиком, маляром и чертовым кровельщиком. А теперь к краскам не подобраться – придурок, взявшийся из неоткуда преграждал ему дорогу, явно понимая, что без сумки Андрей уходить не собирался.       – Ну че, Малевич, попался.       Точно не мент, потому что будь он ментом, уже ляпнул что-то вроде «Стоять, милиция!», да и менты в городе были явно поупитаннее – а этот тощий, как полвесла.       – Слышь, мужик, тебе че надо, а? Ты тип народный дружинник какой, что ли? Ну так я на этой улице больше не буду рисовать, давай мирно разойдемся!       – Какой я тебе дружинник, блин!       – А тогда кто?       – Дед Пихто, – зло выплюнули в ответ.       Долговязая фигура протопала наконец к сумке и поддела носком ботинка открытую пасть молнии.       – О, сколько у тебя тут добра.       Андрей только раздраженно жевал изнутри щеку, думая, как вылезти сухим из этой ситуации.       – Че тебе от меня надо, а? Денег хочешь? Или ментам сдать, чтобы благодарственную грамоту получить?       – Да нахер мне это все сдалось, – незнакомец отвлекся от изучения содержимого сумки.       – Тогда что? – Андрей уже начинал терять терпение. Чего этот мужик его мурыжит?       – Художества чтобы свои закрасил, вот чего хочу.       – Че, дохера блюститель чистоты? – как-то совершенно растерянно откликнулся Андрей.       – Блюститель, – съязвили в ответ, – а знаешь, почему? Иначе все это закрашивать придется мне завтра, а это долго, я уже из-за твоих каляк-маляк третий раз за неделю на репетицию своей группы опаздываю, мудила!       – Че? – вышло донельзя тупо.       – То. Я тут дворником пашу, то снежный наст этот сраный, блин, долбишь, то грязь по весне месишь, а тут ты еще со своей живописью, понимаешь, да?       Андрей уже несколько раз наблюдал, как его граффити оказывалось замазано в несколько слоев, едва просуществовав день или два. Для него те, кто боролись с его искусством были обезличенной серой массой в форме работников коммунальных служб, а тут на тебе, целый индивид, вполне себе отдельный.       – Знаешь, че? – незнакомец наклонился, застегнул сумку и закинул ее себе на плечо. – Хочешь вернуть себе свою торбу с красками – завтра, блин, в восемь на этом месте встречаемся, будешь этого упыря закрашивать вместе со мной, понял?       – Да пошел ты! – обида вскипала и пенилась в нем.       Он не мог кинуться на незнакомца и отобрать сумку – тут явно где-то бродили дежурные менты, и вряд ли незнакомец не выдаст причину их конфликта. Поэтому он стоял на месте, бессильно сжимая-разжимая кулаки.       Как он оказался в этом положении – черт знает. Обычно, он старался не ходить на покрас один, на шухере и подмоге всегда был Каспер, но сегодня у этого болвана весь день было жуткое похмелье после вчерашней попойки, и он мягко послал Андрюху нахер и тот, не решившись упустить внезапное вдохновение, поперся один. За что и поплатился.       Дотопав до дома, он как можно тише провернул ключ в замочной скважине. Отец был на дежурстве, но мама была дома, а спала она чутко. Бесшумно стащив кроссовки, он проследовал уже проверенным путем вдоль стены – так не скрипела ни одна половица – и закрыл за собой дверь в комнату.       Устало упав на свой диван, он уставился в потолок. Если он не вернет сумку, рисовать будет нечем – все, до последнего аэрозольного баллончика, осталось в ней. Он раздраженно завел будильник на семь часов и отвернулся к стене.       Без десяти минут восемь он стоял у последнего своего творения. За ночь Кочерыжка подсох, хоть и не дорисованный до конца, смотрелся вполне неплохо. Он с сожалением поглядывал на зубастую улыбку бестелесной башки и не заметил, как к нему подошел вчерашняя оглобля.       – Ну че, Олег Баскет, здорово, – он вполне добродушно протянул Андрею руку.       При дневном свете он оказался никаким не мужиком, а парнем примерно Андрюхиного возраста. Лохматым таким, с густыми бровями и глазами живыми-живыми. Андрей пожал его теплую и сухую руку и заметил, как во второй позвякивало ведерко с краской.       – Давай, за работу, а то мне еще стены белить в другом месте надо, до десяти хотелось бы успеть.       Не сказав больше ни слова, он вытащил из-за пазухи две широкие кисти, одну дал Андрею, а второй вооружился сам, обмакнув в краску блевотно-бежевого цвета.       – Подожди, – тормознул его Андрей. – Дай хоть последний раз взгляну на Кочерыжку.       – Кочерыжку? – хрюкнул тот. – А че сразу не Кочан?       Андрей только зло зыркнул на него.       – Ну че, нагляделся? Давай, замазывай своего Кочерыжку.       Первые несколько минут они возили кисточками по стене в полной тишине. Андрей втихую поглядывал на тощего субъекта, что так безжалостно закрашивал его художества. Устав от этой давящей на уши молчанки, он вбросил будто промежду прочим:       – Меня Андреем зовут, кстати.       – Миха, – лаконично ответили ему.       – Так что, знаешь про Олега Баскета?       – Ну знаю, – как-то недовольно скривился Миха.       – Чего скорчился, не нравится?       – Да херня какая-то бесформенная, как по мне. У тебя вот, гораздо круче рисунки.       – А чего тогда замазываешь, если у меня рисунки круче, чем у Баскета?       – Работа такая. Да и разве не в этом у вас смысл? Тип, нарисовал – закрасили, еще нарисовал – опять закрасили.       – Украл – выпил – в тюрьму, романтика! – отшутился Андрей.       Миха загоготал.       Они замазывали Кочерыжку еще с полчаса, разговаривая о MTV, Жюле Верне и новых кимрских кроссах. Когда ехидную голову было уже нельзя разглядеть, Миха отошел в сторону, критично осматривая свежезакрашенный квадрат; Андрей только тоскливо пялился на блестящую стену льняного цвета.       – Ну че ты?       – Че я, – расстроенно отозвался Андрей, – вот ты сказал, что в группе играешь?       – Это тут при чем? – напрягся Миха.       – А при том. Вот что бы ты чувствовал, если бы тебя заставили сжечь текст своей песни? Или гитаре струны повырывать, а?       – Это не одно и тоже, – резко оборвал его Миха.       – Ну да, конечно, у тебя это искусство, а я так, каракули рисую.       Андрюха насупился. Повисла тишина.       – Ты это, краски мне верни. И скажи, где твоя территория – чтобы я на тебя больше не нарвался.       В ответ на это, Миха вытащил из кармана ручку и дернул Андрея за ладонь на себя. На удивление, не захотелось выдернуть руку, наорать или предъявить за излишне фамильярное обращение, нет. Андрей только с интересом посматривал на Миху, который зажав во рту колпачок от ручки, что-то щекотно писал Андрею на ладони.       – Шмотри, – не выпуская колпачок изо рта, начал он, – на этом адреше наша реп-тошка. Приходи пошле обеда, отдам тебе твою шумку.       Он толкнул ручку в колпачок, продолжая зажимать его меж зубами – только сейчас Андрей заметил, что части передних ему не достает, и промазал. Скользнув по щеке, синяя паста оставила залихватский ус. Повинуясь какому-то внутреннему порыву, Андрей забрал у него ручку и осторожно вытащил изо рта колпачок. Закрыв, он покрепче надавил большим пальцем, чтобы поплотнее, и сунул ручку в передний карман Михиной куртки.       – У вас сегодня репетиция?       – Ага, – как-то завороженно ответил Миша.       – А остаться послушать можно?       – Спрашиваешь!       Михины глаза сразу загорелись от чужого интереса.       – Группа хоть как называется?       – «Контора».       – Хорошо, буду после обеда, – Андрей развернулся на пятках и зашагал в сторону проезжей части.       У поворота он обернулся – Миха как-то растерянно продолжал глядеть ему вслед.       – Знаешь, а название-то – говно!       Завидев, как Миха сорвался с места в его сторону, Андрей, хохоча, припустил вдоль по тротуару.